Новое начало

Уже через несколько недель молодая невеста готовилась стать женой. Служанки помогали принять ванну и одеться. Приносили кучу украшений, которые невеста обязательно примеряла поочередно. Флорис выглядела великолепно. Её свадебное платье было сшито из серебристо—белой ткани, напоминающей лунный свет. Длинные рукава из полупрозрачного кружева цвета слоновой кости. Лиф украшен тонкой вышивкой серебряной и жемчужной нитью. В центре лифа, над сердцем, расположен небольшой, но изысканный узор в виде пламени: это дань дому Таргариен. Юбка многослойная: нижний слой серебристо—белый шёлк, верхние слои—лёгкая полупрозрачная вуаль, которая колышется при каждом шаге, создавая эффект движения, будто за Флорис тянется шлейф тумана. Волосы Флорис уложены в сложную, но не перегруженную причёску: часть прядей свободно обрамляет лицо, остальные собраны в высокий узел, украшенный тонкими серебряными нитями, крошечными жемчужинами и серебряным венцом. Свадебные украшения идеально подходили под наряд и причёску. Серьги—длинные, изящные серебряные капли с жемчужинами, которые мягко покачиваются при движении. Тонкий браслет на правом запястье—из серебра, с гравировкой семейного девиза её дома. Кольцо—простое, но элегантное, с маленьким прозрачным камнем. Серебристые туфли, почти незаметные под длинной юбкой. Каблук небольшой, чтобы можно было уверенно пройти через всю церемонию и не устать на пиру. *** Двери Великой септы распахнулись, и на миг зал будто перестал дышать. Флорис шла по проходу не торопясь, но и без показной медлительности. В её шаге была спокойная уверенность: она не пыталась покорить зал, она просто принимала то, что сегодня её путь ведёт к алтарю. По обе стороны прохода стояли лорды и леди, но Флорис смотрела только вперёд, туда, где у алтаря неподвижно, словно высеченный из камня, стоял Эймонд. Его ало—чёрный наряд подчёркивал суровость облика: ни лишней позолоты, ни показного блеска, только строгий бархат, серебряная нить и дракон над сердцем. Когда Флорис подошла к ступеням алтаря, септон тихо произнес: — Кто ведёт эту невесту и вручает её дому Таргариен? Вперёд вышел отец Флорис, положил руку ей на плечо и твёрдо сказал: — Я веду её. Дом, из которого она родом, благословляет этот союз и доверяет её защиту и честь дому дракона. Септон склонил голову, принимая эти слова, и отступил, освобождая пространство между парой. — Взгляните друг на друга и произнесите обеты, — произнёс он. Флорис подняла взгляд на Эймонда. В этот миг в его единственном фиолетовом взгляде мелькнуло что-то, что она видела редко: не холодность, а напряжённое внимание, словно он хотел убедиться, что она действительно здесь и действительно хочет этого. Они заговорили почти одновременно, но не сговариваясь, будто заранее знали, что их клятвы совпадут: — Отец, Кузнец, Воин, Мать, Дева, Старица, Неведомый... Я-её, а она-моя. С этого дня и до конца моих дней. Голос Эймонда звучал ровно, без пафоса, но в нём была сталь, которую нельзя было не услышать. Флорис произнесла те же слова чуть тише, но с такой твёрдостью, что никто не посмел бы назвать её покорной. Септон кивнул, и рыцари Королевской Гвардии вынесли плащ дома Таргариен—тяжёлый, алый, с вышитым золотым трёхглавым драконом. — Теперь ты можешь накрыть невесту плащом и взять её под свою защиту, — сказал септон. Эймонд не колебался. Он взял плащ, расправил его и накинул на плечи Флорис одним уверенным движением. Когда ткань легла на её платье, контраст вышел поразительным: холодное серебро и тёплый алый цвет встретились, как встречаются луна и пламя. Флорис чуть наклонила голову в знак принятия, а Эймонд едва заметно кивнул, подтверждая: он берёт эту ответственность. Отец Флорис подал ленту, и септон произнёс торжественную формулу: — Да будет известно, что Эймонд из дома Таргариен и Флорис из дома Баратеон — одно сердце, одна плоть, одна душа. Будь проклят тот, кто попытается разлучить их. Руки пары соединили и обвили лентой. Флорис на мгновение сжала пальцы Эймонда, не сильно, но ощутимо. Он не отдёрнул руку, не ответил на давление, но и не отстранился. В этом молчании было больше слов, чем могли бы произнести сотни