Кровь в твоих жилах или море, где тонут воспоминания

Утро пришло неожиданно, серым, холодным светом, который пробивался сквозь щели в шторах, падая на лицо Джисона бледными полосами. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, пытаясь понять, где он находится и что вообще произошло. Тело было тяжёлым, как будто он не спал, а таскал мешки с песком всю ночь. Голова гудела, и в груди всё ещё чувствовалась та самая странная тяжесть, которая стала его постоянным спутником. «Я дома, — подумал он, моргая. — Я в своей комнате. Ночь теней закончилась. Я прошёл все испытания. Живой. Или почти живой». Он медленно сел на кровати, чувствуя, как каждый сустав ноет, как мышцы протестуют против движения. Кай уже ушёл, его кровать была пуста, одеяло аккуратно заправлено. Джисон знал, что Кай, скорее всего, уже в столовой, обсуждает с другими студентами вчерашние события. Он хотел присоединиться к нему. Хотел почувствовать себя частью этой общей радости. Но внутри всё было пусто, как старый колодец, из которого вычерпали всю воду. «Я должен встать, — сказал он себе, заставляя ноги коснуться холодного пола. — Я должен идти. Нельзя останавливаться. Если я остановлюсь, утону. Я снова провалюсь в эту пустоту, из которой нет выхода». Он поднялся и направился в ванную. В коридоре общежития уже было шумно, студенты ходили туда-сюда, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто стоял у окна и смотрел на серое утро. Когда Джисон прошёл мимо, несколько человек обернулись и посмотрели на него. Их взгляды были странными, не враждебными, но внимательными, изучающими. Один парень, которого Джисон никогда не видел, проводил его глазами и что-то шепнул своему соседу. Тот кивнул и тоже посмотрел на Джисона. «Что они смотрят? — подумал Джисон, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — У меня что-то с лицом? Я плохо выгляжу? Но я всегда плохо выгляжу. Я не понимаю». Он дошёл до ванной, открыл дверь и зашёл внутрь. Зеркало висело над раковиной, и Джисон подошёл к нему, вглядываясь в своё отражение. Бледная кожа, тёмные круги под глазами, тусклые волосы, ничего нового. Всё было как всегда. Он провёл пальцами по щеке, чувствуя, как холодное стекло касается его кожи, и вздохнул. «Всё нормально, — подумал он. — Я выгляжу так же, как и вчера. Как и всегда. Ничего не изменилось. Просто они смотрят, потому что я новенький. Или потому что я странный. Или потому что я прошёл все испытания, а они нет. Это неважно. Я должен просто игнорировать это». Он умылся холодной водой, чувствуя, как она освежает кожу, и вытер лицо полотенцем. Потом он переоделся в форму, чёрные брюки, белую рубашку, тёмный пиджак. Форма была свободной, мешковатой, и он радовался этому, она скрывала его худобу. Он уже собирался выходить, когда в дверь постучали. — Джисон! — раздался голос Кая. — Ты проснулся? Мы уже идём в столовую. Ты с нами? Джисон открыл дверь и увидел Кая, стоящего на пороге. Кай улыбался, но в его улыбке была лёгкая тревога. — Ты в порядке? — спросил он. — Ты выглядишь уставшим. — Я в порядке, — ответил Джисон. — Просто не выспался. Пойдём. Они вышли из комнаты и двинулись по коридору. Когда они проходили через общую комнату, где обычно собирались студенты, все разговоры стихли. Несколько десятков глаз устремились на Джисона. Кто-то перешёптывался, кто-то смотрел с любопытством, кто-то, с восхищением. Один парень, сидящий в кресле у окна, поднял голову и громко сказал: — Это он! Тот самый новичок, который не испугался! По комнате прокатился шёпот. Кто-то хихикнул. Кто-то присвистнул. Кай покраснел и ускорил шаг, но Джисон шёл спокойно, не обращая внимания на взгляды. Внутри него было пусто и тихо. «Они говорят обо мне, — думал он. — Они смотрят на меня, как на диковинку. Как на зверя в клетке». Они вышли из общежития и направились в столовую. Коридоры были заполнены студентами, и каждый, кто проходил мимо, бросал на Джисона взгляд. Кто-то улыбался, кто-то просто смотрел, кто-то отводил глаза, когда Джисон смотрел на них. Воздух был наполнен шёпотом, который звучал то тише, то громче, как ветер, меняющий направление. — Это он? — слышал он за спиной. — Да, тот самый. — Говорят, он критиковал старшекурсников. — Он им советы давал! Как пугать! — И он не испугался. Совсем. Говорят, он сказал, что его кошмары страшнее любых масок. Джисон шёл, не поворачивая головы. Он смотрел прямо перед собой, на серые стены, на тусклые лампы, на редкие лучи света, пробивающиеся сквозь высокие окна. Внутри него было тихо, как в пустом доме, где никто не живёт. Они вошли в столовую. Зал был полон студентов, люди и вампиры сидели за столами, ели, разговаривали, смеялись. Но когда Джисон переступил порог, шум стих. Все повернулись к нему. Все взгляды устремились на него. Кто-то встал, чтобы лучше видеть. Кто-то указал на него пальцем и что-то прошептал соседу. Студенты перешёптывались, их голоса сливались в единый гул, в котором можно было различить отдельные фразы: — Это он… тот самый… — Говорят, он не испугался… — Он сказал, что его кошмары страшнее масок… — Он вампирам советы давал… Кай, который шёл рядом, слегка напрягся. Он оглянулся на Джисона, на его спокойное лицо, на его пустой взгляд, и почувствовал, как внутри него разливается уважение. — Пошли, — сказал он, указывая на свободный столик у окна. — Сядем там. Джисон кивнул и пошёл за ним. Он чувствовал на себе взгляды, слышал шёпот, ощущал напряжение, которое висело в воздухе. Но он не обращал на это внимания. Он сел за столик, взял поднос, поставил на него тарелку с кашей и чай, и посмотрел в окно. Небо было серым, как всегда. Внезапно рядом с ними сели Хёнджин и Чонин. Они поставили свои подносы на стол и улыбнулись. Кай напрягся — он всё ещё боялся вампиров, несмотря на то, что видел их каждый день. Он отодвинулся чуть дальше, стараясь не смотреть на их лица. Хёнджин и Чонин смотрели на Джисона с уважением. — Ты стал легендой, — сказал Чонин, и его голос звучал тихо, почти шёпотом. — Все говорят о тебе. О том, как ты прошёл все испытания. О том, как ты критиковал старшекурсников. О том, как ты не испугался. Джисон поднял глаза и посмотрел на него. Он чувствовал усталость, которая накапливалась в нём всю ночь, и которая теперь давила на плечи тяжёлым грузом. Он не выспался. Он не отдохнул. Он хотел просто лечь и закрыть глаза, но он был здесь, в этой столовой, среди этих людей, которые смотрели на него как на героя. — Я просто сказал правду, — ответил он, и его голос звучал смущённо. — Я не хотел быть легендой. Я просто хотел пройти испытания и вернуться в комнату. Хёнджин усмехнулся: — Ты слишком скромный. Но нам нравится это в тебе. Ты не такой, как все. Джисон снова уставился в окно, чувствуя, как его щёки слегка розовеют от смущения. Он не знал, что ответить. Не знал, как реагировать на эти слова. Он не привык к вниманию. Не привык к тому, что его замечают. Не привык к тому, что его хвалят. Внутри него всё было пусто, и эти слова не могли заполнить эту пустоту. Они просто отскакивали от стен, как камешки от стекла. — Я не герой, — сказал он тихо. