After Life

Май в Лос-Анджелесе выдался ненормально, удушающе жарким. Солнце висело над мегаполисом огромным раскаленным диском, плавя асфальт и заставляя воздух над дорогами дрожать плотными, прозрачными волнами. Весь город превратился в подобие раскаленной пустыни. Даже внутри ледового дворца спорта, где всегда царил спасительный холод, сегодня было душно. Мощные кондиционеры работали на пределе возможностей, но тяжелый зной, который обычно наступал лишь в конце июля, упрямо просачивался сквозь бетонные стены. Кларк бежала. Гипнотический гул беговой дорожки сливался со стуком её кроссовок. В наушниках на максимальной громкости бушевал трек, которые был её личным, проверенным годами манифест. Агрессивный, вибрирующий бит отдавался в самых ребрах, а низкий вокал пел о том, как красиво рушится мир, если смотреть на это без страха. Кларк обожала эту песню. В самые темные моменты она напоминала ей, что можно устоять на ногах, даже когда вокруг полыхает пожар и рушатся последние опоры. Ноги двигались в такт тяжелому ритму, дыхание оставалось глубоким и ровным, несмотря на дикую духоту. Пот крупными каплями стекал по вискам, очерчивал шею и ключицы, пропитывая тонкую серую футболку. Но Кларк ничего этого не замечала. Она вошла в то самое трансовое состояние, в свою глухую зону безопасности, где существовали только она сама, ярость в наушниках и бесконечно убегающее назад черное полотно тренажера. Тренировки сегодня не было. Накануне вечером Лекса прислала сообщение: «Завтра тренировки не будет, у меня дела. Отдохни».  Отдохни. От этого слова Кларк хотелось выть. Сидеть дома в четырех стенах, наедине со своими мыслями, было невыносимо. Разум тут же начинал подкидывать ядовитые картины: Лекса в машине с Анджелой, Лекса, целующая её, Лекса, шепчущая ей нежные слова. Мысли роились в голове, как разъяренные осы, и единственным способом прибить их была изнуряющая, выматывающая физическая нагрузка.  Колено на удивление не болело. После долгого месяца реабилитации, на тренировках оно давало знать о себе. Но сегодня оно вело себя тихо. Возможно, тело наконец смилостивилось над ней и простило ту безумную, отчаянную попытку, которая едва не стоила ей карьеры. Она плавно сбавила скорость, переводя дорожку на шаг, а затем и вовсе остановилась. На светящемся табло замигали цифры: шестьдесят минут, восемь километров. Кларк тяжело оперлась руками о поручни, жадно глотая воздух. Она стянула наушники и кинула их к телефону на маты, вытерла лицо полотенцем и, не давая себе времени на жалость, направилась к металлическому диску-спиннеру. Вращения. Ей нужно было вернуть ту безумную, стальную центровку, которую она потеряла. Нужно было снова приучить вестибулярный аппарат к сумасшедшей скорости, к тому, как весь мир вокруг сливается в единую смазанную полосу, а центробежная сила пытается сорвать её с оси и швырнуть на пол. Кларк встала на маленький круглый диск, сгруппировалась, резко оттолкнулась свободной ногой и закрутилась.  Она методично считала обороты про себя, удерживая идеальную вертикаль. Голова шла кругом, к горлу подкатывала легкая тошнота, но она упрямо заставляла себя крутиться дальше. Она истязала себя на спиннере еще около часа — до тех пор, пока мышцы бедер и спины не заныли от глубокой, горячей усталости. Когда диск наконец остановился, Кларк несколько секунд просто стояла, вцепившись пальцами в шведскую стенку, пережидая, пока стены зала перестанут вращаться. Пятнадцать минут отдыха. Она сидела на прохладной деревянной лавке в абсолютно пустой женской раздевалке, медленно, маленькими глотками пила ледяную воду из спортивной бутылки и смотрела в маленькое оконце сверху стены. За стеклом сияло ослепительное калифорнийское солнце, небо было чистым и безразличным к её личной драме. Из-за стены, со стороны катка, доносились глухие, приглушенные звуки: звонкий смех детей-одиночников, строгий голос их тренера, частый топот коньков по резиновым дорожкам. Кларк глубоко вздохнула, ставя бутылку на пол, и подтянула к себе тяжелую спортивную сумку. Достала коньки.  