Queen’s Gambit

Смерть одних — это жизнь других, но порой выжившие мертвее тех, кто ушёл.

— Сенека

Атмосфера в логове больше не была мирной — на её место пришла гробовая тишь. Она стала осязаемой, как толстый слой пыли на забытых вещах. За два года она научилась кричать голосами тех, кто не вернулся. В додзё было неестественно холодно. Бетон вытягивал остатки тепла из воздуха, а сквозняки, гуляющие по пустым коридорам логова, пробирали до костей. Но Леонардо этого не замечал. Его кожа покрылась мурашками, а дыхание вырывалось из груди едва заметным белым паром, но внутренний холод, поселившийся в нем два года назад, был куда более лютым. Он сидел в центре зала, застыв в идеальной позе для медитации, которую принимал тысячи раз. Спина прямая, ладони на коленях, дыхание — размеренное, выверенное до автоматизма. Но тело, отточенное годами дисциплины, больше не подчинялось разуму. Оно едва заметно вибрировало, подрагивая от невыносимой бренности каждого вдоха. Эта мелкая, позорная дрожь в кончиках пальцев выдавала его: мастер контроля больше не владел даже собственной оболочкой. Вместо привычного порядка в глубине зала теперь возвышался импровизированный алтарь. На нём, окруженная восковыми подтеками старых свечей, стояла фотография: четверо братьев, смеющихся… живых. Рядом, словно погребальные дары, покоились их вещи. Погнутый шест Бо, выцветшие красная, фиолетовая и оранжевая маски, пара надколотых саев... Эти предметы казались более реальными, чем сам Лео. Он не смотрел на алтарь — этот застывший миг счастья обжигал хуже раскаленного железа. Его взгляд был прикован к глубокой трещине в бетонном полу. Он смотрел в эту узкую черную пропасть так пристально, словно ждал, что сама пустота в ответ признает в нем своего. Угнетающая тишина в додзё была хрупкой, как тонкий лед. И этот лед разбила одна-единственная капля. Где-то в глубине коридоров логова прохудилась труба. Тяжелая, сорвавшаяся с высоты капля воды с металлическим «дзынь» ударилась о пустое ведро. Кап. Для лидера этот звук не был водой. Он прозвучал в его черепе как щелчок взрывателя. Последняя секунда на таймере детонатора, который Донателло не успел обезвредить. Тишина лопнула, пропуская внутрь ревущий, раскаленный хаос того дня — той, роковой миссии. Мир вокруг поплыл. Ледяной бетон под коленями сменился вибрирующим, плавящимся полом Технодрома. Воздух мгновенно стал густым от гари, выжигающей легкие, и металлического привкуса крови. Мечник видел перед собой не трещину в полу, а настоящий апокалипсис в миниатюре: вспышки выстрелов, скрежет кромсаемой стали и искаженные криком лица братьев. «Лео! Нам не справиться с этим! Их слишком много!» — сорванный, захлебывающийся крик Рафаэля ударил в уши. Темперамент сражался как демон, его саи мелькали в багровом мареве, но даже его ярости было мало против лавины Крэнгов. «Надо уходить, Лео! Это конец, шлюз сейчас закроется!» — голос Донни тонул в грохоте обрушивающихся конструкций. Брат пытался удержать панель управления, пока искры летели ему в лицо, превращая его расчетливый взгляд в маску отчаяния. Дым застилал глаза, сирена выла, оглушая, а за спинами братьев уже разрасталось ослепительное, ревущее солнце — ядро Технодрома шло вразнос. Лео рванулся к ним, готовый погибнуть в этом огне, лишь бы не оставаться одному, но чьи-то руки — неожиданно крепкие, стальные — вцепились в его плечи. Микеланджело. Младший смотрел на него снизу вверх через пелену гари. На его веснушчатом, беззаботном лице, всегда испачканном сажей или мукой, сейчас не было и тени страха. Только какая-то болезненная, трогательная улыбка, которой было не место в происходящем аду. Он сжал плечи лидера, заставляя того замереть на долю секунды, пока мир вокруг разлетался на атомы. «Люблю тебя, брат», — прошептал Майки. Это было сказано так просто и