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Они поели. Кай, который всё это время сидел молча, не смея поднять глаз на вампиров, первым закончил и встал. Джисон тоже встал, собираясь идти на лекцию. Хёнджин и Чонин остались сидеть, улыбаясь друг другу. Когда Джисон уже выходил из столовой, к нему подошёл один из старшеклассников, высокий парень с тёмными волосами, собранными в хвост, и холодными, внимательными глазами. Он был одет в чёрную куртку и выглядел серьёзным. Он остановился перед Джисоном и сказал тихо, почти предупреждающе: — Ты новичок, да? Я слышал, что ты прошёл все испытания. Это впечатляет. Но я хочу тебя предупредить: не стоит так разговаривать с вампирами. Они могут обидеться. Даже если они улыбаются, это не значит, что они не помнят. Будь осторожен. Он развернулся и ушёл, оставляя Джисона стоять в растерянности. Кай, который стоял рядом, побледнел и прошептал: — Кто это был? Джисон покачал головой: — Я не знаю. Но он предупредил меня. Не спорить с вампирами. — Это странно, — сказал Кай. — Ты должен быть осторожнее. Внезапно из столовой выбежал Чонин. Он был взволнован, его глаза сверкали, и он подбежал к Джисону, схватив его за руку. — Что он сказал? — спросил он быстро, и его голос был напряжённым. — Этот парень. Что он тебе сказал? Джисон удивлённо посмотрел на него: — Он предупредил меня. Сказал, что не стоит спорить с вампирами. Что они могут обидеться. Чонин нахмурился. Его лицо стало серьёзным, и в его глазах мелькнула тревога. — Ты знаешь его? — спросил Джисон. Чонин медленно кивнул: — Да. Это Ким Уджин. Он учится здесь уже несколько лет. И в прошлом году… в прошлом году мы все с ним тесно дружили. Все семеро. Он был частью нашей компании. Но когда мы распались… как-то и с ним перестали общаться. Хотя с Чаном они вроде общались. Я как-то видел их вместе. Джисон почувствовал, как по его спине пробежал холодок. «Уджин, — подумал он. — Он был частью их компании. Он был близок к ним. А теперь он предупреждает меня, чтобы я не спорил с ними. Почему? Что он знает? Что он хочет?» Прежде чем он успел спросить, из-за угла вылетел Хёнджин. Он схватил Джисона и Чонина под руки и потащил их вперёд, не давая им останавливаться. — Я вас заждался! — воскликнул он, и его голос звучал громко и весело. — Что вы тут стоите? Нам нужно идти! У нас ещё много дел! — Отпусти меня, — сказал Чонин, пытаясь вырваться, но Хёнджин держал его крепко. — Нет! Мы идём! Вы оба! Джисон позволил себя вести. Он не сопротивлялся. Он просто шёл, чувствуя, как руки Хёнджина сжимают его плечо, как тепло его тела передаётся ему через ткань куртки. Он думал об Уджине, о его словах, о его предупреждении. И внутри него шевелилось сомнение. «Почему он предупредил меня? — думал он. — Почему он сказал, что вампиры могут обидеться? Он хочет меня напугать? Или он хочет меня защитить? Может быть, он знает что-то, чего не знаю я. Может быть, он видит то, чего не вижу я». — Какой у тебя первый урок? — спросил Хёнджин, прерывая его мысли. — Биология, — ответил Джисон. Хёнджин и Чонин одновременно застонали. Их лица исказились от отвращения, и они переглянулись с выражением глубокого сочувствия. — О-о-о, — протянул Хёнджин. — Тебе сочувствую. Учительница биологии — та ещё вредная старушка. Она никого не щадит. Если ты не выучил материал, она может убить тебя взглядом. — Она заставляет переписывать конспекты, если они неаккуратные, — добавил Чонин. — И если ты опоздал на её урок, она не пускает тебя в класс. И заставляет стоять в коридоре до конца занятия. — И она ставит двойки за то, что ты смотришь в окно! — воскликнул Хёнджин. — Она считает, что это неуважение! Джисон слушал их, чувствуя, как его губы складываются в лёгкую улыбку. — Я ничего не замечал, — сказал он. — Она кажется обычной учительницей. — Ты просто не знаешь её! — сказал Хёнджин, качая головой. — Она зверь! Чистокровный зверь! Она может заставить тебя выучить все латинские названия животных за одну ночь! — И она не любит, когда ты споришь с ней, — добавил Чонин, и в его голосе слышалась улыбка. — Она считает, что её мнение, единственно правильное. И если ты попытаешься с ней поспорить, ты можешь быть уверен, ты проиграешь. Джисон кивнул, чувствуя, как его мысли снова возвращаются к Уджину. «Они говорят о ней как о чудовище, — думал он. — Но я не видел в ней ничего страшного. Может быть, они преувеличивают. Или, может быть, я просто не умею бояться правильных вещей». Они дошли до класса биологии. Дверь была открыта, и изнутри доносился голос учительницы — сухой, строгий, требовательный. Хёнджин и Чонин остановились у входа, не решаясь войти. Джисон посмотрел на них и улыбнулся. — Спасибо, что проводили, — сказал он. — Я справлюсь. Хёнджин и Чонин переглянулись, и на их лицах появились ободряющие улыбки. — Удачи, — сказал Чонин. — Если она начнёт тебя мучить, вспомни, что ты прошёл Ночь теней. Это гораздо страшнее. Джисон кивнул и вошёл в класс. Учительница биологии сидела за столом, перелистывая журнал. Она была старой, худой, с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и маленькими злыми глазами, которые, казалось, видели всё. Она подняла голову, когда Джисон вошёл, и окинула его взглядом, полным оценки. — Мистер Хан, — сказала она, и её голос был сухим, как песок. — Вы опоздали на три минуты. — Простите, — сказал Джисон, садясь за свободную парту. — Я задержался. Учительница посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала. Она снова опустила глаза в журнал и начала перекличку. Джисон сидел, глядя в окно, где серое небо сливалось с серыми деревьями, и слушал её голос. «Биология, — думал он. — Наука о жизни. О том, как мы устроены. О том, как мы дышим, как мы движемся, как мы умираем. Может быть, если я буду знать, как работает моё тело, я смогу понять, почему оно так быстро разрушается». Учительница начала лекцию о клетках. Она говорила о том, как они делятся, как они растут, как они умирают. О том, как организм обновляется, но со временем его способность к обновлению замедляется. О том, как мы стареем, как мы слабеем, как мы исчезаем. Джисон слушал, и её слова отзывались в нём, как эхо в пустом колодце. Он думал о своих собственных клетках, о том, как они отказываются работать правильно, о том, как его тело медленно разрушается изнутри. Он думал о том, что его жизнь, это просто медленное угасание, и что он не может ничего сделать, чтобы остановить это. «Мы все умрём, — думал он. — Это неизбежно. Но почему одни умирают быстрее, чем другие? Почему одни живут долго, а другие угасают в расцвете сил? Есть ли в этом смысл? Или это просто случайность? Или это плата за что-то? Я не знаю. Я не знаю, за что я плачу. Но я знаю, что моё время сокращается. И каждый день я чувствую, как это время уходит. Как песок в часах. И я ничего не могу сделать, чтобы остановить это». Учительница закончила лекцию и дала задание, перерисовать схему клетки и подписать все её части. Джисон взял ручку и начал работать, но его мысли были далеко. Он думал о том, что его жизнь, это не просто угасание. Это ещё и ожидание. Ожидание того, что однажды он проснётся и поймёт, что больше не может встать. Ожидание того, что его тело окончательно сдастся. Ожидание конца. «Но я не хочу ждать, — думал он, рисуя клетку. — Я хочу жить, хочу чувствовать, хочу быть с ними. Я хочу быть с теми, кто видит во мне что-то, чего я сам не вижу. И чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, чтобы они всегда были рядом. Потому что, когда они рядом, я перестаю чувствовать эту пустоту. Я перестаю быть невидимым. Я становлюсь кем-то, даже если я не знаю, кем именно». После лекции по биологии Джисон вышел в коридор и почувствовал, как его тело наливается привычной тяжестью. Голова гудела, в висках пульсировала тупая боль, и он знал, что это просто усталость. Или не просто. Он уже перестал различать, где заканчивается усталость и начинается что-то другое. Он просто шёл, не глядя по сторонам, стараясь не встречаться взглядами