Учитель

      Сегодня была самая обычная ночь. Слегка душная, летняя. В такие на пике Цинцзин сладко сопели все от малышей до взрослых. Даже птицы под утро совсем ленились петь. Тёплый ветерок тормошил дремлющие стебли бамбука и занавески в спальне горного Лорда.       Нин Инъин тихонько прижимала к себе подушку и пробиралась через тёмный двор бамбуковой хижины. Учитель опять решил что-то делать и поэтому всё превратилось в стихийный беспорядок, понятный только ему. Но Нин Инъин не жаловалась, она давно научилась ходить тихо и аккуратно.       Дверь бамбуковой хижины открылась без скрипа, Мин Фань недавно смазывал. Нин Инъин шла осторожно, стараясь не сильно шуметь, но подходя к чужой спальне замерла.       Спит.       Мирное и тихое сопение глубоко спящего человека. Учитель наверное и не знал, что во сне хмурит брови и иногда бьёт ногой в кровать. А она знала. И это было забавно. Прошмыгнув к нему, Нин Инъин тронула плечо.       Учитель нахмурился сильнее и дёрнулся от её руки. — Учитель, — он отвернулся, но не успела Нин Инъин снова позвать, как он резко открыл глаза.       Холодный и пугающий в темноте взгляд, вот что всегда было с ним. Хотя нет. Сейчас её учитель просыпался, резко, быстро, так как всегда делал, что утром, что ночью. Заметив рядом с постелью Нин Инъин, учитель расслабился, его лицо на глазах стало мягче: он перестал хмурится, в глазах заблестел предательский отсвет заботы, а губы сами сложились в снисходителтной улыбке. — А-Нин? Что-то случилось? — голос у учителя всегда был невероятным, но сейчас, спросонья, когда он слегка хрипел и звучал так тепло... Нин Инъин молча села на краешек кровати, ткнув ему в грудь свою подушку. — Мне приснился страшный сон. Я не могу уснуть.       Учитель усмехнулся, по-отечески приобнял её, укладывая рядом. Нин Инъин не сопротивлялась, быстро скинула сапожки, забралась под чужую руку и уткнулась в грудь. Сердце у учителя всегда было беспокойное, но слушать его было так легко. Оно то пропустит удар, то зайдется в сумасшедшем ритме барабанов, а учитель и глазом не моргнет. У Нин Инъин было не так, когда она слушала, её сердце билось тихо и мягко. — И что же ты будешь делать, если я снова уеду? — вернул её в реальность мужчина. Его вечно холодная рука легла на детскую макушку, гладя непослушные волосы. — Мне придется каждый раз лететь сюда, чтобы ты заснула. — Да, — без капли смущения ответила Нин Инъин, прижимаясь щекой к нему, смотря как на ночном ханьфу играет лунный лучик. — А иначе я совсем не смогу уснуть. Буду плакать и звать вас, пока вы не придёте. — Наглая девчонка, — Нин Инъин не видела, но узнавала, он улыбался. Мягко, нежно, так, как он умел улыбаться только для неё. Он зевнул, утыкаясь лицом в подушку.— Чего же ты не спишь? — Не могу. Вы со мной говорите и я хочу отвечать вам.       В комнате было тихо, только она дышала, или может слышала лишь своё дыхание, прислушиваясь к страху, что привел сюда. К глупому, детскому желанию обнять. Обнять учителя, понять, что он рядом, успокоить свои тревоги. — Когда вы в следующий раз пойдете в город? — А ты чего-то хочешь? — его рука продолжала гладить Нин Инъин по голове. — Может в этот раз я смогу взять тебя с собой. — Я была бы рада... — Нин Инъин усмехнулась, кое-что вспоминая. — Учитель? — Слушаю. — Вы же не злитесь на меня за тот веер? — От воспоминания стало легче. В прошлый раз, когда он брал Нин Инъин в город, то она потратила все свои деньги на веер. Красивый, с ярким журавлем и бамбуком. Но как на зло перед тем, как собиралась подарить его, поняла, что потеряла. — Это когда ты рыдала весь вечер и не пошла на ужин? Глупая ты. Как можно обижаться на ребенка. Тем более на тебя. — Голос учителя, всегда резкий, сейчас был таким мягким и полным трепета. Услышал бы его кто-нибудь сейчас, не узнал бы. — Ласточка, чего ты ко мне прилипла?       Нин Инъин хихикнула. Отодвинулась слегка, чтобы увидеть лицо. Угадала. Учитель ехидно усмехался, его глаза блестели в лунном свете. Как же она его обожала. — Учитель, когда я стану взрослой, когда выйду замуж и уйду из школы. Вы же будете рядом? — Она знала ответ. Этот вопрос бедный мужчина слышал уже сотню раз, и всю эту сотню он отвечал одинаково. — А-Нин, не говори глупостей. Конечно, я же порядочный лорд. Если ты того захочешь, я найду тебе место на пике, захочешь, помогу устроиться в обычной жизни.       