Сначала она аккуратно, медленно обула первый ботинок. Кожа коньков была жесткой, прохладной, но стоило ноге оказаться внутри, как Кларк почувствовала странное, почти мистическое успокоение. Нога легла идеально. Пальцы привычно подогнулись, готовые к сцеплению.  Она начала затягивать шнурки. Движения были отточены до автоматизма, до мышечной памяти, которая жила в ней с детства. Кларк тянула шнурки с силой, туго, виток за витком, чувствуя, как жесткий ботинок намертво фиксирует голеностоп, превращая её ногу в единое целое со стальным лезвием. Закончив со вторым коньком, она поднялась. Кларк сделала глубокий вдох. Она на секунду задержалась у большого зеркала в раздевалке. В наушниках всё еще догорали финальные аккорды песни, заполняя голову тяжелым, вибрирующим гулом. Кларк посмотрела на свое отражение — взмыленная, растрепанная, с покрасневшими от напряжения глазами и лихорадочным румянцем на щеках.  В этом зеркале больше не было той беззаботной девчонки, какой она была. И даже той дерзкой, вызывающей фигуристки, которая пришла к Лексе с немым вызовом в глазах, тоже не было. Зеркало показывало уставшего, израненного бойца. Человека, который прошел через боль в суставах, через предательство, через оглушающее одиночество — и всё равно стоял на ногах. «Ты справишься» Этот шепот прозвучал у нее в голове так отчетливо, словно Лекса стояла прямо за её спиной, касаясь горячим дыханием затылка. Низкий, хрипловатый голос, лишенный всякой жалости, но полный какой-то несокрушимой, абсолютной веры.  Кларк медленно зажмурилась, и её разгоряченное тренировкой тело в ту же секунду отозвалось пугающе реальным, фантомным ощущением чужого присутствия. Ей показалось, будто Лекса действительно бесшумно шагнула в раздевалку и встала вплотную за её спиной, почти касаясь грудью лопаток и обдавая затылок знакомым ароматом кедровой прохлады. Кожа мгновенно покрылась колючими, горячими мурашками, а вдоль позвоночника пробежала сильная дрожь, заставив Кларк на мгновение затаить дыхание от этой болезненно-сладкой иллюзии близости. Сердце испуганно и часто забилось в ребра, она резко распахнула глаза и рывком обернулась назад, готовая встретиться с зеленым взглядом. Но позади никого не было — лишь безмолвные стены раздевалки и холодная пустота, от которой удушливая тоска снова мертвой хваткой сжала её горло. Кларк сделала глубокий вдох, сглотнула подступивший к горлу ком, и решительно шагнула к выходу на лед. --- На основном катке стоял гул. Подростки лет одиннадцати-четырнадцати стайкой носились по льду. Они падали, со смехом заваливались на борта, пробовали новые заходы на прыжки. Их тренер — крепкая женщина с короткой стрижкой и громкий голосом — стояла у бортика. В её криках не было злости или яда, только та профессиональная строгость, которая всегда замешана на глубоком, искреннем участии. — Эмили, корпус держи! — командовала она. — Джейк, не трусь, выталкивайся выше! Всё получится, давай еще разок! Дети слушались её беспрекословно, но в их глазах не было липкого страха. Они ошибались, шлепались на лед, тут же поднимались, отряхивая колени, и пробовали снова, подбадривая друг друга. Кларк замерла у бортика, положив ладони на холодный пластик, и завороженно смотрела на них. Этот чистый детский смех, этот глухой хруст режущих лед коньков. Всё это вдруг всколыхнуло внутри нее лавину, которую она так долго пыталась сдерживать. Память безжалостно швырнула её назад. Острый, колючий осколок прошлого вонзился под кожу, заставляя сердце болезненно сжаться. Ей было двенадцать. Тогда они только-только переехали в Лос-Анджелес. Прошел ровно год со смерти отца. Самый страшный, пустой и невыносимый год в её жизни. Кларк помнила, как мама, не выдержав давящих стен их старого дома, где каждая вещь кричала об ушедшем Джейке, спешно собрала вещи. Эбби свято верила, что если сбежать на другой конец страны, переписать жизнь с чистого листа, то боль утихнет. Но боль упрямо ехала с ними в дорожных чемоданах. Тот новый каток в Лос-Анджелесе казался маленькой Кларк огромным, холодным склепом. Он пах чужими, недостижимыми мечтами.  