с теми, кто всё ещё обсуждал его вчерашнее приключение. «Библиотека, — подумал он. — Я хочу в библиотеку. Там тихо. Там меня никто не трогает. Там я могу просто быть. Быть собой. Или хотя бы притворяться, что я собой». Он свернул в коридор, ведущий в старую часть здания, и через несколько минут оказался перед знакомой дверью. Он оглянулся, никого. Тогда он нажал на скрытую пластину, и стеллаж бесшумно открылся, пропуская его внутрь. Тайная библиотека встретила его привычным запахом, старых книг, пыли, времени. Свет был тусклым, тёплым, и он падал на столы и стеллажи, создавая уютную атмосферу. Сынмин сидел за столом, как всегда, погружённый в книгу. Услышав шаги, он поднял голову, и на его лице появилась та самая хитрая ухмылка, которую Джисон знал. Он отложил книгу и скрестил руки на груди, глядя на Джисона с лёгким интересом. — А вот и наша легенда, — сказал Сынмин, и его голос звучал насмешливо, но без злобы. — Ты всех впечатлил вчера. Я слышал, как старшекурсники обсуждали твои советы. Некоторые даже записывали их, чтобы использовать в следующем году. Джисон вздохнул и сел за стол напротив него. Он чувствовал, как усталость давит на плечи, и не хотел говорить о вчерашнем. — Не продолжай, — сказал он тихо. — Я уже устал слышать одно и то же. Я не хочу быть легендой. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Сынмин усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра: — Оставить тебя в покое? Но ты же знаешь, что это невозможно. Ты стал частью этой истории. И теперь все будут говорить о тебе. Особенно те, кто видел, как ты критиковал моих друзей. — Твоих друзей? — переспросил Джисон, и его голос прозвучал с лёгкой иронией. — Я думал, вы больше не общаетесь. Сынмин слегка наклонил голову, и его ухмылка стала шире: — Мы не общаемся. Но мы всё ещё друзья. Просто… сложные друзья. Ты не понимаешь. Это слишком долгая история. — Я понимаю, — сказал Джисон. — Я понимаю, что такое сложные отношения. Он замолчал, чувствуя, как его мысли уходят куда-то далеко. Он встал и подошёл к ближайшему стеллажу, проводя пальцами по корешкам книг. Кожа была гладкой, прохладной, и это прикосновение успокаивало его. Он чувствовал, как его мысли постепенно утихают, как уходит напряжение, которое копилось внутри него всю ночь. «Книги, — думал он. — Они не говорят, они не спрашивают, они просто есть, они лишь ждут, когда их откроют. Когда их прочитают, когда их запомнят. Может быть, я тоже хочу быть книгой, книгой, которую кто-то откроет и прочитает. И запомнит, даже когда меня не станет». Он переходил от одного стеллажа к другому, и его пальцы скользили по корешкам, чувствуя их текстуру, их историю. Он остановился у старого шкафа с пыльными книгами, которые, казалось, никто не брал в руки десятилетиями. Он потянулся к одной из них, чтобы достать её, и вдруг почувствовал острую боль на кончике пальца. Он отдёрнул руку и посмотрел на неё. На подушечке пальца выступила маленькая капелька крови, он порезался о край страницы, которая была острой, как лезвие. Он прижал палец к губам, чувствуя металлический вкус на языке, и попытался стереть кровь о штаны. Сынмин, который всё это время сидел за столом, поднял голову и заметил движение. Он встал и подошёл к Джисону, его глаза были прикованы к пальцу, где всё ещё виднелась крошечная капелька крови. — Ты поранился? — спросил он, и в его голосе звучало лёгкое удивление. — Об страницу? Серьёзно? — Она острая, — сказал Джисон, пытаясь скрыть смущение. Сынмин усмехнулся и покачал головой: — Ты слишком нежный, Джисон. Пораниться об страницу книги… это что-то новое. Я никогда не видел такого. Он подошёл ближе, и его взгляд остановился на пальце Джисона. На его лице появилось странное выражение, смесь любопытства и чего-то более тёмного, более голодного. Он втянул воздух носом, и его глаза слегка потемнели. — Ты… — начал он, и его голос стал тише. — Ты пахнешь… по-другому. Я никогда не замечал этого раньше. Джисон почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он знал этот взгляд. Он видел его у Хёнджина, у Чонина, у Феликса. Это был взгляд вампира, который чувствует кровь. Сынмин подошёл ещё ближе, и его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от лица Джисона. Он провёл пальцем по его щеке, и это прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Можно? — спросил он тихо, и его голос звучал как шёпот. — Я давно хотел попробовать. Все говорили, что ты… особенный. Я хочу убедиться сам. Джисон почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он хотел сказать «нет». Он хотел оттолкнуть его. Но внутри него что-то шевельнулось, странное, тёплое, почти забытое чувство. Желание быть нужным. Желание быть желанным. Он кивнул, чувствуя, как его тело само поддаётся вперёд, открывая шею. Сынмин прижал его к книжным полкам. Спина Джисона коснулась корешков книг, и он почувствовал их текстуру через тонкую ткань рубашки. Сынмин стоял так близко, что Джисон чувствовал его дыхание на своей шее, прохладное, лёгкое, как дуновение ветра. Сынмин провёл губами по его шее, и Джисон почувствовал, как его тело покрывается мурашками. Нос Сынмина скользнул по коже, вдыхая запах, и он на мгновение замер, наслаждаясь им. — Ты пахнешь… невероятно, — прошептал он. И тогда он укусил. Клыки проникли в кожу, и Джисон почувствовал знакомое покалывание, которое быстро сменилось теплом. Тепло разливалось по его телу, как жидкий огонь, проникая в каждую клетку, в каждую вену. Он чувствовал, как его тело становится тяжёлым и лёгким одновременно, как будто он падает в тёплую воду, которая обнимает его со всех сторон. Он слышал, как Сынмин пьёт его кровь медленно, почти благоговейно, и в этом звуке было что-то первобытное, что-то, что пробуждало в нём странное, почти запретное желание. Сынмин отстранился, и его глаза были тёмными, блестящими. На его губах осталась крошечная капля крови, и он облизнул их, не сводя взгляда с Джисона. Он смотрел на него, на его бледное лицо, на его дрожащие губы, на его тело, прижатое к книжным полкам. Его взгляд скользнул вниз, туда, где ткань брюк Джисона натянулась заметным бугорком, и на его лице появилась та самая самодовольная улыбка. — Джи-со-ни, — прошептал он, и его голос звучал низко, почти мурлыкающе. — Ты во мне так нуждаешься. Джисон чувствовал, как его щёки горят от стыда и желания. Он хотел отвернуться, но не мог. Его тело не слушалось его. Оно было полностью во власти этого странного, пьянящего чувства, которое разливалось по нему, как расплавленный мёд. Сынмин провёл рукой по выпуклости в его штанах, и Джисон застонал, тихо, приглушённо, пытаясь сдержать звук, но не в силах это сделать. Сынмин рассмеялся, тихо, почти беззвучно, но в этом смехе слышалось удовлетворение. — Ты такой страстный для меня, — сказал он, и его голос звучал как ласка. — Я даже не ожидал. Ты всегда такой тихий, такой скромный. А сейчас… сейчас ты просто таешь в моих руках. Как мороженое на солнце. Джисон чувствовал, как каждое слово Сынмина отдаётся в нём дрожью. Он хотел сказать что-то в ответ, но не мог. Его язык казался ватным, а мысли путались, как клубки ниток. Он чувствовал себя разбитым, растёкшимся, как восковая фигура, которая тает под жарким солнцем. Каждое прикосновение Сынмина, каждое его движение отдавалось током по всему телу. Он чувствовал, как его кожа горит, как внутри него всё сжимается и разжимается в такт его дыханию. Он хотел большего. Он хотел, чтобы Сынмин не останавливался. Он хотел, чтобы это продолжалось вечно. Сынмин наклонился и поцеловал