Пепел и Пламя

«Две тени, выросшие из одного пепла, узнают друг друга даже в темноте — но одной из них придётся однажды рассказать, откуда взялся её пепел»

Прошло почти два года. Цубаки исполнилось восемь. Печать давно перестала быть чужеродным грузом — стала второй кожей, привычной тяжестью, с которой она засыпала и просыпалась. Она всё так же старательно занимала в классе место где-то посередине — не первая, не последняя, — но кое-что за эти два года всё же изменилось: у неё появилось то, чего не было в ночь резни. Двое людей, к которым она возвращалась взглядом чаще, чем следовало бы для «незаметной сироты». С Наруто установился свой, особый ритуал — рамен по пятницам, после занятий, когда у обоих заканчивались деньги примерно в одно и то же время месяца. Он болтал без умолку; она слушала вполуха и вставляла едкие, короткие замечания, от которых он всякий раз возмущённо фыркал и божился, что «однажды она сама будет гордиться, что дружила с будущим Хокаге». Цубаки в такие моменты позволяла себе то немногое, что скрывала весь остальной день, — улыбку. С Саске всё было тише, но не менее прочно. Они по-прежнему сидели рядом, по-прежнему почти не разговаривали при посторонних — но во время индивидуальных тренировок он стал показывать ей, как правильно держать кунай для метательной техники, которую она специально изображала хуже, чем умела на самом деле. Она подыгрывала его редким, почти незаметным попыткам позаботиться о ней — не потому что нуждалась в уроках, а потому что видела: ему важно быть тем, кто может чему-то её научить, а не вечно вторым позади Итачи. Однажды после тренировки, когда оба сидели на краю тренировочной площадки, вымотанные и покрытые пылью, Саске неожиданно спросил: — У тебя правда нет семьи? Цубаки замерла на долю секунды — ровно настолько, чтобы никто, кроме внимательного наблюдателя, не заметил. — Нет, — ответила она спокойно. — А что? Он пожал плечами, отвернувшись к закату. — Ничего. Просто иногда кажется, что тебе всё равно есть, о ком думать по вечерам. Она не ответила. Просто чуть придвинулась ближе, так, что их плечи соприкоснулись, — маленький, почти незаметный жест, который для неё самой был равносилен признанию. В ту ночь она проснулась от того, что лазурит на её груди обжёг кожу — резко, сильнее, чем когда-либо, будто камень откликался на что-то в воздухе Конохи, а не на её собственные эмоции. Она не поняла тогда, что это было. Поймёт только утром. К полудню весь квартал Учиха был оцеплен АНБУ. По деревне, шёпотом, из уст в уста, поползли слова, в которые не хотелось верить: «клан», «Итачи», «все, кроме младшего сына». Цубаки узнала об этом от Наруто — он вбежал к ней запыхавшийся, с побелевшим лицом, потому что видел, как мимо проносили тела, укрытые тканью. — Саске жив, — выдохнул он. — Только он. Его брат... его брат сам... Он не договорил. Ему не нужно было договаривать. Цубаки стояла неподвижно так долго, что Наруто в конце концов испуганно тронул её за плечо. Внутри неё разворачивалось нечто, чему она не могла подобрать названия, — не сочувствие, не жалость, а куда более острое, личное узнавание. Снег. Тишина. Влажный звук разрываемой плоти за стеной. Слова, сказанные шёпотом человеком, которого больше нет. Она знала эту ночь. Она уже проживала эту ночь — просто в других декорациях. — Где он сейчас? — спросила она, и голос её прозвучал глуше, чем обычно. — В больнице. Никого не пускают, даттебайо! Она сумела попасть внутрь только на третий день — не благодаря разрешению, а благодаря маленькой хитрости с медицинским халатом, позаимствованным у одной из практиканток, которую она разжалобила россказнями про «забытые учебники для друга». Дежурный АНБУ у двери палаты Саске мазнул по ней равнодушным взглядом — восьмилетняя девчонка в халате не по размеру не выглядела угрозой — и пропустил. Саске сидел на кровати, обхватив колени руками, глядя в одну точку на белой стене. Он не поднял головы, когда скрипнула дверь. — Уходи, — сказал он тихо. — Мне не нужна жалость. — Я не за этим пришла, — ответила Цубаки, закрывая дверь за собой. Она подошла и села на пол рядом с кроватью — не на стул, не на край постели, а именно на пол, так, чтобы их глаза оказались почти на одном уровне. — Я знаю, что говорить в такие моменты бесполезно. Поэтому просто помолчу рядом. Если хочешь — вышвырни меня. Но я всё равно вернусь завтра. Саске наконец посмотрел на неё. В его глазах не было слёз — только выжженная, страшная для восьмилетнего ребёнка пустота, которую она узнала мгновенно, потому что видела её каждое утро в зеркале. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Никто не понимает. — Понимаю, — сказала она, и впервые за два года в Конохе позволила голосу дрогнуть на этом единственном слове. — Больше, чем ты думаешь. Она не рассказала ему тогда всей правды — ни про снег, ни про фарфоровые маски, ни про имя, которое пряталось под кулоном на её груди. Ещё не время. Но она взяла его холодную руку в свою и держала так долго, что дежурная медсестра дважды заглядывала в палату и оба раза молча уходила, не решаясь их разделить. Снаружи Коноха хоронила клан Учиха с той же вежливой, отстранённой скорбью, с которой когда-то — Цубаки была уверена — похоронила бы и её собственный клан, знай кто-нибудь о его существовании. А в маленькой больничной палате две выжившие тени сидели рядом в темноте, и впервые за долгое время ни одной из них не нужно было притворяться сильнее, чем она была на самом деле.