тихо, что фраза прорезала гул взрывов, словно молитва. И прежде чем Лео успел издать хоть звук, Майки с силой, рожденной из последнего акта любви, толкнул его назад. Лео повалился в узкий зев шлюза, и в ту же секунду тяжелая стальная плита герметизации рухнула вниз. Последнее, что он запомнил: яркая, по-детски искренняя улыбка Майки в исчезающей щели затвора. А потом — ослепительная белизна. Взрыв не просто уничтожил Технодром: он выжег это «люблю тебя» прямо на сетчатке Лео, превращая его выживание в вечную каторгу. Там, в этом огне, сгорели не просто ниндзя. Там сгорела его душа. Кап. Вторая капля ударилась о металл в настоящем. Лео дернулся в медитативной позе, его грудь вздымалась в рваном, паническом темпе. Пар от дыхания вырывался густыми толчками, а лицо, до этого напоминавшее маску мертвеца, исказилось. Одна-единственная слеза — тяжелая, жгучая, впитавшая в себя весь пепел катастрофы — медленно покатилась по его щеке. Она обжигала кожу, как след от поцелуя смерти. Эта слеза была его единственным ответом Майки. Его запоздалым, безмолвным криком, который застрял в горле два года назад.

Он не выжил.

Он просто опоздал умереть вместе с ними.

С того самого мгновения, когда Технодром превратился в пепел, в жизни Леонардо не было ни одного дня, ни единого часа, когда его не истязала бы одна и та же мысль, въевшаяся в подкорку ядовитой кислотой. «Это твоя вина. Ты провалился. Ты подвел их». Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел ту кнопку. Каждый раз, когда открывал — видел пустые комнаты братьев. Чувство вины стало его новой кожей, его единственным осязаемым смыслом существования. Он бесконечно прокручивал в голове сотни сценариев, сотни «если бы», в которых он остался, в которых он вытащил их, в которых он сгорел вместо них. Он должен был сделать всё, что было в его силах. Он должен был прыгнуть обратно в пламя. Он должен был не дать этому проклятому шлюзу закрыться, вцепиться в опускающийся металл и рвать его голыми руками, пока пальцы не превратятся в кровавое месиво. Но он просто… выжил. И эта жизнь теперь казалась ему самым тяжким преступлением, за которое он сам себя приговорил к вечному одиночеству в этом ледяном бетоне. Сухой шорох раздвижной двери сёдзи прорезал тишину додзё, словно треск разрываемой ткани. Леонардо вздрогнул. Его плечи мгновенно напряглись, а взгляд, всё еще затуманенный гарью того апокалипсиса, медленно сфокусировался на дверном проеме. Это была Венера. Она вошла бесшумно, едва касаясь босыми ступнями ледяного пола. В руках она несла тяжелый шерстяной плед — старый, с обтрепанными краями, один из тех, что когда-то согревали их во время общих посиделок у телевизора. Она не стала включать свет, позволяя лишь бледным отблескам из коридора очертить её силуэт и длинную голубую косу, перекинутую через плечо. Венера остановилась в паре шагов. Она видела ту самую влажную дорожку на его щеке, которую он не успел стереть, и пар, вырывающийся из его губ. Она видела алтарь за его спиной, который с каждым днем становился всё выше и мрачнее, забирая себе всё пространство зала. — Здесь стало слишком холодно, — тихо произнесла она. Её голос, спокойный и глубокий, подействовал на него как якорь, удерживающий на поверхности реальности. Леонардо не ответил. Он лишь на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь окончательно заглушить звон в ушах. Венера подошла ближе и, не дожидаясь разрешения, набросила плед на его подрагивающие плечи. Колючая шерсть коснулась его кожи, принося с собой почти забытое, болезненное ощущение физического уюта. Но Лео сидел неподвижно, боясь, что если он пошевелится, то этот хрупкий мост между его безумием и миром живых рухнет. Лео молчал, кутаясь в плед, и Венера, глядя на его затылок, внезапно почувствовала, как в её собственной груди зашевелился