его, страстно, горячо, требовательно. Его губы были прохладными, но этот поцелуй обжигал. Он втянул нижнюю губу Джисона в рот, слегка прикусил её, и Джисон почувствовал, как по его телу пробегает волна дрожи. Он приоткрыл губы, впуская язык Сынмина, и почувствовал, как его дыхание перехватывает. Сынмин целовал его так, будто хотел выпить его до дна, будто хотел забрать всё, что у него есть. Сынмин начал потираться пахом об его пах, и Джисон почувствовал, как внутри него разгорается огонь. Он втиснул своё колено между ног Джисона, раздвигая их, и они стали ещё ближе, почти слившись в одно целое. Джисон застонал в губы Сынмина, чувствуя, как его тело реагирует на каждое движение. Сынмин оторвался от его губ и начал покрывать его шею поцелуями и нежными укусами. Укусы были лёгкими, почти невесомыми, он не прокалывал кожу, лишь слегка пощипывал, оставляя за собой дорожку из мурашек. Джисон чувствовал, как жар разливается по его телу, пронизывая каждую клеточку, каждую вену. Он чувствовал себя так, будто его тело горит изнутри, и единственное, что может потушить этот огонь, это прикосновения Сынмина, его губы, его руки. — Ты такой чувствительный, — прошептал Сынмин ему в ухо, и его голос звучал как шёпот, как обещание. — Ты дрожишь от каждого моего прикосновения. Это так… восхитительно. Джисон чувствовал, как его дыхание сбивается, как внутри него нарастает давление, которое он не мог контролировать. Он чувствовал, что вот-вот взорвётся, что не выдержит этого накала, этого жара, этой близости. Он хотел умолять о большем, но слова застревали в горле, превращаясь в тихие, прерывистые стоны. — Я не могу… — прошептал он, и его голос дрожал. — Я не могу больше… — Не можешь? — переспросил Сынмин, и его голос звучал насмешливо, но в нём было столько тепла, что Джисон чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. — Ты хочешь большего, Джи-со-ни? Скажи мне. Скажи, что ты хочешь. Но Джисон не мог говорить. Он мог только чувствовать. Чувствовать, как его тело реагирует на каждое движение Сынмина. Чувствовать, как внутри него нарастает волна, которая вот-вот накроет его с головой. Он прикусил губу, пытаясь сдержать стон, но не смог. Волна накрыла его, и он кончил с приглушённым, прерывистым стоном, который вырвался из его груди, как крик. Он так сильно закусил губу, что почувствовал на языке солёный вкус крови. Маленькая струйка потекла по его подбородку, и он закрыл глаза, чувствуя, как его тело расслабляется, как напряжение уходит, оставляя после себя только пустоту и лёгкую дрожь. Сынмин отстранился и посмотрел на него. Его взгляд скользнул по губам Джисона, по капельке крови, которая всё ещё стекала по его подбородку, и на его лице появилась та же самодовольная улыбка. Он наклонился и медленно провёл языком по губе Джисона, слизывая кровь. — Ты очень вкусный, — сказал он, и его голос звучал низко, почти хрипло. — Я давно хотел попробовать, какой ты на вкус. И теперь я знаю. Ты невероятный. Джисон открыл глаза и посмотрел на него. Его щёки горели, и он чувствовал, как его тело всё ещё дрожит от пережитого удовольствия. Он хотел сказать что-то, но не мог. Слова застревали в горле, превращаясь в бессвязные звуки. Сынмин отступил на шаг, и его лицо стало спокойным. Он подошёл к своему столу, взял из сумки салфетки и подошёл к Джисону. Его улыбка была самодовольной, но в ней не было злобы. Он взял руки Джисона и повёл его в глубину библиотеки, туда, где было ещё темнее. — Иди сюда, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти заботливо. — Приведи себя в порядок. Я подожду тебя. Он отвёл Джисона в небольшой закуток, где стоял старый письменный стол, мягкое кресло с потёртой обивкой и высокие шкафы, забитые какими-то статуэтками и старыми книгами. Свет падал сюда через маленькое окно под потолком, создавая уютный полумрак. Он развернулся и ушёл, оставляя Джисона одного в этом тёплом, уютном закутке. Джисон стоял, держа салфетки в руках, и чувствовал, как его тело постепенно успокаивается. Он вытер губы, чувствуя, как его щёки всё ещё горят от смущения. «Что я делаю? — подумал он. — Почему я позволяю им делать это со мной? Почему я не могу сказать нет? Я чувствую себя… Я как будто теряю себя. Но в то же время… в то же время я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Впервые за долгое время». Он привёл себя в порядок и вышел из закутка. Подошёл к столу и сел, скрывая свое лицо от Сынмина, которое, наверное, опять покрылось пятнами смущения. Хотя Джисон не знал, как еще силене можно покраснеть. Сынмин сидел за столом, перелистывая книгу. Услышав шаги, он поднял голову, и его улыбка стала шире. Он встал, обошёл стол и остановился позади Джисона, опираясь руками о стол по обе стороны от него. Он наклонился и прошептал в самое ухо: — Я покажу тебе интересные места в библиотеке. Те, которые никто не видел. Если хочешь. Его дыхание коснулось уха Джисона, и тот почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Он обернулся, и его глаза встретились с глазами Сынмина. Он протянул руку, и Сынмин взял её, прохладно, твёрдо, как будто он делал это сотни раз. — Пошли, — сказал Сынмин, и его голос звучал как приглашение. Они пошли в глубину библиотеки, туда, где свет был ещё тусклее, а воздух, ещё гуще. Джисон чувствовал тепло его руки, чувствовал, как его пальцы сжимают его ладонь, и внутри него разливалось странное, почти забытое чувство. Не страх. Не боль. Что-то другое. Что-то, что он не умел называть. Но что было тёплым. И живым. *** Джисон вышел из библиотеки, и тишина коридора обволокла его, как прохладный туман. Сынмин убежал так внезапно, кто-то позвонил ему, и он сорвался с места, оставив Джисона одного среди старых книг и пыльного воздуха. Джисон постоял несколько секунд, чувствуя, как тишина давит на него, как пустота заполняет каждую клетку его тела, и понял, что не хочет оставаться здесь. Не хочет быть один. «Я не хочу в комнату, — думал он, бредя по коридору. — Там темно. Там тихо. Там я снова останусь один на один со своими мыслями. А они слишком громкие сегодня. Я не хочу их слышать. Я хочу услышать что-то другое. Что-то, что заглушит этот шум внутри меня». Он шёл без цели, сворачивая то в один коридор, то в другой, просто чтобы двигаться, чтобы чувствовать, как его ноги касаются пола, как воздух касается его лица. Академия в этот час была почти пустой, редкие студенты проходили мимо, занятые своими делами, и никто не обращал на него внимания. Джисон был рад этому. Он не хотел, чтобы его замечали. Он хотел просто раствориться в этом сером, безмолвном пространстве. И вдруг он услышал это. Звук доносился откуда-то издалека, тихий, едва уловимый, но он пробивался сквозь тишину, как луч света сквозь тучи. Это был голос. Чей-то голос, который пел, и его мелодия была такой чистой, такой пронзительной, что Джисон остановился, прислушиваясь. Голос звучал грустно, но в нём была какая-то странная надежда, как будто поющий знал, что за тучами всё равно есть солнце. А за голосом слышалась музыка, тихая, переливающаяся, как вода в горном ручье. «Кто это? — подумал Джисон, и его сердце забилось быстрее. — Кто может так петь? Это не просто голос. Это… это душа. Кто-то поёт о том, что чувствует. Кто-то выплёскивает свою боль в музыку. Может быть, я не один такой. Может быть, кто-то ещё знает, что такое прятать свои чувства за мелодией». Он пошёл на звук. Шаги были лёгкими, почти неслышными, и он двигался как тень, боясь спугнуть этот голос, боясь, что он исчезнет, как только Джисон приблизится. Он прошёл