Скованный тайной или Многоимённый

Голова раскалывалась, пульсируя невыносимой болью, будто череп вот-вот треснет по швам. Мальчик предпринял попытку подняться, но мир качнулся, и он рухнул обратно. Раздался сухой, противный хруст — нога. Вглядываясь в пустоту, он натыкался лишь на непроницаемую, вязкую тьму. Ладонь коснулась виска, пальцы утопли в чем-то липком и горячем. Кровь. Перед глазами поплыли кислотные вспышки, из которых медленно проступили контуры клетки: холодный черный пол и бездушные серые стены. «Где я?» — пронеслось в сознании, но ответом была лишь звенящая тишина. Внезапно память услужливо подкинула догадку: «Ах, точно. Это же...» — Круцио! — хриплый мужской голос разрезал пространство. В тело разом вонзились тысячи раскаленных игл. Боль была такой, будто кожу медленно срезали заживо, а во внутренних органах копошились склизкие черви. Мальчик захлебнулся криком и повалился на бок, чувствуя, как сознание покидает его. И в ту самую секунду, когда тьма начала затягивать его окончательно, сквозь гул в ушах прорвался приглушенный грохот и чей-то отчаянный, до боли знакомый крик: — Эллис! Гарри вскрикнул и рывком сел на постели, судорожно комкая в кулаках старое одеяло. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Он дико огляделся, пытаясь сфокусировать взгляд. Стены его «комнаты» — крошечного чулана под лестницей, забитого хламом Дурслей, — медленно проступали из предрассветных сумерек. Здесь всё было привычным: колченогая кровать, пыльная тумба с парой его поношенных вещей и вечный запах старой обуви. Дрожащая рука на автомате потянулась к тумбочке. Нащупав очки, Гарри водрузил их на переносицу и выдохнул. Это был всего лишь сон. Очередной кошмар, оставивший после себя лишь липкий пот и фантомную боль в ногах. Опустив ступни на холодный пол, он невольно поежился от пробежавших по коже мурашек. Гарри открыл дверцу тумбы, вытянул измятую одежду и, нелепо запутавшись в длинных рукавах, принялся переодеваться в привычный наряд с чужого плеча. Утро у Дурслей не ждало. Стрелки часов безжалостно замерли на шести утра. Гарри открыл глаза в тесной темноте своего чулана, зная: время пошло. Ему нужно успеть приготовить завтрак на всё «семейство». Хотя слово «семья» казалось здесь чужеродным, почти оскорбительным. Разве в нормальных семьях детей избивают, морят голодом и смешивают с грязью? Нет, Дурсли не были его родными. Своих настоящих родителей он не помнил — они остались лишь размытыми тенями в его сознании. Тётя Петунья, эта костлявая женщина с ледяным взглядом, лишь выплевывала короткое: «Сдохли в автокатастрофе». Гарри не спрашивал их имён. Он не знал даже своей фамилии. Он был просто Гарри — тень, живущая под лестницей. Однажды, набравшись смелости, он прошептал вопрос о матери, но в ответ получил лишь яростный взгляд серых глаз и поток ругани. Вечером того дня дядя Вернон, грузный и вечно багровый от злости, преподал ему очередной «урок». Удары ремня обжигали спину, а хриплый голос твердил одно и то же: «Урод. Никчемный урод». Дни сливались в бесконечную череду боли и труда. Рассвет, плита, шкварчащий бекон, уборка, прополка сада под палящим солнцем. Петунья била его по рукам кухонной лопаткой за любую оплошность, а кузен Дадли, этот разбалованный боров, превратил жизнь Гарри в охоту. Он ломал его скромные вещи, лгал родителям и с наслаждением вжимал Гарри в стену, чувствуя свое превосходство. Этот замкнутый круг казался вечным. Но всё изменилось, когда на пороге дома номер четыре по Тисовой улице появилась Мардж, сестра Вернона. С её приездом воздух в доме стал ещё тяжелее, предвещая бурю, которую Гарри уже не сможет сдержать. Едва переступив порог, она обожгла Гарри яростным, полным брезгливости взглядом. — А-а-а... Стало быть, это и есть тот самый мальчишка, а, Вернон? — пробасила она. Вернон закивал, точно заведенный болванчик, услужливо и торопливо: — Да, Мардж, он самый. — М-да... — протянула она, вновь беспардонно оглядывая Гарри с ног до головы, словно выбирала на рынке племенной скот. — Ну что ж. Тяжело выдохнув, она приземлилась на кухонный стул, который жалобно скрипнул под её весом. — Его нужно держать в ежовых рукавицах, хотя сомневаюсь, что из этого отродья выйдет хоть что-то путное. Вся в мамашу, в эту мерзкую, пустоголовую девку... Какая сука, такой и выводок. Как говорится, яблочко от яблони. Она вальяжно повернулась к столу, по-хозяйски вцепившись в пузатый бокал с вином. — Заткнись. Закрой свой поганый рот, — глухо выговорил Гарри, буквально пригвождая тётку к месту своим взглядом. В кухне повисла мёртвая, звенящая тишина. Все замерли. Даже Дадли, оторвавшись от телевизора, медленно перевёл ошарашенный взгляд на кузена. — Что ты