Кларк медленно скользила вдоль бортика, отрабатывая простые, монотонные кросс-роллы. Это было единственное, что ей нравилось делать, плавно и без падений. Она затравленно смотрела на других девочек — её ровесниц, которые уже легко крутили двойные лутцы, и на тех, кто постарше, заходящих на тройные прыжки. Кларк чувствовала себя отверженной. Лишней деталью в этом празднике чужого триумфа. Ей казалось, что все вокруг знают о её горе и презирают её за слабость. Те девочки смеялись, делились секретами, обнимали друг друга после удачных выездов, крича на весь зал: «Ты лучшая!». У Кларк не было никого. Ни одной подруги на тренировках, ни одного теплого слова. Только Рейвен со школы. Только глухая, ледяная изоляция и мама, которая сутками пропадала на дежурствах в больнице, пытаясь заглушить собственное горе работой. Рейвен была её единственным якорем, той самой тонкой, но невероятно прочной ниточкой, которая всё еще связывала её с миром живых и теплых людей. Они познакомились в школе, и эта громкая, ершистая девчонка с вечно сбитыми коленками и упрямым взглядом просто не позволила Кларк окончательно уйти на дно своего горя. Рейв делилась с ней сэндвичами на переменах, силой утаскивала гулять после уроков, заставляла смеяться вопреки слезам и буквально за руку вытаскивала Кларк из темной, удушливой глубины, куда та медленно погружалась после смерти отца. Если бы не бешеная, преданная дружба Рейвен, двенадцатилетняя Кларк просто растворилась бы в этом чужом Лос-Анджелесе, окончательно поверив в собственную ненужность. Но Рейв оставалась там, за школьными стенами, а здесь, под холодным куполом катка, Кларк снова оказывалась один на один со своей изоляцией. — Гриффин! Ты так и будешь ползать вдоль борта, как сонная черепаха, или снизойдешь до нормальной работы? — резкий, визгливый голос миссис Томпсон прорезал тишину катка, словно удар хлыста. Кларк испуганно замерла, мгновенно втянув голову в плечи. Всё её маленькое тело напряглось, а к щекам прилил горячий, стыдный румянец. Ей захотелось провалиться сквозь землю, раствориться в этом льду, лишь бы на нее перестали смотреть все эти идеальные, смеющиеся девочки. Она чувствовала себя бесконечно маленькой и беззащитной перед лицом этой взрослой жестокости. — Простите, миссис Томпсон, — тихо, почти беззвучно выдавила она, уставившись на носки своих потертых коньков, чтобы никто не увидел, как в её глазах закипают горькие слезы. Тренер подъехала вплотную. Высокая женщина с вечно поджатыми губами и ледяными глазами, в которых никогда не бывало тепла. Она смотрела на двенадцатилетнюю Кларк с явным, неприкрытым пренебрежением, словно та была досадной помехой в её безупречной жизни. — Хватит размазывать сопли, — холодно процедила миссис Томпсон, скрестив руки на груди. — Заходи на двойной аксель. Живо. И если ты снова сорвешь выезд, будешь до конца тренировки наматывать круги по залу. У меня нет времени возиться с твоей ленью. Кларк робко подняла глаза, в которых уже дрожали первые горячие слезы. — Но я же… я еще никогда не пробовала двойные прыжки, миссис Томпсон, — тихо, умоляюще начала она, и её маленький детский голос задрожал от страха. — Мой прежний тренер говорил, что мне сначала нужно укрепить базу. Я ведь… не так давно занимаюсь… Но тренер безжалостно перебила её, даже не