мимо нескольких дверей, свернул за угол, и звук стал громче. Он доносился из-за приоткрытой двери в конце коридора. Джисон подошёл ближе и заглянул внутрь. Это был старый музыкальный класс, высокие потолки, деревянные панели на стенах, большое окно, выходящее на запад, и в центре, старое фортепиано, покрытое слоем пыли, но явно ухоженное. За ним сидел парень, спиной к двери. Его плечи были слегка опущены, голова чуть наклонена, и он играл, не глядя на клавиши. Его пальцы двигались легко, почти невесомо, и мелодия, которую он извлекал из инструмента, была такой же лёгкой, и одновременно такой глубокой, что Джисон почувствовал, как его дыхание перехватывает. Он пел тихо, почти шёпотом, но слова разносились по пустому классу, как эхо в горах. Джисон не мог разобрать их, но чувствовал каждую ноту, каждую паузу, каждую дрожь в голосе. «Это Чан, — понял он, и его сердце сжалось. — Это он. Его голос… я никогда не слышал такого. Он не просто поёт. Он проживает эту песню. Каждое слово. Каждую ноту. Он вкладывает в неё всё, что у него есть». Мелодия была грустной, но в ней жила надежда. Она звучала как прощание и как обещание одновременно. Как будто Чан говорил кому-то: «Я ухожу, но я вернусь». Или: «Я теряю тебя, но я не перестану любить». Джисон стоял неподвижно, боясь дышать, боясь разрушить этот момент, боясь, что если он сделает хоть одно движение, магия исчезнет. Но он не удержался. Глубокий вздох вырвался из его груди, и в тишине класса он прозвучал как гром. Музыка оборвалась. Чан замер и медленно повернулся. Его глаза, тёмные и глубокие, встретились с глазами Джисона, и на его лице появилось выражение удивления, смешанное со смущением. Джисон почувствовал, как его щёки вспыхивают огнём. Он хотел исчезнуть. Хотел стать невидимым. Хотел, чтобы пол разверзся под его ногами и поглотил его. «Идиот, — подумал он, отворачиваясь. — Зачем ты сюда пришёл? Зачем ты нарушил этот момент? Ты должен был просто уйти. Ты должен был остаться невидимым. Но ты всегда всё портишь». Он уже собирался убежать, когда услышал голос Чана — тихий, но отчётливый: — Джисон. Подожди. Джисон замер. Он стоял, не оборачиваясь, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Он хотел уйти. Он хотел просто исчезнуть. Но голос Чана звучал так мягко, так тепло, что он не мог сделать ни шага. — Я… я не хотел мешать, — сказал Джисон, всё ещё стоя спиной к Чану. — Я просто услышал твой голос и… он был таким прекрасным. Я захотел узнать, откуда он идёт. Прости. Я уйду. — Нет, — сказал Чан, и в его голосе послышалась лёгкая улыбка. — Не уходи. Ты не мешаешь. Джисон медленно повернулся. Чан сидел за фортепиано, его руки всё ещё лежали на клавишах, и он смотрел на Джисона с лёгким смущением. Свет заката, проникающий через окно, падал на его лицо, делая его черты мягче, почти нежными. Его белые волосы казались серебряными, а глаза, тёмные и глубокие, светились в этом тёплом свете. — Правда? — переспросил Чан, и его голос звучал неуверенно. — Тебе правда понравилось? Джисон шагнул в класс, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он подошёл к фортепиано, чувствуя, как его ноги сами несут его вперёд, как будто музыка всё ещё звучала в воздухе, притягивая его ближе. Он оперся о край инструмента, чувствуя его холодное дерево под пальцами, и заглянул в ноты, которые лежали на пюпитре. — Да, — сказал он, и его голос звучал искренне. — Давно не слышал такого идеального сочетания слов и мелодии. Твои слова… они ложатся на музыку так естественно, как будто они всегда были частью друг друга. Как будто они дышат вместе. И твой голос… он делает их живыми. Я никогда не слышал ничего подобного. Это не просто песня. Это… это исповедь. Это душа, которую ты выложил на бумагу и превратил в музыку. Чан смотрел на него, и с каждым словом Джисона его глаза расширялись. В них мелькало удивление, неверие, а потом, что-то тёплое, почти робкое. Когда их взгляды встретились, Чан быстро опустил глаза, и на его щеках появился лёгкий румянец. Он покраснел. Джисон улыбнулся, чувствуя, как его сердце согревается. — Похоже, я нашёл собрата по покраснению, — сказал он, и в его голосе звучала улыбка. — Я не знал, что вампиры тоже краснеют. Чан тихо простонал и закрыл лицо ладонями, и этот жест был таким человеческим, таким уязвимым, что Джисон почувствовал, как его губы сами собой складываются в улыбку. Он засмеялся, искренне, впервые за долгое время, и его смех разнёсся по пустому классу, как свет. — Прости, — сказал Джисон, и в его голосе всё ещё звучал смех. — Я смеюсь не над тобой. Твоя песня правда замечательная. Я просто… я никогда не видел вампира таким смущённым. Ты выглядишь не как страшный вампир, а как очень милый человек. Чан тяжело выдохнул и убрал руки от лица. Он смотрел в окно, где солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в тёплые оранжевые и розовые тона. Его лицо было грустным, но в этой грусти не было отчаяния. Была только тихая печаль, как у человека, который потерял что-то важное, но всё ещё надеется найти это. — В последнее время у меня не очень получается писать, — сказал он тихо. — После того, как мы рассорились… как будто из меня вынули стержень. Музыка ушла. Слова ушли. Всё, что я мог делать, — это сидеть за инструментом и ждать, пока они вернутся. Я думал, что мы поссорились из-за ерунды, как всегда, и скоро помиримся. Но… — он выдохнул, теребя рукав своей рубашки, — но этого не случилось. И теперь я не знаю, что делать. Я не знаю, как вернуть это чувство. Джисон слушал его, и внутри него разливалась странная, почти забытая теплота. «Он говорит о том же, о чём говорю я, — думал он. — О потере. О пустоте. О том, как трудно создавать что-то, когда внутри ничего нет. Мы похожи. Мы оба ищем способ заполнить эту пустоту. Он — через музыку. Я — через слова. Может быть, мы можем помочь друг другу». — Не важно, — сказал Чан, поворачиваясь к нему. — Я не хочу тебя грузить. Просто… мне приятна твоя похвала. Ты первый, кто так говорит о моей музыке. Даже когда мы были друзьями, никто не говорил мне таких слов. Спасибо. Он посмотрел на Джисона, и в его глазах мелькнул свет. — Я живу музыкой, — сказал он. — Я не представляю свою жизнь без неё. Когда я играю, я забываю обо всём. О боли. О страхе. О том, что мы поссорились. Я просто… я просто существую в этой мелодии. — Я понимаю, — сказал Джисон, и его голос был мягким. — У меня так же с текстами. Я не умею играть на фортепиано, но я пишу. Слова просто льются, и я только успеваю записывать их. Они приходят, когда я меньше всего их жду. И когда они приходят, я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Чан слегка улыбнулся, робко, почти незаметно, но это была настоящая улыбка. Она осветила его лицо, как первый луч солнца после долгой ночи. — Я мог бы придумать мелодию для твоих песен, — сказал он тихо. — Если ты хочешь, конечно. Я не знаю, получится ли у меня, но я могу попробовать. Джисон почувствовал, как его сердце пропустило удар. «Он предлагает мне сотрудничество, — подумал он. — Он хочет создать что-то вместе. Он хочет разделить со мной свою музыку. Это… это больше, чем я мог надеяться». Он сел на лавочку рядом с Чаном, чувствуя, как дерево касается его спины, и повернулся к нему. — Это было бы замечательно, — сказал он. — Я хочу услышать, что получится. Я хочу, чтобы мои слова зазвучали в твоей музыке. Это… это было бы похоже на чудо. Чан улыбнулся, на этот раз по-настоящему, широко и тепло, и его глаза засияли. — Я могу научить тебя играть, — сказал он. — Если хочешь. Это