сказал?! Наглый щенок! — завизжала Мардж, и её лицо пошло багровыми пятнами. Гарри поморщился. Но не крик вызвал у него эту реакцию, и даже не ядовитые оскорбления в адрес матери. Ему было всё равно. Что он должен был чувствовать? Родители давно превратились в призрачные тени, которых он даже не помнил. А если у него и были другие родственники, то где они? Почему бросили его гнить в этом аду? Нет, у Гарри не было семьи. Он знал это наверняка. У него был только он сам — единственный человек, на которого можно положиться. Ему стало дурно не от злости, а от того, как она его называла. Эти слова — «мальчишка», «урод» — каждый раз вонзались в него острыми иглами. Они срабатывали как спусковой крючок, напоминая жестокий эксперимент Павлова: звонок колокольчика — слюна у собак. Оскорбление — невыносимая, удушающая боль внутри Гарри. В глазах резко потемнело. Тело налилось свинцовой тяжестью, словно на плечи обрушился неподъёмный груз. Воздух в кухне стал густым и липким, дыхание с хрипом застревало в горле. Взгляд лихорадочно метался по комнате, не находя опоры. Мир сузился до пульсации в висках — это была не просто ярость, это была паническая атака, накрывающая с головой. Гарри вскинул голову и встретился глазами с Верноном. Тот уже начал стремительно багроветь, надуваясь от праведного, закипающего гнева. — Да как ты смеешь, урод! Гарри дёрнулся, инстинктивно схватившись за голову, будто от реального удара. Вернон, багровый от ярости, уже судорожно расстегивал брючный ремень. — Почему вы до сих пор не сдали его в приют?! — истошный визг Мардж заполнил, казалось, всё пространство дома. Гарри перестал их слышать. Сознание помутилось. Он медленно сполз на корточки, задыхаясь от невидимых тисков, и до боли прижал ладони к ушам. Хватит. Хватит. Хватит. Мольба билась в висках пульсирующей раной. Пожалуйста, прошу… Вспышка. Гарри закричал, зажмурившись до белых пятен перед глазами. Дом содрогнулся от оглушительного грохота, перекрытого чьим-то захлебывающимся визгом. Тетя Петунья? Наверное. Звуки превратились в неразличимый гул. Когда наступила мертвая тишина, Гарри, пошатываясь, поднял взгляд — и оцепенел. Перед ним, среди обломков мебели, лежали тела. Изуродованные, вывернутые почти наизнанку, они едва напоминали людей. Гарри бросился вперед, но ноги подкосились, и он рухнул на колени прямо в растекающуюся алую лужу. Это должен был быть дядя Вернон. Но на полу лежало лишь кровавое месиво, лишенное человеческих черт. Воздух застрял в легких. Тишину дома прорезал странный звук — эхо далекого, надрывного смеха. Лишь спустя мгновение Гарри осознал: это смеется он сам. Истерический хохот рвался из груди, а внутри, вместо ужаса, разливалось кристально чистое, пугающее облегчение. Стрелки часов замерли на двух ночи. За окном царила непроглядная тьма. — Пора уходить, — прошептал он окровавленными губами. Он бежал, не разбирая дороги, пока не нырнул в тесный, незнакомый переулок. Ночной город дышал холодом. Гарри замер, пытаясь сориентироваться среди теней, как вдруг тишину разрезал женский голос — мелодичный, вкрадчивый, совершенно чужой для этих мест. Он резко обернулся. Перед ним стояла высокая незнакомка. Её азиатские черты лица казались точеными, неземными в тусклом свете фонарей. Длинные темно-коричневые волосы мягкими волнами спадали на белую атласную рубашку, а накинутый на плечи строгий черный жакет придавал её облику пугающее изящество. Она смотрела на него так, словно видела не напуганного подростка в крови, а нечто гораздо большее. На ней безупречно сидели строгие брюки, дополненные парой темных лаковых туфель, которые негромко поблескивали при каждом движении. Вся она — отточенная элегантность и холодная красота. — Garçon, ça va? — небрежно бросила незнакомка. Гарри растерянно моргнул, пытаясь осознать услышанное. — Простите, мисс… Я вас не понимаю. Она смерила его внимательным взглядом. — Откуда ты, мальчик? Гарри сделал шаг навстречу, не отрывая пытливого взгляда от лица женщины. Она же, не дождавшись ответа, повторила вопрос, в котором теперь слышалось легкое нетерпение: — Что ты здесь делаешь? Гарри опустил голову, рассматривая серые трещины на асфальте. Молчание затянулось, но для неё оно было красноречивее любых слов. — Понятно… — заключила она, и в её голосе скользнула тень понимания. — Значит, из дома сбежал. На её губах заиграла ленивая, почти сочувственная усмешка. — Ну что ж. Как тебя зовут-то хоть? Скажешь? Гарри выпрямился, снова встречаясь с ней взглядом. В его голосе прозвучала неожиданная для ребенка твердость: — Эллис. Меня зовут Эллис, мисс. Он еще не догадывался, что эта случайная встреча станет той самой точкой невозврата, которая перевернет его жизнь с ног на голову.