Враждебные тактики ведения переговоров

      Гермиона играет в гляделки с часами в своей гостиной, мирное тиканье которых дразнит ее все сильнее с каждой проходящей секундой бездействия.       Стрелки показывают десять утра среды. Она все еще в квартире, потому что заканчивала с кое-какими исследованиями, и, так как она сама себе начальник, могла поработать из дома.       Но ей нужно добраться до офиса, чтобы подготовиться к собранию с ОРМС в 11:00, что означает, что перед ней вырисовывалась интересная дилемма.       По утрам в среду традиционалисты обычно устраивали свои соревнования по тому, кто кого перекричит, и Гермионе об этом известно, потому что по еженедельным орам, разносящимся по всему этажу Визенгамота, можно было сверять часы.       Из этого следовало, что, теоретически, она могла появиться в камине Драко Малфоя так, чтобы он сам остался в неведении, но…       Гермиона прикусывает губу в раздумье.       Если он по какой-то причине будет там, она снова окажется у него на коленях.       Мысль не вызывает в ней должного количества отвращения, и Гермиона хмурится, задаваясь вопросом о том, почему вообще рассматривает эту идею.       Минутная стрелка указывает на 10:01.       Дело не в том, что она боится Кормака Маклаггена — «я вас умоляю,» — но ее понедельник так сильно преобразился, стоило ее каблукам ступить на черную плитку пола Министерства без тени признанного сексуального извращенца, преследующего ее с маниакальной настойчивостью. Маклагген мог двухминутную прогулку до лифтов превратить в получасовой марафон.       И это учитывая тот факт, что Гермиона хороша в избегании нежелательных разговоров.       Со вздохом Гермиона переводит взгляд с часов на свой неброский камин и обратно, наконец качает головой и поворачивается к зеркалу просто для разнообразия.       На ней один из любимых нарядов. Светло-коричневая юбка в клетку, длина которой… выходит за пределы допустимой по офисным меркам (она едва доходит до середины бедра, но все еще достаточно длинная, чтобы иметь карманы). Черная водолазка и пиджак, который закрывает ноги больше, чем юбка. Красивый, простой золотой кулон, подаренный мамой. Прозрачные колготки, высокие черные сапоги для верховой езды. Классическая черная кожаная сумка-тоут, предназначенная для ее многочисленных бумаг, ручек и всякой всячины.       Медля, Гермиона засовывает руку в карман, поправляет локоны, обрамляющие лицо у висков, без единой на то необходимости еще раз проверяет отпечаток красной помады на губах (безупречный) и вид со спины (аппетитный).       Со своего излюбленного насеста на высокой когтеточке в виде дерева у окна Живоглот извергает что-то похожее на деликатное порицание в форме продолговатого «м-м-м-гх».       — Агрх! — Она топает ногой и обвинительно тыкает пальцем в свое отражение: — Он на встрече. Используй его гребаный камин.       Твердо кивая самой себе, Гермиона подходит к камину и кричит: «Кабинет Драко Малфоя в Министерстве магии!»       Вот так. Назад дороги нет.       Никакого Кормака. Никакого Малфоя.       Все будет хорошо.       — Снова используешь мой камин, Грейнджер?       Гермиона стонет, выходя из пламени; Малфой с самодовольным видом прислоняется к своему столу.       Сегодня на нем серый шерстяной костюм-тройка в полоску с белоснежной рубашкой. Воротник-стойка должен смотреться ужасно, но каким-то образом только подчеркивает жилы на шее Малфоя, изгиб его кадыка.       Она бросает раздраженный взгляд на Локационные часы, которые в данный момент указывают на табличку «Кабинет Драко Малфоя» и…       Находит новую надпись — «Камин Драко Малфоя».       Что? Для тех десяти секунд, что проходят между тем, как он ступает в, — она была уверена, — чертовски нелепый камин в его доме и элегантно приземляется на этот смехотворно дорогой аксминстерский ковер?       Она недовольно смотрит в его сторону:       — Ты должен быть на собрании традиционалистов.       — К сожалению, его перенесли на время после обеда.       Он выглядит слишком довольным происходящим.       Вздохнув, она бросает свою сумку на кофейный столик, проходя вглубь кабинета.       — Отлично. — Она разглаживает юбку, внезапно ставшую слишком короткой. — Давай покончим с этим.       Малфой в замешательстве поднимает бровь, когда она останавливается перед ним; это усугубляет ситуацию.       — Положение о Радикальном Обогащении и Единоличии Буржуазии, Малфой. — Она указывает пальцем на его офисное кресло так, будто может поджечь его спонтанным выбросом магии. — Садись.       — Прошу прощения, ты… — Он выдыхает что-то похожее на смешок. — Ты действительно дала этому название с аббревиатурой ПРОЕБ?       Гермиона снова раздраженно тыкает по направлению к его долбаному креслу.       — Нужно было напомнить себе, что у действий есть последствия. Сядь.       — А. — Светлые брови разглаживаются, и он указывает ей за спину. — Вообще-то, лучше расположимся вот здесь. — Он обходит ее, держит руки в карманах и лениво направляется к дивану.       Расстегивая пиджак, он опускается на подушки с непринужденностью человека, которому в этом мире уже известно.       — Захвати их с собой, Грейнджер. — Он не поднимает глаз, указывая на папку, лежащую на краю стола, устраиваясь поудобнее. — И наложи Запирающее.       Она выполняет его просьбы, скрипя зубами, и бросает на него недовольный взгляд снизу вверх, останавливаясь напротив ожидающей фигуры.       — Что-нибудь еще, сэр?       Малфой принимает фолиант с вежливым «спасибо» и качает головой:       — Нет, думаю, на этом все.       А после, приняв более подходящую позу, он хлопает себя по бедру.       Что ж. Она не могла винить в этом кого-либо, кроме себя самой. Она рискнула и проиграла, и теперь она знает, что больше этого никогда не сделает.       Не то чтобы новое знание каким-то образом облегчало ситуацию, в которой Гермиона поворачивается боком и сдержанно занимает предложенное место на коленях Малфоя.       (Блять, юбка слишком короткая. Почему она надела такую короткую юбку?!)       Найдя в себе каплю милосердия, Малфой отводит голову в сторону, лениво перелистывая страницы папки тихими щелчками длинных пальцев; он достаточно воспитан, чтобы проигнорировать ее попытки усесться и не засветить в процессе стратегически важные места на теле.       Гермиона даже не пытается устроиться как можно дальше: она вжимается в линию его груди, находя местечко удивительно комфортным.       Малфой обвивает ее левой рукой — нежно и крепко одновременно — и спрашивает, не отрываясь от документов:       — Удобно?       Гермиона вздыхает.       — Полагаю, насколько это возможно.       — М-м. — Он выпрямляется, а папка перемещается парить прямо над бедрами Гермионы. — Отлично.       Взглянув на часы, Гермиона мысленно запускает таймер на пятнадцать минут.       Ей страшно признавать, но… Это не так уж и плохо. В разрезе наказаний. Кабинет Малфоя по-своему уютный, камин издает приятный треск, а тело Малфоя окутывает ее теплом.       Не то чтобы… она обращает на это внимание.       Может быть.       По большей части она смиряется с этим, потому что он даже не смотрит на нее. Погруженный в чтение, тонкая линия пролегает между бровями, губы поджаты.       Часы прошли уже около семи минут отведенного времени, когда взгляд Гермионы падает на документ ровно в тот момент, когда Малфой переворачивает страницу.       — Стой, подожди… — Гермиона взмахивает рукой. — Вернись.       Поднимая взгляд, Малфой смотрит на нее оценивающе, отчасти удивленно, но повинуется, перелистывая назад.       Да. Ей не показалось. Теперь ей нужно получше изучить предыдущий абзац, чтобы убедиться…       Для того, чтобы сделать это, Гермионе приходится опереться локтем о спинку дивана, практически обвивая рукой шею Малфоя. Она старается не думать об этом и о том, что может гораздо отчетливее в своем новом положении ощутить запах свежести и чистоты.       Глаза молниеносно пробегают по тексту, она удовлетворенно кивает сама себе.       — Именно. Видишь? — Она указывает на поправку, судя по всему добавленную впопыхах, в последний момент. — Я понимаю, что звучит странно, но она ссылается на оговорку Чесвика. Это отменит поправку Джонсона, на принятие которой ты потратил уйму времени на прошлом собрании.       Она стучит по пергаменту, и Малфой щурится, нахмурившись.       — Салазар. — Она чувствует, как напрягается рука на ее талии; кончики пальцев теперь касаются ее бедра. — Ты права, Грейнджер.       — Если ты… Секунду. — Она снова перемещается, освобождая пространство для своей левой руки. На этот раз она облокачивается на него полностью; правый локоть остается на спинке дивана. Она не думает о сильной груди под своим боком или о том, что его левая ладонь обхватила ее бедро, чтобы не дать ей упасть, и осталась там же. — Я подозреваю, что, откатившись к первым страницам, ты обнаружишь еще несколько ссылок на оговорку Чесвика, с помощью которой этот трудолюбивый законодатель, кем бы он ни был, упразднил еще парочку ключевых деталей твоей инициативы.       