не так сложно, как кажется. Посмотри. Он положил руки на клавиши и начал играть простую мелодию — лёгкую, переливающуюся, как солнечный свет на воде. Пальцы танцевали по чёрным и белым клавишам, извлекая звуки, которые были такими чистыми, что у Джисона перехватило дыхание. — Видишь? — сказал Чан, поворачиваясь к нему. — Это просто. Ты можешь попробовать. Джисон осторожно положил руки на клавиши и попытался повторить движение. Звук получился неуклюжим, но Чан улыбнулся и мягко поправил его пальцы. — Почти, — сказал он. — Попробуй ещё раз. Джисон попробовал снова, и в этот раз звук был чище. Он чувствовал тепло рук Чана, его присутствие, его терпение. И внутри него разливалось странное, почти забытое чувство. Не пустота. Не боль. Что-то тёплое. Что-то, что он не умел называть. «Они все такие, — думал он, глядя на Чана, который улыбался и поправлял его пальцы. — Все семеро. Они все со своей болью, со своими страхами, со своей музыкой. И они милые. Невероятно милые. Я никогда не думал, что вампиры могут быть такими. Но они есть, и они здесь. Может быть, я могу найти своё место среди них. Среди этих странных, красивых, сломанных существ». — Попробуй ещё раз, — сказал Чан, и его голос был мягким, как шёпот. Джисон кивнул и снова положил руки на клавиши. Он сыграл несколько нот, неуклюже, но с чувством, и Чан улыбнулся. — Отлично, — сказал он. — У тебя талант. Джисон засмеялся, тихо, смущённо, и внутри него разливалось тепло. «Может быть, я действительно могу найти своё место, — думал он. — Может быть, я могу быть собой. Среди них. Среди этих странных, прекрасных созданий, которые научили меня чувствовать. Даже если это продлится недолго. Даже если завтра я снова исчезну. Сегодня я здесь. Сегодня я живу. И это, всё, что имеет значение». *** Джисон вышел из музыкального класса, и его шаги эхом разносились по пустому коридору. Внутри него всё ещё звучала мелодия, которую играл Чан, и её отголоски вибрировали где-то глубоко в груди, как тихое эхо после грозы. Он чувствовал странную лёгкость, не ту, которая бывает от счастья, а ту, которая приходит, когда ты на мгновение забываешь о том, что внутри тебя пустота. Слова Чана, его улыбка, его смущение, всё это согревало его, как редкий луч солнца в сером осеннем небе. «Он такой… настоящий, — думал Джисон, глядя на свои руки, которые всё ещё помнили прикосновение клавиш. — Он не притворяется. Он не играет роль. Он просто… есть. Со своей болью, со своей музыкой, со своим одиночеством. Как и я. Может быть, поэтому нам так легко друг с другом. Мы оба знаем, что такое терять. Мы оба знаем, что такое искать способ заполнить пустоту. И мы оба ищем это в творчестве. В словах. В музыке. В чём-то, что не требует объяснений». Он шёл по коридору, и его мысли были далеко, когда из-за угла вынырнула знакомая фигура. Хёнджин появился внезапно, как будто ждал его, и встал перед ним, преграждая путь. Его глаза блестели в тусклом свете ламп, на губах играла улыбка, в которой чувствовалось что-то хищное и одновременно нежное. Он был одет в чёрную рубашку, расстёгнутую на две пуговицы, и тёмные брюки, и выглядел так, будто только что сошёл со страниц модного журнала. — Привет, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти мурлыкающе. — Что ты делал? Джисон остановился, чувствуя, как его сердце слегка ускоряет ритм. — Был с Чаном, — ответил он просто. Хёнджин нахмурился. Его брови сошлись к переносице, и на лице появилось выражение, похожее на ревность. Он скрестил руки на груди, сдвинул ноги поудобнее и посмотрел на Джисона с вызовом. Он не говорил ни слова, но всё его тело кричало о том, что ему это не нравится. Что он чувствует себя обделённым. Что он хочет быть тем, с кем Джисон проводит время. Джисон посмотрел на него и почувствовал, как его губы складываются в улыбку. «Он ревнует, — подумал он, и это чувство было странным, почти незнакомым. — Меня ещё никто не ревновал. Никогда. Я всегда был невидимкой. Тенью, которую никто не замечает. А он стоит здесь, смотрит на меня так, будто я принадлежу ему. И это… это приятно. Это значит, что я кому-то важен. Что я не просто пустое место». — И что вы делали? — спросил Хёнджин, и в его голосе слышалась лёгкая обида. — Он играл на фортепиано, — ответил Джисон. — Мы говорили о музыке. О песнях. Он предложил написать мелодию для моих текстов. И научить меня играть. Хёнджин фыркнул, но в этом звуке не было злобы. Было скорее раздражение, смешанное с лёгкой ревностью. Он сделал шаг вперёд, перегоняя Джисона, и встал прямо перед ним, загораживая дорогу. Его лицо изменилось — ревность исчезла, уступив место той самой милой, почти детской моське, которую Джисон уже видел раньше. Глаза стали большими, губы надулись, и он посмотрел на Джисона с такой мольбой, что тот невольно улыбнулся. — Может, ты пойдёшь к нам в комнату? — спросил Хёнджин, и его голос звучал так, будто он просит о чём-то жизненно важном. — Пожалуйста. Нам с Чонином скучно без тебя. Мы хотим, чтобы ты был с нами. Джисон хмыкнул, отводя взгляд в сторону и делая вид, что размышляет. Он чувствовал, как внутри него разливается странное тепло, от того, что его хотят видеть. От того, что он кому-то нужен. Он решил немного поиграть с Хёнджином, чтобы увидеть его реакцию. — Даже не знаю… — протянул он, и в его голосе звучала притворная задумчивость. — Сидеть одному в комнате или пойти к страшным вампирам в логово… Сложный выбор. Хёнджин взвыл, тихо, но выразительно, и скрестил руки на груди, надув губы ещё сильнее. Его глаза сверкали, и он выглядел так, будто вот-вот начнёт топать ногой. — Нуууу… Джисони… хватит! — взмолился он, и в его голосе слышалось искреннее отчаяние. — Мы тебя ждали! Мы так хотели увидеть тебя! А ты… ты дразнишь меня! Джисон рассмеялся — искренне, легко, и этот смех вырвался из его груди, как свет. Он смотрел на сердитую мордочку Хёнджина, на его надутые губы, на его сверкающие глаза, и чувствовал, как его сердце наполняется теплом. — Ладно, — сказал он, протягивая руку. — Вариант очевиден. Хёнджин просиял. Его глаза загорелись, и он схватил Джисона за руку, сжимая её так крепко, как будто боялся, что тот исчезнет. Они пошли по коридору, и Хёнджин шёл рядом, не отпуская его руки, и его пальцы были тёплыми, почти горячими. Джисон чувствовал, как его ладонь касается ладони Хёнджина, как их пальцы переплетаются, и внутри него разливалось странное, почти забытое чувство. Не пустота. Не боль. Что-то живое. Что-то тёплое. Что-то, что он боялся назвать, но что отчаянно хотел чувствовать снова и снова. Когда они вошли в комнату, Чонин лежал на своей кровати на животе, уткнувшись лицом в подушку, и листал что-то в телефоне. Его светлые волосы были слегка растрёпаны, и он выглядел таким расслабленным, таким домашним, что у Джисона сжалось сердце. Увидев их, Чонин мгновенно ожил. Он отложил телефон в сторону и, не вставая, протянул руки к Джисону. — Поймал, — сказал он, когда Джисон оказался в пределах досягаемости, и схватил его за талию, усаживая к себе на колени. Он обнял его сзади, прижимаясь к его спине, и уткнулся лицом в его шею. Его дыхание было тёплым, и Джисон чувствовал, как его кожа покрывается мурашками. — Эй! — возмутился Хёнджин, садясь на кровать рядом с ними. — Вообще-то поймал я! А ты просто забрал мою добычу! — Это был наш план, разве нет? — спросил Чонин, и его голос звучал довольно, пока он покрывал шею Джисона лёгкими поцелуями. — Мы разделили добычу. Ты привёл, я поймал. Джисон чувствовал, как его тело расслабляется под прикосновениями вампиров. Он