пепел того дня. Он думал, что он — единственный, кто стоял на руинах. Но Венера помнила всё. Она помнила ту крышу в трех кварталах от Технодрома, где они, вторая группа, должны были ждать сигнала. Сигнала, который так и не поступил. Вместо него пришел свет. Ослепительная, ядовито-белая вспышка на мгновение выжгла темноту, превратив ночь в фальшивый, страшный день. Венера видела, как этот свет отразился в огромных, расширенных зрачках Тали. Та замерла, так и не договорив фразу, и в её дрожащих глазах застыло отражение огненного гриба, расцветающего над горизонтом. Она не закричала. Она просто намертво зажала рот обеими ладонями, словно боялась, что её душа вырвется наружу вместе с первым вдохом. Венера видела, как Тали качнулась, теряя опору — её логичный, выверенный мир рассыпался на атомы, не оставив ни одной гипотезы, в которой Донни мог бы выжить. Потом пришел звук. Тяжелый, утробный рокот взрыва, от которого завибрировал бетон под их ногами, отдаваясь дрожью в самых костях. Лара... Её реакция была похожа на агонию. Она не просто упала на колени — она рухнула, словно подкошенная пулей, впиваясь пальцами в жесткий рубероид крыши. Из её груди вырвался крик, который Венера никогда не забудет: хриплый, надрывно-животный вой зверя, которому заживо вырезали сердце. Лара выкрикивала имя Рафа в пустое, затянутое дымом небо, пока её голос не превратился в сиплый хлыст, а кулаки не превратились в кровавое мясо от ударов о парапет. А за их спинами раздался плач Эми. Это был не просто плач — это был душераздирающий, детский визг абсолютного отчаяния. Самая младшая из них, она просто осела на землю, закрыв уши руками, пытаясь отгородиться от грохота, который навсегда лишил её Майки. Она качалась из стороны в сторону, захлебываясь слезами, и её маленькая фигурка казалась совсем крошечной на фоне пылающего горизонта, поглотившего их братьев. С того проклятого дня на Венеру обрушилась ответственность, способная раздавить любого. Она добровольно стала громоотводом для чужого отчаяния. У неё больше не было права закрыться в себе, не было права на тихую комнату и долгие слезы в подушку. Она была нужна — ежесекундно, каждой клеткой своего существа. Она помнила каждую бесконечную ночь в логове. Пока Лео чах в додзё, Венера превращалась в призрака, совершающего свой скорбный обход. Она заходила к Эми, когда та начинала кричать во сне, заглушая рыдания подушкой. Венера часами сидела на краю её кровати, гладила по голове и шептала колыбельные, пока дыхание младшей сестры не выравнивалось. Она заходила к Ларе, находила её в тренировочном зале, избивающую грушу до кровавых мозолей, и просто забирала у неё оружие, заставляя сесть и выпить воды, принимая на себя её ядовитую саркастичную ярость. Она часами сидела в лаборатории с Тали, которая могла замереть над чертежами на всю ночь, глядя в одну точку. Венера мягко закрывала её ноутбук и уводила спать, не давая разуму сестры окончательно перегореть. Но тяжелее всего было с ним. С Лео. Она видела, как он медленно превращается в тень. Она была единственной, кто рисковал заходить в его холодное додзё, кто приносил еду, к которой он едва прикасался, и кто напоминал ему, что у него всё еще есть пульс. Она не давала ему окончательно уйти в ту бездну, которую он так старательно культивировал. Венера чувствовала, как внутри неё, там, где когда-то билось живое и теплое сердце, теперь образовалась выжженная пустошь, заполненная чужим отчаянием. Она стала сосудом, в который сестры по капле сливали своё горе: Лара — свою ярость, Эми — свой детский ужас, Тали — свою ледяную безысходность. И Венера впитывала это, позволяя чужому горю разъедать свои собственные вены, лишь бы облегчить их ношу. Свои же чувства она замуровала за такой толстой стеной, что сама забыла, как они звучат. У неё не было права на