За кулисами вражды

Сугуру

На съемочной площадке привычно царил хаос, сдобренный гулом голосов и звоном металлического оборудования. Этот гул проникал в каждую клетку моего тела, резонируя с тупой, пульсирующей болью в висках. Голова раскалывалась с самого утра, и пара таблеток аспирина, растворенных в воде, словно канули в бездну, не принеся ни малейшего облегчения. Щурясь от резкого света софитов, я уставился на экран смартфона. Лента новостей, словно насмехаясь, была забита его фотографиями. Сатору Годжо. Восходящее солнце Голливуда, молодой бог, покоривший Олимп кинематографа с улыбкой ребенка и стальными нервами хищника. Кумир миллионов, который разбил мое сердце, даже не взглянув на осколки. Вот он идет по красной дорожке, его фигура, облаченная в безупречный костюм, выхвачена светом камер, а на губах — эта его знаменитая, ленивая улыбка. Вот он в рекламе дорогих часов, где он, небрежно перекидывая ногу на ногу, смотрит в объектив с вызовом. Вот — дурацкий челлендж, где он хохочет так искренне, что даже через экран передается его бешеная энергетика. Мне доводилось видеть эту улыбку вблизи. Я видел, как она появлялась, когда он был по-настоящему счастлив — тихо, без фальши, не для камер. Это было… моим. Я с силой нажал кнопку блокировки, отбрасывая телефон на соседнее сиденье. Он обжег пальцы, словно раскаленный уголь. Все. Я не могу больше смотреть на это. Уперевшись локтями в колени, я закрыл лицо ладонями, пытаясь стереть из памяти улыбку Сатору, которая преследовала меня повсюду. Весь интернет уже неделю жил одной темой: наша предстоящая пресс-конференция. «Великая встреча двух королей!», «Искры, которые зажгут Голливуд!» — кричали заголовки. «Искры». Какая ирония. Они не видят очевидного: мы с Сатору — не искры. Мы — огонь и бензин. Одно единственное столкновение, один взгляд — и все взлетит на воздух. Ничего, кроме выжженной земли, не останется. …Я парковал свой «Порше» у ресторана, выбирая самое дальнее место, в тени раскидистого платана. Хлопнув дверцей, я глубоко вдохнул вечерний воздух, смешанный с запахом пыли и нагретой листвы. Мне нужно было осмотреть локацию для будущих съемок, снять технические детали, успокоиться. Ресторан оказался именно таким, каким я его себе представлял: камерным, даже интимным. Идеально подходил для романтических сцен. Высокие колонны из матового белого мрамора поддерживали арочный потолок, стены были выкрашены в уютный, теплый оттенок кофе с молоком, а резные деревянные украшения на полках придавали интерьеру нотку старомодного шика. Официант, высокий и бесшумный, как тень, провел меня за столик в самой глубине зала. Это место было моей любимой стратегической позицией: полумрак, легкая тень от широкого листа фикуса, падающая на лицо, и при этом — идеальный обзор на весь зал. Словно я находился в уютном укрытии, наблюдая за жизнью, которая кипела вокруг. Я вынул из кармана блокнот и набросал несколько пометок: угол падения света от люстр, где будут мешать массивные колонны, наилучшая точка для установки камеры. Мой взгляд скользил по деталям, выхватывая из полумрака изящные стеклянные плафоны, мягко рассеивающие золотистый свет, высокие горшки с живыми растениями, причудливые отражения в полированных поверхностях столов. Атмосфера была пропитана покоем, легкой джазовой музыкой, доносившейся из динамиков, и шепотом гостей. Идеальное место для любовных признаний. Для сцен, где влюбленные смотрят друг на друга, и время останавливается, превращаясь в тягучую, сладкую вечность. От этой мысли внутри что-то дернулось — неприятный, колючий спазм. Именно такие сцены нам и предстоит играть. Ему. Со мной. Держать его за руки, заглядывать в эти бездонные глаза, шептать слова, предназначенные для моего героя. Я мотнул головой, прогоняя видения, и снова уставился в блокнот, намереваясь с головой уйти в работу. Но инстинкты, как всегда, оказались сильнее. Мой взгляд, скользнувший по залу в поисках интересного ракурса, вдруг зацепился за фигуру у противоположной стены и… замер. Сатору. Он сидел вполоборота, откинувшись на спинку мягкого кресла с непринужденной грацией короля. Его волосы, эти непослушные серебристые пряди, были растрепаны, словно он только что встал с постели или провел рукой по голове в сотый раз, взъерошив их. Это придавало ему вид мальчишки, который вот-вот натворит бед. Белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы сверху, открывала ключицы, и я помню, как пахла