За кулисами вражды

Сатору

Я ненавижу этот запах. Запах кондиционера для воздуха, смешанный с дешёвым кофе из пластиковых стаканчиков и нервным потом журналистов, которые толпятся за дверью. Я стоял за кулисами пресс-конференции, прислонившись спиной к холодной стене, и пытался вспомнить, как, чёрт возьми, дышать. Менеджер Пак Чу металась рядом, проверяя микрофон на моём лацкане, поправляя воротник, хотя он и так сидел идеально. Я смотрел сквозь неё, на ту самую дверь, за которой через минуту мне предстояло сесть рядом с ним. — Ты выглядишь так, будто собрался на казнь, — тихо сказала она, перехватив мой взгляд. — Расслабься. Это просто работа. Я усмехнулся, натягивая привычную маску. — Пак Чу, я всегда расслаблен. Это моё второе имя. Сатору «Всегда Расслаблен» Годжо. Она закатила глаза, но улыбнулась. Она знала меня достаточно долго, чтобы не верить ни одному моему слову. Но она также знала, что я справлюсь. Я всегда справлялся. Это моя работа — справляться, улыбаться, быть тем самым Сатору, которого все любят. Я посмотрел на себя в зеркало, висящее на стене за кулисами. Белая рубашка, безупречная. Волосы специально растрёпаны — чтобы выглядеть небрежно, но стильно. Серебряная цепочка на шее, которую я носил, не снимая, уже три года. Она была подарком. Я должен был её выбросить. Я не выбросил. Глупо. Так глупо. За дверью послышался шум — журналисты зашевелились, операторы настраивали камеры. Голос ассистента объявил, что через две минуты выход. Сердце забилось быстрее, и я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла. Я должен был думать о чём угодно, только не о нём. О чём угодно — например, о том, как мне завтра подписать контракт с новым брендом, или о том, что Ава написала мне сообщение сегодня утром с сердечками. Милая Ава. Хорошая девочка. Правильная. Безопасная. Вот о чём я должен думать. Дверь открылась. Ассистент махнул рукой, приглашая меня выйти. Я выдохнул. И вышел. Свет ударил в глаза — яркий, белый, беспощадный. Вспышки камер заслепили на мгновение, и я автоматически улыбнулся, сверкнув ослепительной улыбкой, той самой, которую все знали. Я поднял руку, помахал залу, чувствуя, как десятки взглядов впиваются в меня, ловят каждый жест. А потом я увидел его. Сугуру уже сидел за длинным столом. Он сидел ровно, с прямой спиной, руки сложены перед собой, пальцы переплетены. Он смотрел куда-то в сторону, не на меня. Тёмный пиджак, серая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Волосы собраны в аккуратный низкий хвост, лишь пара прядей выбилась и мягко обрамляла лицо. Он выглядел... уставшим. Я заметил это сразу. Тени под глазами, которые не скрывал даже слой тонального крема. Лёгкая бледность, чуть заметная в резком свете софитов. Я хотел бы сказать, что мне было всё равно. Что я радовался, видя его таким. Что я подумал: «Поделом тебе, сукин сын». Но я не подумал так. Я подумал: «Он не спал. Опять». И эта мысль обожгла меня изнутри, как удар током. Я подошёл к столу, продолжая улыбаться. Журналисты кричали моё имя, щёлкали камеры, но я слышал только шум крови в ушах. Подошёл к своему месту — рядом с ним. Буквально в полуметре. Я сел, отодвинув стул с шумом, который прозвучал громче, чем я планировал. Сугуру не повернул головы. Он смотрел прямо перед собой, на табличку с именем, стоящую перед ним. Он смотрел на неё так, будто пытался прочитать по буквам смысл жизни. Или просто не хотел смотреть на меня. Я сжал челюсти. Ну и ладно. Мне тоже не нужно смотреть на него. Режиссёр пресс-конференции подал знак, и ведущий начал говорить что-то приветственное. Я не слушал. Я чувствовал тепло от тела Сугуру через несколько сантиметров воздуха. Запах его парфюма — цитрус и что-то древесное. Тот же запах, что оставался на моей подушке, когда он уходил. Когда мы ещё были «мы». Я закрыл глаза на долю секунды, делая вдох, и тут же себя одёрнул. — Итак, господин Годжо, господин Гето, мы рады видеть вас вместе на этом мероприятии! — голос ведущего был бодрым и слащавым, как сироп. — Это первый раз за долгое время, когда вы появляетесь на публике вместе. Как вы себя чувствуете? Я открыл рот, чтобы ответить первым. Чтобы перехватить инициативу, чтобы показать, что мне всё равно, что я в своей стихии. Но Сугуру опередил меня. — Всё отлично, — сказал он. Голос низкий, ровный, спокойный. Спокойствие, которое бесило меня больше всего. — Мы рады представить новый проект. Это профессиональный опыт, которого мы оба ждали. «Профессиональный опыт». Серьёзно? Вот что это для него? Профессиональный опыт? Я почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения. Я повернул голову и посмотрел на него впервые. Он не смотрел на меня. Всё ещё не смотрел. Но я заметил, как дёрнулась его челюсть, как он сжал зубы на долю секунды. Он знал, что я смотрю. Он просто не хотел отвечать взаимностью. — Конечно, — сказал