Она не ждет его реакции: Гермиона самостоятельно перелистывает страницы.       — Вот, видишь? — Она указывает пальцем. — Здесь.       — М-м. — Большой палец скользит по ее бедру. — Держу пари, я знаю, кто это сделал.       Они обмениваются взглядами, прежде чем сказать в унисон:       — Ходжсон.       — Назойливый мелкий засранец. — Малфой морщится и добавляет: — Прошу прощения.       — Нет, я согласна. Он прохвост. Я не случайно не пыталась привлечь на свою сторону больше Прогрессистов, и все потому, что, в противном случае, это десятикратно увеличило бы необходимость моего взаимодействия с ним.       — Полагаю, мне придется с ним что-то сделать, — вздыхает Малфой, возвращая внимание к документу, перелистывая страницы туда-обратно с таким видом, будто те самолично бросили ему вызов.       — Можешь прямо сейчас отправить на Луну, — отзывается Гермиона. За это он награждает ее кривой улыбкой и намеком на ямочку.       Малфой слегка приподнимает уголок губ, и Гермиона осознает, что возвращает сдержанную улыбку. Момент растягивается во времени, напряжение повисает в воздухе.       Только тогда она чувствует, как задралась юбка.       Достаточно высоко для того, чтобы перстень Малфоя лег на кожу приятной тяжестью. Достаточно высоко для того, чтобы большой палец Малфоя мог свободно гладить тонкий материал, обтягивающий ее бедра, оставляя мурашки после себя.       Одновременно с этим Гермиона понимает, что, к своему великому, бесконечному ужасу, в какой-то момент начала бесцельно гладить шелковистые волосы на затылке Малфоя.       Абсолютно неосознанно. Привычка, результат многолетней близости с Роном и Гарри, друзьями, реагировавшими на прикосновения, нуждающимися в них.       Но одно дело — обниматься, прижиматься к груди и играть с волосами лучшего друга. Совсем другое — заниматься этим с человеком, с которым, в лучшем случае, вы состояли в сомнительном, балансирующем на грани с идеологической враждой рабочем союзе.       Женские пальцы застывают в блондинистых волосах и она видит осознание на лице Малфоя: глаза слегка расширяются, он моргает, а улыбка уходит с губ.       Даже его ладонь прекращает движение по ее ноге, кольцо с печаткой внезапно становится ледяным.       Прочищая горло, Малфой вскидывает взгляд, останавливаясь на ее лице, затем — на часах.       — О. — Папка захлопывается, отлетает в сторону. — Я забыл…       Неожиданно, Малфой встает и осторожно укладывает ее обратно на подушки. Щеки вспыхивают: во-первых, оттого, как легко он поднял ее в воздухе, во-вторых, оттого, что ее возня с его волосами ощутимо встревожила его.       Он… Не смотрит ей в глаза.       Гермиона четко произносит:       — Э-эм.?       Малфой занимает себя борьбой с пуговицами собственного пиджака.       — Прости, Грейнджер, я вспомнил, что у меня встреча.       Он призывает папку, обхватывая ее перед собой обеими руками параллельно линии ремня.       — На сегодня достаточно, хорошо?       — Малфой, мне…       Он выходит из кабинеты раньше, чем она успевает закончить извинение.       И ей почему-то не все равно.       

***

      Поглощенная еженедельным списком дел и покупок, в субботу Гермиона оказывается на Косой аллее.       На улице все еще прохладно — Англия, — и людей не так много, как обычно, а те, что встречаются, кутаются в теплую ткань верхней одежды и перебегают из одного магазина в другой в надежде сохранить тепло.       Гермиона, в свою очередь, скорее бродит по переулку, мысли замедляют шаг, когда она вспоминает, что произошло накануне.       После фиаско с накручиванием шевелюры Малфой образцом вежливости заявился в ее кабинет для запланированной встречи точно по расписанию. Честно говоря, его поведение можно было назвать приветливым. По-коллегски теплым.       И все же.       Он вел себя отчасти отстраненно. Не то чтобы холодно, но… Как-то.       Перемена была настолько резкой, что она не смогла даже сформулировать извинение за то, что играла с его волосами, или за то, что все это явно заставило его чувствовать себя некомфортно.       Она отправилась спать, думая об этом, проснулась утром с тем же самым беспокойством, и это раздражало.       Сегодня был ее выходной! Гермиона вообще не должна была думать о Малфое или о чем-либо, связанном с работой.       (Даже она хочет посмеяться над заявлением. Как будто за последние двадцать четыре часа она волшебным образом могла преобразиться в качественно нового человека.)       — Глаза на дорогу, Грейнджер, или ты в кого-нибудь врежешься.       Это побуждает ее поднять взгляд: уголок рта приподнят в усмешке, облаченный в очередной шикарный, сшитый на заказ костюм (светло-коричневый, белая рубашка с длинным рукавом и нагрудным платком, правая ладонь скрыта в кармане брюк), Малфой весело смотрит сверху вниз.       Боги, он выглядит так, будто только что сошел с обложки журнала, а на ней светло-синие джинсы и вязаный свитер цвета слоновой кости, заношенный до той степени, что ткань не в состоянии надолго задерживаться на плече.       — Малфой. — Она моргает. — Привет.       Он опускает подбородок.       — Грейнджер. Витаешь в облаках?       Гермиона судорожно подыскивает подходящий ответ, что оказывается не так уж и просто, учитывая тот факт, что причина ее рассеянности в данный момент интересовалась причиной ее рассеянности.       — Просто задумалась, полагаю.       — О чем? Третируешь свой большой мозг разработкой нового пакета реформ для Визенгамота?       Ей… Ей стоит извиниться сейчас?       Только… Он разговаривает с ней как обычно. По крайней мере, обычно для них.       Может, ей просто… последовать его примеру?       Вскидывая руку с зажатым в кулаке листочком, Гермиона отвечает:       — Решаю, с какого начать.       — М-м. — Не спрашивая, он выхватывает листок и погружается в чтение.       — Конечно, бери, не стесняйся, — фыркает Гермиона, и Малфой кивает.       — Обязательно, спасибо. — Уголки его рта все еще слегка приподняты, вокруг глаз залегли едва заметные морщинки, и Гермиона усмехается, скрещивая руки на груди и мягко топая ногой в ожидании.       Он неожиданно морщит нос:       — «Флориш и Блоттс»? — Серые глаза встречаются с ее поверх бумаги. — Мы что, готовимся к восьмому курсу школы?       Все желание извиниться улетучивается одномоментно.       — У них прекрасный ассортимент чернил!       Он издает особый звук — щелчок языка по зубам — и хватает ее за руку, устраивает ту в сгибе своего локтя, и тащит ее дальше по улице к Горизонтальной аллее.       — Нет. Мы идем в «Эпистулам Пинго», чтобы ты увидела, что такое настоящие чернила.       — Малфой…       — Тише, ведьма, ты передвигалась по аллее со скоростью флоббер-червя, так что я знаю, что ты никуда не спешишь.       Она хмуриться в его сторону.       — Знаешь, ты высокого мнения о себе.       — Верно, и через пять минут ты скажешь мне за это «спасибо».       «Эпистулам Пинго» оказывается влажной фантазией любого ботаника. Бесконечные ряды пергамента и бумаг, целая секция инструментов для биговки, вощеных и невощеных нитей, изогнутых иголок. Потрясающая японская ткань для реконструкции книжных обложек, тонкий прозрачный материал для ремонта корешков.       У нее уходит пятнадцать минут на изучение полки с восковыми печатями, тянущейся до самого потолка двухэтажного здания, и черной винтовой лестницы из кованого железа, расположенной в центре комнаты, — единственного способа добраться до площадки наверху и разглядеть другие дизайны.       Еще двадцать Гермиона жертвует, сдавшись чарам отдела оригами: она увлеченно просматривает десятки бумажных листов с яркими рисунками и принимает предложение одной из сотрудниц магазина попробовать сложить рубашку. (Выходит очень и очень неидеально, но девушка улыбается и все равно говорит, что она молодец.)       Малфой даже не пытается подтолкнуть ее к чернилам: он следует за ней с легкой улыбкой на губах в то время, как она рассматривает набор ручек для каллиграфии, задаваясь вопросом о том, за сколько в действительности можно добиться успеха в использовании брашпенов? Отвечая на вопрос, Малфой без слов подсовывает ей листовку магазина с расписанием занятий, которую Гермиона с восторгом впитывает.       Золотистое послеполуденное солнце начинает проникать сквозь витрину, рассеиваясь за стеклом, когда они наконец добираются до стеллажа с чернилами, спрятанного в дальнем углу, подальше от палящих лучей.       Чернильницы очаровательно расставлены на выдвижных ящиках, выполненных в стиле комода в аптекарской лавке и возвышающихся на высоте практически равной росту Гермионы. Секцию чернил окружают длинные полки, заставленные перьями, наборами для письма и клякс-папиром.       Боги, она оставит здесь неприличное количество денег, не так ли?       — Я бы посоветовал Pennui, но высоким качеством отличается вся продукция магазина.       Гермиона собирается рассмеяться над каламбуром названия бренда, но отвлекается на вид Малфоя, снимающего пиджак, являя свету свою белую рубашку, когда оборачивается.       Рукав длинный, конечно, но рубашка сидит безупречно. Заправленная в коричневые брюки, она награждает Малфоя эстетикой Джина Келли: неподвластного времени, красивого, обходительного.       За исключением того, что рубашка не столь плотная и слегка просвечивает.       Не полностью! Не так сильно, чтобы назвать безвкусицей!       Но на левой руке… Она видит намек на татуировку, которая, она знает, там есть. И, если глаза ее не обманывают, кажется, рисунок тянется от запястья к плечу.       Рукав. У Малфоя гребаный рукав.       Почему ей это нравится? Почему ей так отчаянно хочется увидеть, что он из себя представляет?       Она наблюдает за тем, как он перекидывает пиджак через локоть, пораженная собственным крайне нежелательным интересом, и фыркает.       И очевидно делает это достаточно громко, потому что серые глаза находят ее:       — Хочешь что-то сказать?       — Прости, это… — Она обводит его фигуру в воздухе. — Ты всегда носишь костюмы?       Он пытается сдержать улыбку, но Гермиона все равно замечает намек на изгиб, когда он решает остановиться на чем-то более ехидном.       — Что ж, — начинает он, засовывая руки в карманы, — не всегда. — Он слегка наклоняется. — Я не ношу костюм, когда сплю.       — Впечатляющая сила воли.       Улыбка исчезает с его лица, и он поворачивается к стеллажу с перьями, протягивая ладонь для того, чтобы погладить уровливое павлинье.       — Или когда летаю. Форма для квиддича уже достаточно подчеркивает мои…       Розовая краска растекается по его щекам, когда он бросает на нее смущенный взгляд, и Гермиона округляет глаза, кивая в ответ:       — Продолжай. — Она вскидывает руку. — Закончи предложение.       Губы Малфоя складываются в полугримасу, полуулыбку, румянец переходит на шею и уши.       — Проблема того факта, что ты знаешь меня со школы, — начинает он, голос идет вверх, и, боги, Гермионе не терпится узнать, что будет дальше. Он щелкает уродливое павлинье перо и качает головой. — Проблема в том, что ты знаешь, какой я тщеславный, — он произносит, стараясь не улыбнуться, на что Гермиона запрокидывает голову и разражается смехом.       — И поэтому ты носишь только костюмы?       Он не смотрит ей в глаза и не отвечает, но Гермионе очень-очень нравится стыдливый изгиб его губ и бегающий взгляд.       — Боже мой, Малфой, Мерлина ради, попробуй кашемир. — Он поворачивается к ней, явно наслаждаясь ее весельем, а она продолжает: — Есть прекрасные свитера, которые продемонстрируют всем то, как твои плечи и талия образуют перевернутый треугольник.       Неожиданно его улыбка трансформируется во что-то куда более самодовольное.       — Неужели заметила?       — Как я могла не заметить? — спрашивает Гермиона, перебиваясь на новую волну смеха. — Ты только что подтвердил, что любой костюм, который ты надеваешь, магическим образом заточен именно на это!       Он делает два шага в ее сторону, пиджак по-прежнему небрежно держится на предплечье, и опирается локтем на полку, ближайшую к Гермионе. Малфой наклоняется до тех пор, пока они не оказываются на одном уровне.       Так близко, что Гермиона может разглядеть вспышки голубого, спрятанные в серой радужке. Она может полюбоваться крошечной веснушкой, затаившейся у правой нижней линии его ресниц.       — Видишь? Некоторые инвестиции окупаются.       Сквозь смех, Гермиона спрашивает:       — И инвестиции в этом случае направлены на то, чтобы все видели форму твоих лопаток, когда ты надеваешь и снимаешь пиджак?       Его глаза блестят. Она обрадовала его.       — О, она глубоко погрузилась в тему, — он комментирует невидимой публике, и Гермиона дергает его за рубашку, качая головой.       — Повторюсь: держу пари, ты сделал ее на заказ, чтобы исключить возможность обратного. — Его улыбка становится шире, и она замечает ряд белых зубов, что подстегивает ее еще больше: — Уверена, ты перепробовал десятки разных рубашек, пока не нашел ту, что просвечивала бы ровно настолько, чтобы не переходить грань приличия в общественном месте, но все же была достаточно непристойной для соблазнения.       — У меня получилось? — спрашивает он, изгиб губ становится все четче.       Моргнув, Гермиона возвращает взгляд севернее, встречаясь с его.       — Получилось что?       — Часть про соблазнение?       Оу. Они оказались слишком близко друг к другу. Когда она успела подойти так близко?       Этот запах чистой одежды туманит разум, тепло его тела притягивает к себе.       — Я…       — Прошу прощения! — произносит громкий голос, и они отпрыгивают друг от друга, чтобы обратить внимание на волшебника лет двадцати, указывающего на полку за ними с виноватым видом. — Мне нужно только одно перо.       Гермиона и Малфой бормочат извинения, сдвигаясь в сторону и, не зная, чем занять руки или как спрятать покрасневшие щеки, Гермиона перемещается к следующей витрине в отделе чернил так быстро, словно сзади ее подстегивают розгами.       Она не глядя хватает бутылек и рассматривает этикетку, не читая; сердце отбивает бешеный ритм в груди.       — Семенишь так быстро, что я задумался, не стащила ли ты что-то, Грейнджер.       Голос звучит укоризненно, но игриво.       Гермиона делает два глубоких вдоха и переворачивает бутылек.       — Как будто я взяла бы что-нибудь настолько безвкусное. Павлиньи перья больше твоя территория, Малфой.       Он выдыхает смешок, когда приближается к ней. Слегка закатив рукава — не до локтя, но так, чтобы Гермиона могла разглядеть предплечья, подвижные линии сухожилий и черных, гребаный Мерлин, чернил, — Малфой тянется к бутыльку с переваливающейся этикеткой.       — И все же лучше той убогой палки, которую ты называешь пером.       Она шлепает его по руке:       — Эй! — На этот раз смеется он, и Гермиона машет коробочкой, которую держит. — Моя перьевая ручка — это классика. Чисто черная.       — Больше утилитарная, — говорит Малфой, протягивая ей чернила, — но тебе стоит присмотреться к этому бренду, «Хамелеон». Думаю, тебе понравится…       — О, я уверен, что у тебя в руках сейчас не флакон с чернилами, меняющими цвет, Малфой. Я знаю, что это, блять, не так.       Малфой замирает, лицо искажает гримаса, и они оба оборачиваются, чтобы посмотреть на нового участника беседы.       Высокий, стройный, с растрепанными каштановыми кудрями, слегка прикрывающими уши, волшебник производил впечатление ровесника… и даже смутно знакомого.       Его голубые глаза, настолько яркие, что словно светятся, закрывают линзы круглых очков из ацетата. Несмотря на его недовольный взгляд легкие линии у глаз и губ мужчины говорят Гермионе о том, что обычно тот был улыбчивым, веселым молодым человеком.       Бросая взор на подозрительный предмет в руках Малфоя, он не может сдержать дергание глаза.       — Должно быть, мне это кажется, — настаивает он, — потому что мы оба знаем, что тебе запрещено даже думать о чернилах, меняющих цвет, когда у нас совместные планы.       Речь мужчины настолько сочная и насыщенная, что кажется мультяшной. Его одежда — кашемировый свитер, заправленный в коричневые клетчатые брюки, — кричат о том же.       Этот человек баснословно богат. Точка.       Гермиона наклоняет голову.       — А вы… против чернил, меняющих цвет?       Теперь прищур направлен на нее.       — Я против того, чтобы часами торчать в каком-то модном специализированном магазине для чернил, пока Драко дискутирует на тему того, в чем разница между джинсово-синим и лазурно-синим, и какой из них больше соответствует его эстети…       — Ради ебаного Салазара, Нотт! — встревает Малфой, явно смущенный, а Гермиона заглушает смех ладонью.       Мужчина упирает руки в бока.       — Не ты ли вынуждал меня поддерживать эту тему на протяжении получаса три недели назад?       Когда Малфой не отвечает, Гермиона снова кидает взгляд в его сторону и замечает чудесный оттенок розового на бледной коже.       Это уже второй раз за сегодня, когда ему приходится выслушивать насмешки в отношении собственного щегольства.       Поскольку у нее есть сердце, Гермиона решает протянуть ему (совершенно незаслуженную) руку помощи:       — Нотт, верно? Теодор Нотт?       Прищурив глаза до крошечных щелочек, Тео награждает Малфоя долгим пристальным взглядом исподлобья, а после возвращает внимание к ней, протягивает руку и дарит ей дружелюбную улыбку.       — Гермиона Грейнджер, героиня войны и кара Визенгамота. Рад снова встретиться.       Часть про «кару Визенгамота» заполняет ее грудь восторгом.       — Взаимно. — Она дважды пожимает ему руку. — Любой человек, который может так отчитать Малфоя, автоматически становится моим другом.       Стоящий рядом, Малфой тяжело вздыхает и возращается к разглядыванию бутылька в своем кулаке.       — Он это заслужил, — соглашается Тео, и Гермиона кивает головой.       — Я в этом не сомневаюсь.       — Салазар, помоги мне, — мрачно бурчит Малфой.       Взгляд Тео снова тяжелеет:       — Клянусь Цицереей, если ты сейчас же не поставишь чертов флакон на место, тебе понадобится помощь всех четырех основателей.       — Я не понимаю, что ты имеешь против чернил, меняющих цвет, Тео. Ну пусть Малфой заправляет свои перья любимыми чернилами одиннадцатилеток, что такого? — встревает Гермиона, за что получает заряд Жалящего в бедро.       — Тогда сама наслаждайся его презентацией на тему ранжирования цветов по срочности текста.       Тон Тео явно описывает, насколько нелепой мужчина считает подобную идею, но Гермиона поворачивается к Малфою и хватает его за руку:       — Цветовое деление по срочности?       Улыбаясь, Малфой наклоняет к ней бутылек.       — Уже не так смешно, не правда ли?       — Боги, их двое, — выдыхает Тео, но Гермиона уже придвигается к Малфою, вытягивая шею, чтобы прочитать этикетку. — Вам двоим стоит выкупить контрольный пакет акций этого места. Переехать в квартиру сверху. Родить полчище мелких зануд, с пеленок вооруженных перьевыми ручками.       — Честно говоря, звучит как моя детская мечта, — отзывается Гермиона, и Драко издает смешок у нее над головой.       — Не книжный магазин?       Гермиона поднимает взгляд на него, крадет его движение, нетерпеливо щелкая языком по зубам, и возвращается к флакону, на этот раз отбирая его полностью.       — Книжный магазин, совмещенный с канцелярским. Не будь таким примитивным, Малфой.       — Молю, прости меня. У меня скудное воображение.       — Прошу прощения, я вам не мешаю?       Гермиона бросает на Тео виноватый взгляд:       — Прости. Он оказался здесь из-за меня.       — Не извиняйся перед ним. — Не потрудившись даже поднять глаза, Малфой берет очередной бутылек с чернилам все еще в коробке и переворачивает его, чтобы прочитать этикетку. — Он собирается отменить наши планы, Грейнджер, он просто развлекается.       — Оу. — Гермиона переводит внимание на Тео и замечает его слегка пристыженный вид. — Это правда?       Малфой не оставляет другу и шанса объясниться:       — У него хронический ветер в голове. Это самая стойкая черта его характера.       — Кто-то более великодушный назвал бы это свойство «причудливостью», — фыркает Тео, а Малфой, округляя глаза, не отрываясь от коробочки в своей ладони, парирует:       — Тогда, полагаю, сегодня моя душа не такая великая, правда?       Изящным движением пальцев Малфой задвигает чернила на место, прежде чем повернуться к своему другу, тяжело вздыхая.       — Я благословляю тебя. Иди и потрахайся с тем, с кем ты собираешься потрахаться, и оставь меня в покое. Не нужно петь мне серенады.       Гермиона шлепает его по руке:       — Малфой!       Удивительно, но на его лице проступает раскаяние. Только вот извинения направлены в ее сторону:       — Прошу прощения за мой французский, Грейнджер.       Гермиона, должно быть, хмуриться в непонимании, потому что Тео наклоняется к ней:       — Драко считает, что ругаться в присутствии леди — неприлично.       — Что ж, полагаю, я высоко поднялась в его глазах, если рядом со мной неприлично бросить парочку трахов.       Тео смеется в ответ — громко, схватившись за живот и запрокинув голову к потолку, — а Малфой почему-то издает странный сдавленный звук перед тем, как ударить себя кулаком в грудь. Гермиона присоединяется к действу и от души бьет его между лопаток.       — Малфой, ты в порядке?       Он отмахивается от нее и прокашливается в кулак весь розовый в попытке отдышаться.       — Он довольно чувствительный, — картинно шепчет Тео, на лице — чистое озорство.       — О, мы все помним про инцидент с гиппогрифом, не так ли?       — Интересно, если я сброшусь с последней ступени винтовой лестницы, мои мучения закончатся? — Малфой задумчиво смотрит в сторону упомянутой лестницы, и Гермиона смеется про себя, наслаждаясь видом Тео, закатывающего глаза.       Они явно близки. В том, как они препираются и умасливают друг друга, прослеживается проверенная временем игра, заготовленные выпады двух людей, которые точно знают, как далеко могут зайти, не ранив другого.       Это разблокирует воспоминания о вечерах в гриффиндорской гостиной: все шутят, обмениваются колкостями, подначивают друг друга.       Приятно знать, что у Малфоя это тоже есть.       