траур. Не было права выйти в дождливую ночь, упасть лицом в грязь и выть до хрипоты, выплескивая ту черноту, что скопилась в легких. Она была позвоночником этого дома — единственной деталью, на которой всё еще держалась эта искалеченная конструкция. Венера знала: если она позволит себе хотя бы один глубокий вдох, если хотя бы одна трещина пробежит по её лицу, весь их мир, который она так мучительно склеивала собственной кровью и терпением, рухнет с оглушительным звоном. Каждую ночь, проверяя сестер, она чувствовала себя атлантом, чей скелет уже давно превратился в труху, но чья воля всё еще удерживает небо над головами тех, кого она любит. Её усталость была не в мышцах — она пробирала до костей. Это была тихая, изнуряющая пытка: быть светом для других, когда внутри тебя давно погасла последняя свеча. Венера глубоко вздохнула, заставляя внутреннюю дрожь утихнуть, и сделала шаг вперед. Её ладони, мозолистые от тренировок, но сохранившие удивительную мягкость, осторожно легли на плечи Леонардо поверх колючей шерсти. Она чуть ощутимо сжала их, отдавая крупицы тепла, которое по каплям собирала для него и сестер все эти два года. Лео не шелохнулся, но его дыхание на мгновение замерло. Это прикосновение служило единственным якорем, удерживающим его на плаву в сером тумане реальности. — Надо бы проверить систему отопления в этом крыле, — негромко произнесла она. Её голос прозвучал буднично и просто, разрезая гнетущую ауру смерти. — Скоро зима, а здесь уже сейчас можно хранить лед. Она намеренно не стала ждать ответа. Венера знала: сейчас он не сможет выдавить из себя ни слова, не обрушив стену, которую так старательно воздвиг вокруг своего горя. Она медленно убрала руки, и холод зала мгновенно лизнул её пальцы, возвращая их в привычное состояние озноба. — Я сделаю чай, — добавила она, уже направляясь к выходу. — Тебе нужно согреться. Венера размеренно шла по коридору, и каждый шаг отдавался гулким, сиротливым эхом. Она знала, что за её спиной остался мутант, который медленно превращается в тень от собственной боли, но сейчас... сейчас ей просто нужно было зажечь огонь под чайником. Это была единственная битва, исход которой она еще могла контролировать. Её появление заставило кухонных обитателей замереть. Эми вздрогнула так сильно, что задела ложкой край стола, и металлический звон на мгновение повис. Лара, чье лицо в полумраке казалось еще более угрюмым, тут же отвела глаза, изучая зазубрину на столешнице. Тали замерла, её пальцы, сжимавшие кружку, побелели, а губы плотно сомкнулись, запирая внутри слова, которые Венера не должна была услышать. — Почему вы не спите? — негромко спросила Вен, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. Она медленно прошла к плите, кожей чувствуя, как сестры переглядываются за её спиной. Это было не просто молчание — это была круговая порука. Они словно выстроили невидимый барьер, за который ей вход был временно закрыт. — Что-то случилось? — старшая обернулась, ища взгляд Тали. Тали сглотнула и заставила себя чуть расслабить плечи, хотя её взгляд всё еще оставался затравленным. — Нет, в-с-сё нормально, — голос Тали прозвучал слишком быстро, сорвавшись на высокой ноте. Её лицо было бледным как у статуи, и виновато улыбаясь, продолжила. — Мы просто… э-э-э… Обсуждали планы на завтра. Ничего особенного. Венера медленно кивнула, принимая ответ. Она видела их нервные, неловкие движения, то, как Эми прятала глаза, а Лара застыла в напряженной позе, но не стала придавать этому большого значения. В этом доме давно забыли, что такое настоящий покой: здесь каждый вздох был пропитан горечью, и странности в поведении сестер стали для неё печальной нормой. Она решила, что им просто нужно побыть одним и пережить очередной приступ тоски по братьям. Не став усугублять их неловкость расспросами, Венера