я, и мой голос прозвучал немного громче, чем нужно. Я улыбнулся, но улыбка была острой, как лезвие. — Мы отличные профессионалы. Не так ли, Гето? Я специально назвал его по фамилии. Прямо так, холодно, официально. Всегда раньше мы называли друг друга по имени — только по имени, даже на публике, потому что это было нашим правилом. Нашим маленьким секретом. Теперь я говорил ему «Гето», и это слово обжигало мне горло. Сугуру наконец повернул голову и посмотрел на меня. Я не был готов к этому. Его фиолетовые глаза — те самые, которые я видел в своих снах каждую ночь, которые смотрели на меня с экранов, с постеров, из каждой чёртовой рекламы — теперь смотрели прямо на меня. Вживую. Без фильтра. Без расстояния. В них не было тепла. Не было той нежности, которую я помнил. Они были холодными. Осторожными. Усталыми. — Конечно, Годжо, — ответил он. Он произнёс мою фамилию как пощёчину. — Мы профессионалы. Всегда ими были. В его голосе не было издевки. Не было злости. Он просто констатировал факт, и это было хуже всего. Потому что означало, что он действительно отрезал меня от себя. Что для него я действительно стал просто «Годжо», а не Сатору. Не тем человеком, которому он когда-то шептал: «Ты единственный, кто понимает меня». Я отвернулся. Посмотрел в камеру. Улыбнулся. — Мы с нетерпением ждём начала работы, — сказал я, обращаясь к залу, к зрителям, к кому угодно, только не к нему. — Это будет невероятно. Обещаю. Журналисты засыпали нас вопросами. Я отвечал автоматически, чувствуя, как слова слетают с губ, лёгкие, привычные, отточенные годами практики. Я шутил. Я смеялся. Я смотрел прямо в объективы и дарил миру образ Сатору Годжо, который никогда не теряет самообладания. Под столом я сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь до боли. Сугуру сидел рядом и молчал. Он отвечал на вопросы коротко, профессионально, без лишних эмоций. Он даже не смотрел в мою сторону. Как будто я был просто пустым местом. Как будто нас никогда не было — нас, настоящих, в той дешёвой забегаловке, в моей старой квартире с продавленным диваном, где мы лежали и смотрели в потолок, обсуждая наши дурацкие мечты. Ты обещал мне, что мы будем вместе всегда. Ты обещал, что мы покорим этот мир вдвоём. А теперь ты сидишь рядом со мной и не можешь даже посмотреть мне в глаза. Я почувствовал, как внутри закипает злость. Горячая, иррациональная, почти забытая. Она смешивалась с обидой, и я боялся, что она вырвется наружу. Что я сорвусь. Что я встану и скажу перед всеми те вещи, которые хотел сказать ему три года назад. Что я крикну: «Почему ты ушёл?! Почему ты не объяснил ничего?! Почему ты просто исчез?!» Но я не крикнул. Я улыбнулся. Я был Сатору Годжо. Я не мог позволить себе быть слабым. В какой-то момент, когда ведущий задал вопрос о сценарии, я случайно подвинул руку. Мои пальцы коснулись его локтя — случайно? Нет. Не случайно. Я не знаю, зачем я это сделал. Может быть, я хотел проверить, что он реален, что он действительно здесь. Может быть, я просто хотел почувствовать его тепло. Сугуру дёрнулся, как от ожога. Он резко отдёрнул руку и посмотрел на меня. Впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то живое. Раздражение. Или, может быть, боль. Я не успел разобрать. — Извините, — сказал я, громко, для всех. С улыбкой. — Я такой неуклюжий сегодня. Он ничего не сказал. Он просто отвернулся, и его пальцы на столе сжались в белые костяшки. Я хотел засмеяться. Я хотел заплакать. Я хотел схватить его за плечо и встряхнуть, пока он не посмотрит на меня по-настоящему. Но я ничего не сделал. Пресс-конференция подходила к концу. Нас фотографировали, мы обменивались последними любезностями с журналистами. Я почувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. Я хотел домой. Я хотел закрыться в квартире, упасть на диван и притвориться, что всего этого не было. Но когда я встал, собираясь уйти, Сугуру тоже встал. И на секунду, всего на одну секунду, наши плечи почти соприкоснулись. Я замер. Он замер. Мы стояли так — один шаг, одно движение, и я мог бы коснуться его. Но он сделал шаг назад. Быстро. Слишком быстро. — Удачи на съёмках, Годжо, — сказал он тихо. Так тихо, что никто, кроме меня, не услышал. — И тебе, Гето, — ответил я. Мой голос дрогнул. Я ненавидел себя за это. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Я смотрел ему в спину, на его прямую, ровную спину, и думал: «Когда ты перестал оборачиваться?». Пак Чу подошла ко мне, положила руку на плечо. — Сатору, ты как? Я натянул улыбку. — Прекрасно. Как всегда. Она не поверила. Она никогда не верила. Но она не стала ничего говорить. А я стоял посреди пустого зала, и в ушах всё ещё звучал его голос, произносящий мою фамилию. «Годжо». Не Сатору. Годжо. Он назвал меня по фамилии. И это разбило мне сердце сильнее, чем все его молчание за последние три года.