его кожа именно в этом месте — смесью дорогого парфюма и соли, оставшейся после тренировки. Он что-то с жаром рассказывал девушке напротив, той самой визажистке, энергично жестикулируя. Его длинные пальцы, которые я так хорошо знал, выписывали в воздухе замысловатые узоры. Он смеялся — запрокинув голову, открыто, так, что на его смех оглядывались соседние столики. А когда замолкал, его яркие, небесного цвета глаза горели восторгом и радостью. Я замер, превратившись в соляной столб. Пальцы, державшие ручку, побелели, впиваясь в пластик. В груди поднималась темная, обжигающая волна. Это была не просто злость. Это была жгучая, ядовитая смесь ревности и горечи, которую я тщетно пытался похоронить под слоем ледяного спокойствия. Перед глазами, врезаясь в реальность, всплыли старые картинки, такие же яркие, но невыносимо далекие. Мы, сидящие в какой-то дешевой забегаловке после суточных съемок, уставшие до полусмерти, но счастливые. Мы спорим о сценах, перебивая друг друга, и вдруг он замолкает и смотрит на меня так, что я чувствую жар на коже. Он берет мою руку под столом и сжимает ее. Вот Сатору подается вперед, наклоняется к Аве и что-то шепчет ей на ухо. Его дыхание касается ее волос. Девушка, смутившись до корней волос, прячет улыбку за ладонью, а он смотрит на нее с этим хищным, завоевательным блеском в глазах. Снова тот самый Сатору — ослепительный, неотразимый, умеющий превратить жизнь любого человека в личный бенефис. Он дарит ей свое внимание, как милостыню, и она, как тысячи других, влюбляется в него без остатка. Я с трудом перевел дыхание. Горло сдавило так, что стало трудно глотать. Я пытался найти внутри себя ту холодную броню, которая всегда выручала меня на переговорах и скандальных встречах. Но ее не было. Вместо нее — только горькое, липкое осознание: я приехал сюда, чтобы работать, а оказался в эпицентре бури, которую сам же и создал в своей голове. Вернулся официант, положив передо мной бархатное меню. Я даже не взглянул на него. Автоматически поднял телефон и сделал несколько снимков зала — панорамных, с разных углов, чтобы потом разобрать детали. Я сосредоточился на том, как тени от светильников изгибаются на белых скатертях, как блестит хрусталь в бокалах, как играет свет на резных завитках украшений. Но краем глаза я по-прежнему видел только их. Сатору протянул руку через стол, легонько коснувшись запястья Авы. Это было невинное, почти случайное движение, но в нем было столько интимности, столько привычной, свойственной только ему нежности, что она тут же залилась краской. А он… он улыбнулся той своей «фирменной» улыбкой, о которой трубят все газеты. И эта улыбка, как хорошо отточенное оружие, снова попала в цель — прямо в мое сердце. Внутри меня все сжалось от чудовищной боли. Как легко он переключается! Еще пару часов назад он, наверняка, рвал и метал, читая заголовки о нашей встрече. А теперь — ужин, флирт, смех. Словно между нами никогда не было той пропасти, которая с каждым днем становится все шире и темнее. Словно той боли, что я носил в себе, никогда не существовало. Для него — точно нет. Я резко захлопнул блокнот. Кожаный переплет хлопнул, как выстрел в ночной тишине. С меня довольно. Здесь мне больше нечего делать. Я и так увидел слишком много. Я поднялся, выпрямил плечи, стараясь придать лицу бесстрастное, ледяное выражение. Мне нужно было уйти. Быстро. До того, как я натворю глупостей. Я направился к выходу, проходя мимо их столика. Я шел так близко, что почти чувствовал запах его одеколона — тот самый, горьковато-сладкий запах, от которого у меня когда-то кружилась голова. Я ни разу не повернул головы, не посмотрел в их сторону. Но я чувствовал его взгляд. Тяжелый, пронзительный, испытующий. Он смотрел на меня. Значит, он знал, что я здесь. Значит, он видел меня. Я шагнул за дверь, и прохладный вечерний ветер ударил в лицо, смывая остатки духоты и напряжения. Небо, бархатное и фиолетовое, усыпанное первыми звездами, нависало надо мной. Я замер на мгновение, поднял голову и сделал глубокий, судорожный вдох, наполняя легкие прохладой. Завтра. Завтра мы будем стоять рядом. Улыбаться в камеры. Пожимать друг другу руки на глазах у миллионов, делать вид, что мы — просто два великих актера, которым выпала честь работать вместе. Что между нами нет ничего, кроме холодного профессионального уважения. Но я знаю правду. Мы оба знаем. Это не будет игрой. Это будет война. И, кажется, он уже начал ее первым.