сосредоточилась на заваривании чая. Её движения были четкими и ритмичными, приносящими ей самой подобие успокоения. Она ополоснула фарфоровый чайник горячей водой, насыпала травяные жемчужины и замерла на мгновение, вдыхая первый, тонкий аромат жасмина, который начал заполнять кухню, вытесняя запах сырости. Закончив ритуал, она аккуратно расставила чашки на деревянном подносе. — Долго не сидите, — тихо произнесла она, не оборачиваясь, и направилась к выходу. Венера шла по темному коридору обратно в додзё, и её шаги были почти неслышны. В руках она уверенно держала поднос, на котором едва заметно подрагивал чайный набор. Она не оглядывалась назад и не строила догадок. Сейчас её единственной целью было донести это тепло до Лео, который, как она верила, нуждался в глотке горячего чая и её присутствии больше, чем кто-либо другой. Привычный шорох раздвижной двери сёдзи снова возвестил о её возвращении. Бледный свет свечей на алтаре задрожал от малейшего дуновения воздуха. Девушка направилась к замершей фигуре лидера, неся с собой аромат жасмина и хрупкую надежду на спокойный разговор. Венера бесшумно опустилась на колени у низкого чайного столика, стоявшего поодаль от алтаря, и её движения в этой звенящей тишине напоминали отточенный танец. С привычным трепетом она принялась разливать Моли Лун Чжу: тонкая струйка горячего чая с глухим плеском наполняла фарфор, и над додзё поплыл густой, обволакивающий аромат, вступая в борьбу с запахом гари, всё еще стоявшим в легких Леонардо. Однако, когда она подняла глаза, чтобы протянуть ему чашку, сердце её пропустило удар. Лео больше не был тем сломленным, дрожащим от приступа боли призраком, которого она оставила здесь несколько минут назад. Его плечи расправились, взгляд стал пугающе ясным, но в нём застыло то же самое странное, тяжёлое напряжение, которое она только что видела у сестёр на кухне. Он выглядел задумчивым и непривычно сосредоточенным, словно в его голове уже сложился какой-то сложный механизм, детали которого он пока не спешил открывать. Куноичи передала ему чашку, и тонкий фарфор едва заметно звякнул, когда Лео принял его. Но он не стал пить. Он держал горячий чай в своих ледяных ладонях, глядя на поднимающийся пар так, словно видел в нём очертания грядущего бремени. — Венера, нам нужно с тобой поговорить, — произнес он. Его голос больше не дрожал: он звучал глухо и пугающе ровно, как удар колокола по замерзшей земле. Венера замерла, всё еще сидя на коленях напротив него. Она попыталась мягко, едва заметно улыбнуться — той самой умиротворенной улыбкой, которой она годами согревала этот холодный дом. — Это наше привычное дело, — тихо ответила она, надеясь вернуть разговор в русло обычного вечернего чаепития. Но Лео не ответил на её улыбку. Он медленно поднял на неё взгляд, и Венера почувствовала, как по позвоночнику пробежал мороз. Он одарил её таким строгим и тяжелым взглядом, что воздух вокруг, казалось, застыл. — Это серьезно, — отчеканил он, и в его глазах блеснула сталь, которой она не видела со дня катастрофы. Венера непроизвольно поежилась. Этот взгляд прошивал насквозь, заставляя её чувствовать себя не равным партнером, а подчиненным перед лицом сурового командира. Но, несмотря на внутреннюю тревогу, она выпрямила спину и посмотрела на него со всей той заботой, на которую была способна её израненная душа. — Я слушаю, — выдохнула она, отставляя чашку в сторону. Парень подался вперед, и тени от свечей на алтаре подчеркнули острые скулы на его осунувшемся лице. — Клан Хамато умирает вместе с нами, — произнес он, и каждое слово падало в тишину тяжелым свинцовым грузом. — Мы — последнее, что у него осталось. Мастер Сплинтер отдал всё, чтобы вырастить нас, передать нам знания и честь своего рода. Он верил, что мы — продолжение его жизни. Но если мы просто сгнием в