Но Гермиона абсолютно не уверена, что могла бы найти хоть какое-то объяснение этому чувству.       (Вероятно, это вынудило бы ее слишком близко подойти к ящику с чувствами, который она обозвала лаконичным «Не открывай, если не хочешь разбираться с содержимым», поэтому она концентрируется на поиске чего-то другого, на что она могла бы переключить свое внимание и с легким сердцем запечатать крышку ящика Клейким заклинанием.)       Заглянув в окно, Гермиона улыбается, заприметив знакомую фигуру мужчины, ждущего у входа в магазин, приветливо кивая прохожим.       — Ну и ну. — Она поворачивается к Тео и вскидывает брови. — Ты расставил сети и урвал Оливера Вуда. Неплохой улов, Тео.       Тот довольно кланяется:       — Спасибо.       — Из достоверных источников могу сказать, что он неплохо целуется.       На это Малфой морщит нос.       — Оу? — Лицо Тео озаряется дурачеством, губы растягиваются в лукавой усмешке. Сделав два шага вперед, он накрывает уши Малфоя ладонями, попутно накладывая Оглохни. — Лучше, чем дорогой Драко?       Она распахивает глаза. Если Малфой и Тео были настолько близки, как казалось на первый взгляд… возможно, он мог упомянуть что-то о своих издевательствах на работе? Неловко.       Хотя… В сущности, это справедливо. И неловко было скорее не от самого факта, что Малфой проболтался, а от того, что она сама была причиной всего происходящего.       — Э-э… — Она думает о послевоенных вечеринках и таком-непродолжительном-но-все-же-чертовски-приятном времени, когда она пустилась во все тяжкие. Вспоминает большой палец Малфоя, скользящий по ее подбородку, спускающийся к шее. — Нет. — Гермиона вздыхает. — Но все же настоятельно рекомендую.       Отстранившись, Тео оценивающе оглядывает ее с ног до головы, удивленный и разочарованный одновременно:       — Не могу поверить, что он поцеловал тебя и не сказал мне об этом.       Ах. Ну вот, теперь она вляпалась.       — Что ж, полагаю, это не имеет значения, — он продолжает, погруженный в мысли, — он всегда отдаляется, когда страдает по кому-то.       Очередь Гермионы хмуриться:       — Страдает по кому?       — Оу. — Лицо Тео светиться нежностью, пока он разглядывает ее сверху вниз, все еще зажимая уши Малфоя. — Просто прелесть.       Исчерпав запас терпения, Малфоя отталкивает друга локтем, смахивая чужие ладони со своей головы.       — Отцепись. И заклинание сними.       Тео не сопротивляется.       — Прости, Драко, мы с Грейнджер обменивались заметками.       — Об Оливере Вуде. Да, я понял. — Малфой кажется расстроенным, поэтому Гермиона аккуратно пинает его безукоризненный ботинок из драконьей кожи своим потертым зеленым конверсом.       — Не дуйся, он нравился всем.       Малфой лишь пыхтит в ответ, теребя несколько ценников до тех пор, пока все они не принимают перпендикулярное положение.       — В любом случае, если у меня, как ты говоришь, только ветер в голове, а столик на двоих уже забронирован… — Малфой бросает на Тео взгляд, который правильней всего было бы назвать ядовитым, но тот продолжает: — Тебе следует заболтать Грейнджер бесконечным списком достоинств своего любимого пера, каждое их которых ты наверняка распределил по категориям, а после угостить ее обедом в качестве компенсации.       — Если ты закончишь шуткой типа «Что написано пером…», Нотт, тебя не спасет даже аппарация. — Голос Малфоя легкий, выражение лица — вежливое, но Гермиона все равно улавливает в тоне неподдельную угрозу.       — Тебе лучше уйти, — шепчет она, — он, кажется, слегка не в духе.       Тео кивает:       — Он бесится, когда голодный, но дай ему в руку кусок пирога — будет как шелковый.       Малфой хмурится.       — Пока, Тео.       — Было приятно снова встретиться, Тео. — Гермиона посылает ему улыбку, и он отвечает своей мягкой, доброй и искренней одновременно.       — Взаимно, Грейнджер. Надеюсь, скоро увидимся. — И, очаровательно отсалютовав им, Теодор Нотт покидает магазин тем же путем, откуда пришел, оставляя позади куда более раздраженного Малфоя.       Она и забыла, что он может быть таким капризным маленьким придурком.       — Пойдем. — Гермиона берет его под руку и снова тянет к столу с чернилами. — Скажи, какие чернила, меняющие цвет, мне нужно взять, чтобы мы могли отправиться кормить тебя.       — Чтобы мы могли.?       — Да. — Она тянет еще раз, и, наконец, его ноги отрываются от пола. — Ты угощаешь.       — Если ты настаиваешь.       (Она слышит улыбку в его голосе.)