дослушав. Её тонкие губы искривились в холодной усмешке, а голос буквально сочился ядом. — Ты просто катаешься тут вдоль борта и страдаешь ерундой. Раз у тебя так много свободного времени, значит, ты всё умеешь. Не строй из себя жертву, Гриффин. Давай на заход. Живо. Если ты ленивая бездарность, то так и скажи, я не буду тратить на тебя свое время. Кларк послушно кивнула, судорожно глотая слезы, которые уже жгли горло удушливой волной. Она чувствовала, как десятки глаз других девочек уставились ей в спину. Девочки на трибунах и у бортика замерли, перешептываясь. В их взглядах не было ни капли детского сочувствия — только жестокое, сытое любопытство. Они ждали зрелища. Они ждали её краха. И маленькая Кларк знала это каждой клеткой своего дрожащего, испуганного тела. Она поехала на разбег. Лед под её коньками глухо, зловеще свистел, холодный ветер бил в лицо, заставляя глаза слезиться. Кларк попыталась вытолкнуть себя вверх, прыгнула, изо всех сил стараясь скрутить эти проклятые два оборота, которых никогда раньше не делала. Но её неокрепшее, скованное страхом тело не послушалось. Ось полета мгновенно сместилась, равновесие было потеряно еще в воздухе, и Кларк с глухим, страшным стуком рухнула на жесткую ледяную поверхность, больно ударившись бедром и локтем. Острая физическая боль мгновенно обожгла тело, но куда страшнее был звук, который раздался следом. Смех. Громкий, звонкий, нескрывающийся детский смех, который эхом покатился под куполом катка. Девочки у бортика весело переглядывались, открыто тыча в неё пальцами. — Ты летела плашмя, как мешок с картошкой! — покатилась со смеху одна. — Да ты вообще ничего не умеешь, только лед собой вытираешь, — подхватила другая. Кларк сидела на холодном льду, обняв ноги, а слезы уже безудержно катились по её пылающим от стыда щекам, оставляя мокрые дорожки. Ей хотелось стать невидимкой. Хотелось, чтобы этот лед под ней прямо сейчас треснул и поглотил её целиком, спасая от этого невыносимого позора и вселенского одиночества. Она чувствовала себя грязной, никчемной и абсолютно сломленной. Миссис Томпсон не спеша подъехала к ней, презрительно глядя сверху вниз на плачущего ребенка. На её лице не отразилось ничего, кроме брезгливости и скуки. — И какая из тебя после этого фигуристка? — холодно выплюнула она, разворачиваясь на каблуках. — Одно недоразумение. Поднимайся и марш с катка, чтобы глаза мои тебя сегодня больше не видели. С плаксами я не работаю. --- Сейчас. Кларк резко тряхнула головой, силой выталкивая это удушливое, ядовитое воспоминание из своего сознания. Оно было слишком ярким, слишком осязаемым — ей до сих пор казалось, что её бедро горит от того давнего удара, а в ушах звенит издевательский смех девчонок. Она крепко сжала челюсти, поправила наушники, делая музыку еще громче, и уверенно толкнула лед коньком. Тяжелый, плотный ритм в ушах мгновенно заглушил все посторонние звуки. Кларк летела по льду на бешеной скорости, чувствуя, как морозный воздух хлещет её по лицу, выбивая светлые пряди из хвоста. Она закладывала глубокие, чистые дуги, переходя на сложные дорожки шагов. Она прыгала. Тройной тулуп — идеальный, мягкий выезд. Тройной сальхов — легко, воздушно, точно в ось. Тройной риттбергер — мощный толчок и безупречная дуга назад-наружу. Четверные она сегодня не трогала, понимала, что она не прыгает их правильно. Но тройные выходили настолько легко и высоко, словно земное притяжение на неё больше не действовало. В её голове, заглушая старые призраки прошлого, пульсировал один-единственный голос. Низкий, хрипловатый голос Лексы. И где-то совсем рядом, как блеклый, умирающий шум, пытался пробиться ядовитый шепот из детства: «Какая из тебя фигуристка…» Кларк зашла на тройной аксель. Она набрала сумасшедшую скорость, развернулась, пошла на толчок лицом вперед, выпрыгнула — и