этом подземелье, всё, во что он верил, исчезнет вместе с нами. После нашей смерти — клан перестанет существовать. Навсегда. Лео на мгновение замолчал, и Венера увидела, как его пальцы судорожно сжались в кулаки. — И я... я не позволю этому случиться. Мы не имеем права просто исчезнуть, оставив после себя этот холодный склеп. Мы должны оставить… что-то живое. Венера замерла, её пальцы непроизвольно сжали край пледа, наброшенного на колени. Она видела в его глазах не просто решимость — там разгорался фанатичный, холодный огонь, который она никогда раньше не встречала у своего лидера. — Что... что ты хочешь этим сказать? — выдохнула она, и в её голосе, обычно таком уверенном, прорезались нотки искреннего шока. Она смотрела на него, пытаясь разглядеть в этом жестком лице черты того Лео, которого она знала, но видела лишь незнакомца, готового перешагнуть через саму природу вещей ради призрачного будущего их клана. — Я говорю о тех, кто придет после нас. О детях, которые станут новым поколением Хамато. Которые будут продолжать наше дело и хранить память об отце, когда нас не станет. Венера почувствовала, как краска медленно приливает к её щекам. Это было не радостное смущение, а странная неловкость, смешанная с тревогой. Она невольно отвела взгляд, глядя на пар, поднимающийся от нетронутого чая. — Лео... это... — она запнулась, пытаясь подобрать слова. — Мне кажется, сейчас не время. Слишком рано. И девочки... Мне будет неловко перед ними. Они ведь теперь совсем одни, и это кажется немного неуместным. Она хотела сказать что-то еще, привести доводы о морали или трауре, но Лео резко перебил её. Его голос был твердым и холодным, как лезвие катаны. — Они тоже будут в этом участвовать, — отчеканил он. — Каждая из них внесет свой вклад в будущее нашего клана. Это не выбор, это необходимость для всех нас. Слова Лео ударили Венеру сильнее, чем если бы он опрокинул её на татами. Её словно прошило мощным электрическим током от кончиков пальцев до самого сердца. В ушах зазвенело, а воздух в додзё мгновенно стал ледяным. Она замерла, не в силах даже вздохнуть, осознавая страшный смысл его фразы. Он говорил не о них двоих. Он говорил обо всех. О Ларе, о Тали и даже о маленькой Эми. Шок был настолько глубоким, что она не сразу нашла в себе силы поднять на него взгляд. Теперь она понимала всё: и тишину на кухне, и их испуганные глаза. Он уже посеял в них это зерно, и теперь пришел за её согласием. Венера почувствовала, как её ладони, до этого мирно лежавшие на дереве чайного столика, внезапно обожгло. Она медленно, почти судорожно отдернула руки, словно полированная поверхность внезапно раскалилась добела или покрылась ядом. Фарфоровые чашки звякнули от этого резкого движения, но она даже не заметила. Холод, прошивший её тело секунду назад, сменился обжигающей вспышкой гнева и неверия. Она смотрела на него, и её серые глаза, обычно полные сострадания, теперь расширились от ужаса. — Что ты… что ты, черт возьми, вообще несешь?! — её голос сорвался, превратившись в хриплый шепот, полный боли. Она резко отпрянула назад, разрывая дистанцию, словно сам воздух рядом с ним стал токсичным. В её голове калейдоскопом пронеслись лица сестер: заплаканная Эми, сломленная Тали, яростная Лара. Те самые лица, которые она видела на кухне всего несколько минут назад. Теперь всё сошлось. Весь этот стыд, всё это молчание... — Участвовать? Внести вклад? — она почти выплюнула эти слова, и её грудь тяжело вздымалась. — Ты хоть слышишь себя? Ты говоришь о моих сестрах! С которыми ты решил переспать? Лео даже не моргнул. Его лицо осталось неподвижным, словно высеченным из камня, и лишь в глубине зрачков полыхнул опасный, холодный огонь. Он медленно поднялся, грозно возвышаясь над девушкой. — Переспать? — эхом отозвался он, и в его голосе прозвучало такое ледяное