сидел на коленях Чонина, чувствуя его руки на своей талии, его дыхание на своей шее. Хёнджин положил его ноги на свои колени и начал делать массаж, и его пальцы были уверенными, сильными, приятно надавливая на уставшие мышцы. Джисон закрыл глаза, позволяя себе просто быть. Просто чувствовать. Просто таять в их руках. Хёнджин приблизился к его лицу и принюхался. Его глаза сузились, и на его лице появилось выражение подозрения. — Мне кажется, или от тебя пахнет Сынмином? — спросил он, и в его голосе слышалась ревность. Джисон почувствовал, как его щёки заливаются краской. — Да… мы виделись… в библиотеке, — сказал он, и его голос дрогнул, потому что Чонин начал покрывать его шею поцелуями, а его руки скользнули под рубашку, касаясь кожи. — И? — спросил Хёнджин, всё ещё ожидая ответа. — Я порезался… бумагой, — начал Джисон, но его дыхание сбилось, потому что Чонин прикусил мочку его уха, и по всему телу пробежала дрожь. — И… я разрешил ему укусить меня. — Только укусить? — переспросил Хёнджин, и его голос стал опасным. — Нет… — признался Джисон, чувствуя, как его щёки горят. — Он меня поцеловал. И… ещё кое-что. Хёнджин угрожающе прищурился, но в его глазах мелькнул огонёк — не злобы, а чего-то другого, более тёмного, более голодного. Он приблизился к Джисону и спросил, и его голос был низким, почти шёпотом: — Можно тебя укусить… в другое место? Джисон кивнул, уже ничего не соображая. Его мысли путались, тело горело от прикосновений Чонина, который всё ещё гладил его кожу под рубашкой, и он чувствовал, как теряет контроль над собой. Хёнджин начал расстёгивать его брюки, и его пальцы двигались уверенно, почти невесомо. Он стянул их с Джисона, и в комнате стало прохладно. Чонин прошептал на ухо: — Можно? Джисон понял, о чём он спрашивает, и кивнул, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Чонин укусил его за шею. В тот же момент Хёнджин снял его штаны и провёл руками с верху вниз по ногам Джисона, разводя их в стороны. Он сел между ними, и его глаза были тёмными, горящими. Он наклонился к внутренней стороне бедра Джисона, поцеловал её, провёл языком по коже, и Джисон почувствовал, как его тело выгибается навстречу. А потом Хёнджин укусил его, в то самое место, где кожа была самой нежной, и Джисон застонал, чувствуя, как волны возбуждения захлёстывают его с головой. Вампиры были везде. Их руки, их губы, их дыхание, они заполняли всё его существо, и Джисон чувствовал, как растворяется в них, как теряет себя, как становится частью чего-то большего. Он не знал, можно ли испытывать такое, такую полноту, такую жгучую страсть, такое невероятное ощущение, что ты принадлежишь им полностью. Они оторвались от его тела, сделали несколько глотков, и Джисон чувствовал, как его переполняют волны возбуждения, которые он никогда не испытывал раньше. Хёнджин приблизился к его лицу, взял его за подбородок и приподнял, заставляя смотреть ему в глаза. — Можно мы продолжим? — спросил он, и его голос звучал соблазнительно, как шёпот, как обещание. — Ты можешь остановить нас в любой момент. Но я буду нежным. Обещаю. Джисон знал, что может дать только один ответ. Его тело горело, его мысли были затуманены, и он хотел только одного — чтобы они не останавливались. Он кивнул, но Хёнджин покачал головой. — Нет, — сказал он, и в его голосе звучала требовательная нежность. — Мне нужны слова, малыш. — Да… — выдавил Джисон, и его голос дрожал. — Пожалуйста. Хёнджин улыбнулся и поцеловал его, страстно, глубоко, и Джисон почувствовал, как его тело тает в этом поцелуе. Он начал расстёгивать рубашку Джисона, а рука Чонина скользнула вниз, к его члену, уже истекающему и возбуждённому до предела. Чонин начал гладить его, и Джисон почувствовал, как его дыхание сбивается, как внутри него нарастает волна, которая вот-вот готова накрыть его с головой. Хёнджин начал покрывать тело Джисона поцелуями и засосами, оставляя на его коже влажные следы. Его руки теребили соски Джисона, и он чувствовал, как его тело реагирует на каждое прикосновение, как каждая клеточка горит огнём. Он не знал, что можно испытывать такое, такое всепоглощающее желание, такую полную потерю контроля, такое ощущение, что ты полностью принадлежишь кому-то другому. Он чувствовал себя как инструмент, на котором играют виртуозы, извлекая из него звуки, которых он сам не знал. Хёнджин начал спускаться поцелуями вниз, выцеловывая каждый сантиметр кожи, и Джисон чувствовал, как его тело изгибается навстречу, как он достигает пика, как вот-вот кончит. Но Хёнджин перехватил руку Чонина, не давая тому довести его до конца. Джисон застонал от обиды и разочарования, чувствуя, как напряжение пульсирует в нём, как огонь, который не могут потушить. — Прости, котёнок, — сказал Хёнджин, и его голос звучал мягко, но с ноткой игривости. — Но не сейчас. Он снова приблизился к лицу Джисона, наклонился к его ушку и медленно, дразняще провёл языком по коронке уха, обводя её по кругу. Джисон вздрогнул, чувствуя, как по его телу пробегает электрическая волна. Хёнджин придвинулся ещё ближе, его дыхание касалось кожи Джисона, и он прошептал прямо в ухо, низко и хрипло: — Я хочу, чтобы ты кончил от моего члена. Джисон почувствовал, как его тело содрогнулось от этих слов. Мысли путались, и он уже не мог контролировать свои реакции. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле, превращаясь только в тихий, прерывистый вздох. Его дыхание сбилось, и внутри него разлился жар, который он не мог потушить. Хёнджин отстранился, и его глаза встретились с глазами Джисона. В них горел огонь, голодный, требовательный, но одновременно нежный. Он провёл пальцем по щеке Джисона, и это прикосновение было таким лёгким, почти невесомым, что у Джисона перехватило дыхание. — У тебя же никого не было? — спросил Хёнджин, и его голос был нежным, почти ласковым. Джисон кивнул, не в силах говорить. Его язык казался ватным, а мысли путались, как клубки ниток. Он чувствовал, как его тело горит, как оно жаждет прикосновений Хёнджина, как оно хочет отдать себя полностью. Хёнджин улыбнулся, и в его улыбке было что-то собственническое, но одновременно тёплое, как будто он только что получил самый ценный подарок. Он наклонился и поцеловал Джисона, страстно, глубоко, жадно. Его язык скользнул в рот Джисона, и тот почувствовал, как его дыхание перехватывает. Поцелуй был горячим, требовательным, он высасывал из Джисона последние остатки воли, заставляя его забыть, кто он и где находится. Джисон чувствовал, как его руки сами тянутся к Хёнджину, как его пальцы вплетаются в его волосы, притягивая его ближе. Он хотел этого. Он хотел, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался. Чонин обхватил его рукой, повернул голову Джисона к себе, который уже сполз на его грудь, и поцеловал его. Его язык был прохладным, но этот поцелуй был горячим, как пламя. Потом он оторвался, потянулся к тумбочке и достал тюбик, передавая его Хёнджину. Хёнджин целовал внутреннюю часть бёдер Джисона, и его губы были мягкими, как шёлк. Он взял тюбик, выдавил немного геля на пальцы и начал размазывать по входу Джисона. Он ввёл один палец, и Джисон застонал от проникновения — странного, но приятного. Чувство наполненности разливалось по его телу, заставляя его выгибаться навстречу. — Он так нуждается в нас, — прошептал Чонин, и его голос звучал как ласка. — Его сладкие стоны лучше любой музыки, — добавил Хёнджин, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который знает, что делает. — Ты слышишь его, котёнок? Ты звучишь так красиво, когда