поэтов. Как только узел был завязан, септон отступил в сторону, давая место валирийскому жрецу. Тот приблизился, протянул кинжал с рукоятью из драконьего стекла и тихо произнёс несколько фраз на высоком валирийском. Эймонд принял клинок, сделал лёгкий надрез на своей ладони, затем передал его Флорис. Она повторила его движение, и они соединили ладони. Кровь смешалась, и в этом жесте было что‑то древнее и беспощадное: союз, скреплённый не только словами и лентами, но и плотью. Септон не произнёс ни слова во время этого обряда, но его молчание было почтительным. Он стоял в стороне, сложив руки, и следил за тем, чтобы ни один насмешливый шёпот не нарушил торжественности момента. Когда валирийский ритуал завершился, он снова вышел вперёд, будто возвращая церемонию под покровительство Семерых. — В глазах Семерых я ныне скрепляю эти две души, соединяя их как одно целое на вечные времена. Да будет их союз благословен, плодотворен и крепок, как сталь, закалённая в огне, — проговорил септон. Он поднял руки, благословил пару, легко коснулся их голов и отступил. — Да будет так, — произнёс он, и по его знаку в септе тихо зазвенели малые колокола. *** Свадебный пир развернулся в пиршественном зале Красного замка. Над столами горели сотни свечей, а на стенах развевались знамёна великих домов. Но в центре зала, на возвышении, сидели только двое: Эймонд и Флорис. Между ними не было ни суеты, ни излишней нежности, но было что‑то более прочное — спокойное понимание, что теперь они связаны не только клятвами, но и общим путём. Первый тост произнёс десница короля — длинный, пышный, полный хвалебных слов. Эймонд слушал его с терпеливым видом, не скрывая, что такие речи ему не по душе. Зато когда слово взял отец Флорис и коротко, по‑военному чётко сказал: «Пусть их союз будет таким же надёжным, как крепость, и таким же ясным, как утренний свет», Эймонд слегка наклонил голову в знак уважения. Потом начались дары. Подарки несли один за другим: ткани, драгоценности, редкие вина, мечи, щиты, даже миниатюрную модель дракона из серебра. Флорис благодарила каждого дарителя спокойно и вежливо, а Эймонд принимал дары с той же сдержанностью, с какой принимал любой долг — как нечто само собой разумеющееся, но не пустое. В какой‑то момент к их столу подошёл мужчина с небольшой шкатулкой. — От дома Таргариен, — произнёс он и открыл крышку. Внутри лежал тонкий серебряный браслет с крошечными рубинами, выложенными в виде языков пламени. Флорис посмотрела на Эймонда, будто спрашивая разрешения принять этот дар. Он едва заметно кивнул. Она надела браслет, и рубины вспыхнули в свете свечей, словно крошечные угольки. Позже, когда пир вошёл в ту весёлую, шумную стадию, когда лорды уже смелее отпускали шутки, а вино лилось свободнее, к Эймонду подошёл его брат и тихо сказал что‑то на ухо. Эймонд коротко усмехнулся — редкая, почти неуловимая улыбка, которая тут же исчезла, но Флорис успела её заметить. В тот миг она поняла: даже в этой пышной, чужой для него суете Эймонд остаётся собой, и именно это она в нём ценит. А потом наступил момент, которого все ждали: церемония постельного белья. Гости окружили пару, мужчины подхватили Флорис, женщины — Эймонда, и под смех, шутки и звонкие тосты их повели в покои. Эймонд шёл спокойно, без раздражения, будто принимал и эту традицию как часть долга. Флорис не опускала глаз, но в её взгляде мелькнула лёгкая улыбка: она знала, что за этими шуточными ритуалами скрывается нечто большее — начало их настоящей совместной жизни. *** Когда двери за ними закрылись и шум толпы стих, в покоях стало тихо. Флорис сняла серебряный венец и положила его на столик. Эймонд остановился у окна, глядя на огни Королевской Гавани. — Ты не жалеешь? — тихо спросила Флорис. Эймонд медленно повернулся к ней. — Нет, — коротко ответил он. — Я не из тех, кто жалеет о сделанном выборе. Флорис кивнула, будто услышала именно то, что хотела. Она подошла к нему, не спеша, и остановилась в шаге, глядя прямо в его единственный глаз. — Тогда мы справимся, — сказала она просто. И в этом «мы» было больше клятв, чем во всех обетах, произнесённых сегодня перед Семерыми и перед валирийскими богами.