презрение, что у Венеры перехватило дыхание. — Ты действительно думаешь, что после всего, что я пережил... во мне осталось место для подобных низостей? Он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию до предела, так что Венера почувствовала исходящий от него холод металла. — Мне нужны воины, которые продолжат наше дело, когда нас не станет. Если ты видишь в этом «похоть», то я вижу естественную необходимость. Если мы не оставим после себя кровь Хамато, то всё, за что сражался отец, за что погибли мои братья — всё это было зря. Шреддер победит нас просто потому, что мы позволим себе исчезнуть. Венера тоже вскочила на ноги, её мелко трясло от ярости и отвращения. — Оправдывать свои похотливые желания именем Мастера Сплинтера, а тем более покойными братьями — это верх лицемерия, Лео! — выкрикнула она, и её голос болезненным эхом разнесся по пустому додзё. — Учитель никогда бы не одобрил это! Как ты вообще можешь произносить их имена, предлагая такое?! Лидер резко сократил оставшееся расстояние. Теперь его лицо было в считанных сантиметрах от её лица, и Венера почувствовала, что от него веет не теплом живого тела, а могильным холодом. Его взгляд впился в неё с такой силой, что по коже пробежали искры. — Не смей говорить мне о том, что бы он одобрил! — отчеканил он, и его голос вибрировал от сдерживаемой, клокочущей ярости. — Отец отдал жизнь за нас! Раф, Донни и Майки погибли, чтобы мы жили! И я не позволю их жертве стать напрасной, не дам их именам превратиться в пыль на забытых могилах только из-за твоей ревности. Он схватил её за предплечье — крепко, почти до боли, — заставляя смотреть прямо в свои горящие фанатизмом глаза. — Если цена выживания нашего клана — это грех, то я возьму его на себя. Я предстану перед ними в ином мире и отвечу за всё. Но я не дам ему прерваться на нас. И если ты не понимаешь, что это наш священный долг перед их памятью... значит, ты никогда не была достойной этого имени. Слова Лео хлестнули её по лицу сильнее, чем тяжёлая ладонь. Венера на секунду замерла, глядя в его стальные, чужие глаза, а затем с силой вырвала руку из его железной хватки. Гнев, который она копила два года, защищая этот дом, наконец прорвал плотину. Она резко схватила со столика чашку с чаем — тем самым теплом, которое она так бережно несла ему из кухни, надеясь согреть его заледеневшую душу. С ожесточением она швырнула её об пол. Фарфор взорвался звонким дождем осколков, а брызги горячего чая окропили её ноги, как капли бесцветной крови. Это был конец её долгого терпения. Венера выпрямилась, тяжело дыша. В её серых глазах больше не было ни капли той мягкости, которой она окутывала его все эти ночи. У самого порога она обернулась, и её голос прозвучал как удар милосердия: — Я не собираюсь быть частью твоего гарема. Лучше я буду никем, чем одной из «твоих» женщин. Она резко отодвинула сёдзи, и звук удара дерева о дерево прозвучал как выстрел, ставящий точку в их общем прошлом. Венера вылетела из додзё, и её шаги гулко разносились по коридору, перекрывая звон крови в ушах. Она не шла — она неслась, движимая первобытным инстинктом защитницы, которой нужно увести стаю из горящего леса. Они ждали её. Все трое стояли в полумраке коридора, прижавшись к слабо освещенной стене, словно тени. Лара скрестила руки на груди, Эми дрожала, вцепившись в локоть Тали, а сама Тали смотрела прямо перед собой застывшим, неживым взглядом. — Девочки! — голос старшей сорвался на крик, полный отчаянной решимости. — Собирайте вещи. Мы уходим отсюда! Сейчас же! Она схватила Лару за плечо, пытаясь развернуть её к жилым комнатам, но та осталась неподвижной, как каменное изваяние. Венера опешила и перевела взгляд на Тали, ожидая, что та уже рассчитала кратчайший путь к выходу. — Чего вы стоите?! — Венера почти задыхалась. — Мы не останемся