мы касаемся тебя. — Ты — самая красивая вещь, которая когда-либо была в этой комнате, — прошептал Чонин на ухо Джисону. — Смотреть на тебя, это как смотреть на произведение искусства. Нам хочется касаться тебя снова и снова. — Ты принадлежишь нам, — добавил Хёнджин, и в его голосе слышалась собственническая нотка, которая должна была напугать Джисона, но вместо этого заставила его тело содрогнуться от удовольствия. — Твоё тело, твои стоны, твой вкус, всё это наше. И мы никогда не дадим тебя никому. Джисон слышал их слова, и они проникали в него глубже, чем их прикосновения. Ему нравилось это чувство, быть их собственностью, быть тем, кого они хотят, кого они не хотят отпускать. Он чувствовал себя желанным, важным, нужным. И хотя его тело горело от прикосновений, его сердце наполнялось тёплым светом, который он не мог объяснить. Хёнджин добавил второй палец, и Джисон почувствовал растяжение. Пальцы проникли глубже, погладили простату, и Джисон воскликнул от наслаждения, чувствуя, как его тело выгибается. — Мммм, нашёл, — промурлыкал Хёнджин, но не стал больше трогать это место, оставляя Джисона в мучительном ожидании. Чонин начал покусывать его шею, и Джисон чувствовал, как его тело плавится от прикосновений и запахов вампиров. Хёнджин добавил третий палец и стал разводить их в стороны, растягивая его, готовя к чему-то большему. Джисон тихо постанывал, уже не сдерживаясь. Его тело было полностью во власти вампиров, и он не хотел, чтобы это заканчивалось. — Думаю, хватит, — констатировал Хёнджин через несколько минут растяжки. Он начал раздеваться, и Джисон следил за каждым его движением из-под полуприкрытых глаз. Свет лампы падал на его тело, делая его линии ещё более чёткими, ещё более желанными. Джисон чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, как его тело дрожит в предвкушении. — Готов? — спросил Хёнджин, и его голос был нежным, почти благоговейным. Он погладил щёку Джисона, и это прикосновение было таким тёплым, таким интимным, что у Джисона перехватило дыхание. — Да, — прошептал Джисон, и его голос дрожал. Хёнджин начал медленно входить, держа Джисона за бёдра. Джисон чувствовал, как его тело раскрывается навстречу, как оно принимает Хёнджина, как оно становится частью его. И когда Хёнджин проник до конца, Джисон почувствовал невероятную заполненность, которая разливалась по его телу, как тёплый свет. В нём была буря чувств, от стыда и неуверенности до чистого, первобытного наслаждения. Он хотел, чтобы это длилось вечно, чтобы Хёнджин никогда не останавливался. Он начал медленно двигаться, и Джисон потерял все мысли. Всё, что осталось, это чувство заполненности, прикосновения рук, которые гладили его тело, и дыхание, которое становилось всё более горячим. Чонин уткнулся в голову Джисона, обнимая его руками спереди и переплетая их пальцы. Его пальцы сжимали пальцы Джисона, давая ему якорь, давая ему точку опоры в этом водовороте ощущений. Движения ускорились. В комнате слышались только горячие вздохи, тихие стоны и шёпот, который проникал в сознание Джисона, как музыка. Чонин прошептал на ухо: — Котёнок, можешь мне помочь? Джисон кивнул, не в силах говорить. Чонин взял его руку и потянул её за спину, к чему-то твёрдому и горячему. Джисон прикоснулся к его члену, и его пальцы сжались вокруг него. Рука Чонина накрыла его руку, и они начали двигаться в унисон, создавая ритм, который сливался с движениями Хёнджина. Другой рукой Чонин коснулся его собственного члена, уже истекающего и возбуждённого до предела, и начал двигаться в такт. Джисон потерялся в ощущениях. Он чувствовал, как его тело напрягается, как внутри него нарастает волна, которая вот-вот накроет его с головой. Он чувствовал, как его дыхание сбивается, как его сердце бьётся где-то в горле. И когда он почувствовал, что больше не выдерживает, он кончил, с приглушённым стоном, который вырвался из его груди, как крик. Волна наслаждения разлилась по его телу, и он почувствовал, как оно расслабляется, как напряжение уходит, оставляя после себя только пустоту и лёгкую дрожь. Хёнджин увидел, что Джисон кончил, и ускорился. Через минуту он вынул член и кончил на живот Джисона, с тихим стоном. Джисон почувствовал на своей руке что-то тёплое и влажно, это значило, что Чонин тоже кончил. Хёнджин встал и принёс полотенце. Он начал вытирать Джисона, и его движения были нежными, почти благоговейными. Джисон чувствовал себя расслабленно, как никогда раньше. Его тело было лёгким, как воздух, и все мысли исчезли, оставляя только приятную, тягучую негу, которая разливалась по каждой клеточке. Он чувствовал себя защищённым, любимым, нужным — так, как не чувствовал себя уже много лет. И хотя он знал, что это может быть только иллюзией, он не хотел разрушать её. — Ну что, котёнок, — прошептал Чонин, наклоняясь к его уху, — хочешь попробовать? Он протянул его же руку, покрытую своей спермой. Джисон посмотрел на неё, чувствуя, как его щёки заливаются краской. Но он не стал отказываться. Он поднёс руку к губам и медленно облизал её. Вкус был не противным, и он продолжил, чувствуя, как это действие становится ещё одним шагом к полному подчинению, ещё одним способом стать их. Хёнджин смотрел на них, и его глаза горели. — Блять… — выдохнул он, и его голос звучал хрипло, почти восхищённо. — Вы такие сексуальные. Так и хочется вас съесть. Он подошёл к ним и сел рядом, проводя рукой по плечу Джисона. — Оставайся сегодня с нами, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти нежно. — Не стоит тебе в таком состоянии бродить по коридорам. Джисон даже не стал противиться. Он чувствовал себя таким уставшим, таким расслабленным, что не хотел никуда идти. Он хотел только лежать здесь, чувствуя тепло их тел, чувствуя их руки, их дыхание, их присутствие. Чонин помог ему снять рубашку и сам до конца разделся. Его кожа была прохладной, но приятной, и Джисон прижался к нему животом, чувствуя, как его тело расслабляется в этом объятии. Чонин рассмеялся, тихо, тепло и обнял его. Хёнджин выключил свет. Комната погрузилась в темноту, но Джисон чувствовал тепло их тел, их рук, их дыхания. Хёнджин лёг у стенки и обнял Джисона рукой, накрывая их одеялом. Их конечности переплелись, и хотя кровать была маленькой, они каким-то образом все уместились, как пазл, который идеально сложился воедино. Джисон закрыл глаза, чувствуя, как его тело расслабляется, как его дыхание становится ровным. Он чувствовал тепло Хёнджина, который обнимал его сзади, и чувствовал прохладу Чонина, к которому он прижимался животом. Он чувствовал их сердца, бьющиеся в унисон с его сердцем, и внутри него разливалось странное, почти забытое чувство. Не пустота. Не боль. Что-то тёплое. Что-то, что он не умел называть. Но что было живым. И настоящим. «Я никогда не чувствовал себя так, — думал он, проваливаясь в сон. — Так расслабленно. Так защищённо. Так тепло. Я не знаю, что это значит, не знаю, сколько это продлится. Но сейчас… сейчас я хочу просто быть здесь, с ними, в этом тепле, в этой ночи. Даже если завтра всё изменится, сегодня я здесь, сегодня я жив, и это всё, что имеет значение». Он провалился в глубокий, тёплый сон, чувствуя, как их руки обнимают его, как их дыхание сливается с его дыханием. Он не помнил, когда в последний раз спал так крепко. Не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким спокойным. И в этом сне не было страха. Не было боли. Не было пустоты. Было только тепло. Только их голоса, которые шептали его имя. Только их руки, которые держали его, не давая ему упасть.