И он говорил правду. Он был готов на всё это. На каждую мелочь, на глупые мелкие уступки. Потому что наверное очень ценил её. Нин Инъин была его первой ученицей, самой младшей, самой нуждающейся в заботе. И он не смог ей отказать. — Учитель, знаете, что мне приснилось? — А-Нин, дурной сон нельзя рассказывать. А иначе он может сбыться.       Нин Инъин посмотрела на него, как на дурака. Глупый учитель... Неужели можно верить в такие глупости. Если ты великий заклинатель с мечом на перевес, разве можно бояться снов. — Я видела сегодня вас во сне. Вы не сдержали обещания. Вы оставили меня, — голос Нин Инъин сошел до шёпота, горького шёпота обиженного ребенка. — И что же случилось? — Вы забыли обо мне. Когда вам было так плохо, когда вас на части рвала ненависть и горе. Забыли. Представляете? Вы были совсем один, даже глава Юэ тогда уже не мог вам помочь. И так получилось, что про меня вы уже не вспомнили. А может быть, я совершила что-то ужасное для вас и вы специально это сделали? — Ласточка... — мужчина со всей силы прижал её к своей груди, положил щеку ей на макушку, гладя по спине. — Как ты могла такое подумать? Я же... Ты меня оскорбляешь, унижает мою добродетель. Ты мне как дочь. Глупая, неумелая, шумная, но моя. — Учитель... — слезы страха, детского, неконтролируемого побежали по щекам, пропитывая чужое ханьфу. Учитель ненавидел когда рядом с ним плакали. — Ну не плачь. Не плачь, А-Нин, — он говорил тихо, голос совсем ослаб. — Ничего плохого не случилось. Слышишь меня?       Но она не слышала.       Её мир плыл, мерно, как маятник. Она знала. Не было больше ни летней ночи, ни мягкой кровати, ни отчаянных объятий. — Случилось. Случилось, учитель. Вы оставили меня.       И он замер, застыл, кажется боясь показать свою слабость. Свои бледные руки, сквозь которые проходил лунный свет. Сквозь которые он видел полянку посреди леса.       Она сидела на поляне. Крепко обнимая себя своими же дрожащими руками. Было холодно, осень не щадила никого. Даже скромную могилу. Сломанный меч, легендарный Сюя закопанный глубоко в холодную землю. Это единственное, что осталось ей от учителя. От того, кто заменил ей отца и стал наставником. От того, кому она хотела отдать на воспитание своих детей. Того, чьё тело она не смогла предать земле.       Тихий шелест бамбука уже не скрывал рыданий. « Ласточка, не плачь. — сказал бы он наверное, тихо, устало. — Тебе нельзя лить слезы по тому, чего не вернуть.» По тому кого не вернуть. По нему. — Простите, — кричать не было сил. Да и он не любил криков. Она шептала, горячо, заливая могилу слезами. — Простите меня. Если бы я знала. Какой же я была дурой, что поверила, что предала вас. Как могла отвернуться, испугаться вас... Когда я услышала, что вы натворили. Все считали вас монстром. А я, глупая. Я испугалась, поверила. Им, не вам. Бросила, сбежала.       Нин Инъин не могла больше думать. Голова болела от нахлынувших воспоминаний. Это она его предала. Не из злости, не из ненависти. По глупости. По дурацкой девичьей глупости. Она была совсем молода, слишком пуглива, слишком доверчива. А сейчас, оглядываясь на все эти годы назад, она скорбела. Искренне, раскаиваясь. За то, что не смогла ему поверить. Тогда. В тот единственный момент, когда он был уязвим и нуждался в этом. — Вы всегда были мне отцом, хоть из меня вышла ужасная дочь, — Холодная табличка с именем совсем поросла травой, она долго не решалась прийти. Боялась что поздно. Боялась когда он попал в темницу. Боялась когда был мучим её мужем. А когда он умер, она в это поверила. И сейчас... Сейчас плакала. Потому, что даже его могила была холодна и одинока. — Я больше не буду, учитель. Только не оставляйте меня. Не хочу быть взрослой, не хочу когда вас больше нет. Вы же обещали быть рядом. Только прости меня... Шэнь Цинцю.       Но как бы она не жалась к холодной и мокрой траве, как бы сильно каменная табличка с простым именем, что жгло сердце, не врезалась в щеку, он молчал. И это... Успокаивало. Тихий шелест бамбука, его вечное молчание. Наверное он всё ещё зол на неё, наверное не простит. Но она побудет рядом. Ещё немного, ещё часик, пока не встанет солнце. Пока о ней не вспомнить во дворце. Пока она не решится оставить на скромной могиле веер с нежными ласточками. И тогда пойдет.