Пепел и Пламя

«Даже самый нежный цветок, распустившийся в мертвом снегу, хранит в себе холод ледников, из которых он был рожден»

Трагедия, навсегда перечеркнувшая тысячелетнюю историю рода Фуюми, не сопровождалась ни грохотом взрывных печатей, ни яростными боевыми кличами. Смерть ступала по их уединенному поместью с вкрадчивой, леденящей душу тишиной. Снег в ту ночь падал крупными хлопьями, пытаясь укрыть белым саваном то, что свершалось во внутренних дворах. Шестилетняя Цубаки задыхалась от нахлынувшего горя. Слёзы обжигали щеки, но она стискивала зубы, чтобы не выдать себя ни единым всхлипом. В её груди билось сердце, переполненное такой острой, недетской любовью к отцу и таким же первобытным ужасом, что легкие сковывало льдом. Отец опирался о каменную стену, оставляя на ней влажный багровый след. Его белоснежные одежды, расшитые серебряными полумесяцами, пропитались кровью. — Они пришли не за жизнями, Цубаки, — его голос был сухим шелестом. — Они пришли за нашим светом. За тем, что земные слепцы считают своей собственностью. Он опустился перед ней на колени, и его пальцы, холодные, как колотый лед, коснулись её лица. Отец снял со своей шеи тяжелый кулон с крупным лазуритом — камнем, в глубине которого словно была заперта мертвая звезда, — и надел на шею дочери. — Этот камень — якорь, — он прижал окровавленные пальцы к центру её лба. — Твои глаза увидят истину, когда придет время. Но до тех пор... ты должна спрятать свою душу. Океан должен укрыть Луну в глубинах. Когда поток чужой чакры вонзился в лоб, Цубаки закричала бы, если бы не знала, что за этим последует смерть. Она чувствовала, как её врожденная серебряная энергия насильно загоняется внутрь, запечатывается. Когда зрение вернулось, мир потерял свою глубину. Божественные глаза, под действием печати, стали обычными, пронзительно-голубыми. — Запомни, дитя, — прошептал отец, оставляя на её щеке кровавый отпечаток. — Твоя ярость должна быть холодной. Пока ты не обретешь силу, способную расколоть небеса... будь слабой. Будь никем. Наверху раздался скрип половиц. Тени в фарфоровых масках пришли забрать последнее. Отец втолкнул Цубаки в нишу под алтарем. Мрак поглотил её, но сквозь щель она видела край его хакама. Она не слышала криков — только влажный звук разрываемой плоти и стук падающего тела. «Объект не обнаружен. Сосуд пуст». Всю ночь девочка провела в склепе собственного разума, захлебываясь в беззвучных рыданиях. Именно там, под трупом отца, прежняя, беззаботная девочка умерла. На её месте из пепла и жгучей, пульсирующей боли начало формироваться нечто иное — колоссальный эмоциональный хаос, который она отчаянно училась прятать за фасадом обычности. Утро пришло с ослепительным светом. Когда плита отодвинулась, Цубаки зажмурилась, сжимая в окоченевших пальцах лазуритовый кулон — свой единственный якорь. Над ней нависла фигура АНБУ. Маска пса, сдвинутая набекрень, обнажала усталый, внимательный глаз. Шиноби потянулся к ней рукой. Цубаки не отпрянула. Она смотрела на него своими новыми, неестественно-голубыми глазами, в которых не было детской невинности — там зияла абсолютная, звенящая пустота, скрывающая за собой целый океан чувств, готовый вырваться наружу. — Выжившая, — тихо произнес АНБУ, активируя передатчик. — Объект найден. Очаг чакры нестабилен. Он аккуратно завернул её в свой плащ. От него пахло пылью и сталью — запахом жизни, которая теперь должна была стать её собственной. — Как твое имя? — спросил он, поднимая её на руки. Цубаки смотрела поверх его плеча на изувеченное тело отца. В её сердце в этот момент столкнулись ярость, отчаяние и бесконечная нежность к человеку, который отдал всё, чтобы она жила. Она вспомнила слова: «Будь никем». — Цубаки, — её голос, сорванный от безмолвного крика, прозвучал твердо. — Моё имя — Цубаки. И у меня больше ничего нет. АНБУ в маске пса чуть дольше положенного смотрел в её неестественно чистые глаза, прежде чем отвернуться и оттолкнуться от земли, унося последнюю наследницу Луны в сторону Конохагакуре — деревни, где тени прошлого имели свойство становиться самыми страшными палачами будущего.