в этом безумии ни минуты! — Вен... — голос Тали прозвучал тихо, надтреснуто, но в нём была пугающая непоколебимость. — Мы не пойдем. Венера замерла, и рука её медленно соскользнула с плеча Лары. Она смотрела на них, и мир вокруг начал медленно вращаться, теряя опору. Шок был таким сильным, что она на мгновение забыла, как дышать. — Что? — выдохнула она, и этот вопрос прозвучал как шелест сухой листвы. — Что ты сказала? — Мы остаёмся, — повторила Тали, наконец подняв на неё свои пустые глаза. — Лео... он прав. У нас нет другого пути. Девушку словно ударили под дых. Она переводила взгляд с одной сестры на другую, ища в их лицах хотя бы тень протеста, хотя бы проблеск того гнева, который сжигал её саму. Но она видела лишь покорность. Покорность от некогда свободных воительниц, которые добровольно смирились с участью наложниц. — Так вы всё знаете, — её голос задрожал от подступающей истерики и недоумения. — Он предложил вам эту... эту мерзость, и вы согласились?! Она сделала шаг назад, прижимая ладонь к груди, где всё еще ныло от слов мечника. — Лара? — Венера посмотрела на самую бунтующую из них, надеясь увидеть оскал. — Не молчи! Скажи, что это шутка. Ты то... ты не позволишь ему так поступить с собой! Со мной? Но Лара лишь сильнее сжала челюсти и отвернулась, пряча лицо в тени. Тишина, воцарившаяся в коридоре, была страшнее признания Лео в додзё. Это была тишина предательства. Венера смотрела на них, и её лицо медленно превращалось в маску полного разочарования. Вся та нежность, всё то тепло, что она годами вливала в них, сейчас вымерзало, оставляя лишь звенящую пустоту. — Вот как, — прошептала она. — Значит, я ухожу одна. Она резко развернулась, собираясь уйти в темноту коридора, прочь из этого склепа, который она когда-то называла домом. Но не успела она сделать и двух шагов, как сестры сорвались с места. — Нет! Ви, постой! — Эми бросилась ей наперерез, хватая за руки, захлебываясь слезами. — Не уходи, пожалуйста! На поверхности ты погибнешь! — Отпусти! — Венера сорвалась на крик, пытаясь вырваться. Лара и Тали тоже окружили её, создавая живое кольцо. Они не пускали её, их руки цеплялись за её предплечья, за одежду. Это была странная, отчаянная борьба: они не сражались с ней, они умоляли её остаться в их общей клетке. — Отойдите от меня! — Венера яростно дернулась, отталкивая Лару. — Вы выбрали его? Выбрали это бесчестие? Тогда не смейте меня держать! Она почти прорвалась, почти дотянулась до выхода в основной туннель, как вдруг пространство за её спиной дрогнуло. Тяжелая, властная тень накрыла их всех. Сестры мгновенно затихли и расступились, их взгляды наполнились благовейным ужасом и покорностью. Венера не успела обернуться. Чьи-то стальные, несокрушимые руки обхватили её сзади, намертво прижимая её спину к твердому панцирю. Хватка была такой крепкой, что из легких вышибло остатки воздуха. Она почувствовала кожей холод его тела — того самого, что еще недавно сидел под ветвями старого дерева. — Тише, Венера, — раздался над её ухом низкий, лишенный эмоций голос Леонардо. Прежде чем она успела вскрикнуть или ударить его локтем, к её лицу прижали грубую ткань. Резкий, приторно-сладкий химический запах мгновенно заполнил её легкие, обжигая горло. Венера забилась в его руках, её пальцы судорожно впились в его предплечья, пытаясь отодрать тряпку, но Лео держал её непоколебимо, как скала. Мир перед глазами начал плыть, лица сестер, стоящих кругом, стали размытыми белыми пятнами. — Ты никуда не уйдешь, — прошептал он ей в самое ухо, пока её колени медленно подгибались. — Семья должна быть вместе. До самого конца. Последнее, что увидела Венера перед тем, как тьма окончательно поглотила её, — это дрожащих сестер и неподвижную фигуру Лео, который бережно подхватил её обмякшее тело, словно самую дорогую добычу в своей жизни.