закрутилась в воздухе, словно хрустальный вихрь. Три оборота пролетели за долю секунды. Острое лезвие конька с глухим, уверенным хрустом вонзилось в лед, и Кларк плавно, безупречно выехала назад на наружном ребре, широко раскинув руки в стороны и откинув голову назад. Она остановилась у противоположного борта, тяжело и жадно дыша. Пот катился по лицу, сердце колотилось в груди диким ритмом, но внутри неё пела чистая, звенящая свобода. Она сделала это. Без злости. Просто доверившись своему телу. Дети-подростки на катке замерли, во все глаза глядя на неё с немым, благовейным восхищением. Некоторые девчонки тут же попытались повторить её заход, пробуя прыжки на такой же высокой скорости, но теряли равновесие и со смехом падали. Однако их тренер, стоявшая у бортика, лишь мягко улыбалась. Она не ругала их за эти ошибки. Она подбадривала их, позволяя падать, ошибаться и учиться заново. Так, как это должно быть. И так, как Кларк наконец-то училась делать прямо сейчас, отпуская свои старые обиды. «Так и должно быть. Без криков, без унижения, без бутылок, летящих в голову», — подумала Кларк. Этот триумфальный тройной аксель словно сорвал с Кларк последние невидимые оковы. Внутри неё запела горячая, бурлящая кровь, прогоняя остатки страха. Ей хотелось большего. Хотелось почувствовать каждую линию, каждый изгиб своего тела на полной скорости, слиться со льдом в едином, безумном порыве. Она пошла на каскад. Разбег, мягкий переход, глубокий вдох — и мощный толчок с хода вперед. Двойной аксель. Две с половиной невесомые, звенящие секунды в воздухе, идеальное приземление на правое ребро, из которого она мгновенно, без паузы, вытолкнула себя в ойлер. Короткий, связующий прыжок-транзит, мягкая смена ног, и тут же, прямо с зубца левой ноги, Кларк взмыла в двойной флип. Тело сработало как швейцарские часы. Скручивание, группировка, раскрытие — и мягчайший, кошачий выезд назад. Это было красиво, текуче, как струящийся шелк. Каждый переход между прыжками ощущался как вдох и выдох, как чистая пульсация жизни. Но Кларк не остановилась. Скорость кружила ей голову, и она решила пойти на то, чего давно не позволяла себе. На кантилевер. Она заложила глубокую дугу, широко расставив ноги. Кларк плавно согнула колени, опуская таз почти к самому льду, и начала медленно, миллиметр за миллиметром, отклонять корпус назад. Её спина прогибалась всё сильнее, ребра коньков врезались в лед на предельном, опасном наклоне. Еще ниже. И вот Кларк уже летела над ареной, её тело было вытянуто параллельно льду, а голова находилась всего в нескольких дюймах от холодной, сверкающей поверхности. Она смотрела на проносящийся над ней купол дворца спорта, на уходящие балки, на размытые неоновые лампы. В этот момент она испытывала почти мистический, дикий экстаз. Она не чувствовала веса своего тела, не чувствовала боли. Было только сумасшедшее натяжение в бедрах, сладкое напряжение в мышцах пресса и ощущение абсолютного, головокружительного доверия к себе. Она полностью отдалась скорости и гравитации, позволяя льду нести её вперед на этой безумной, изящной дуге. Это было похоже на полет без крыльев. Плавно, силой одних лишь бедер и пресса, Кларк вернула тело в вертикальное положение. Сердце колотилось в горле, на губах играла полубезумная, счастливая улыбка.  Прямо из кантилевера, почти без раската, она перешла на серию твизлов. Кларк встала на одну ногу и закрутилась, продвигаясь вперед по прямой линии. Её вращения были невероятно быстрыми, молниеносными. Она меняла позиции рук — то прижимала их к груди, увеличивая скорость до предела, то легко вскидывала над головой. Твизлы получались нескончаемыми, безупречными, ребра конька чертили на льду идеально ровные, частые спирали. И, наконец, финальный аккорд — вращения. Кларк зашла на центровку, глубоко присела в волчок, меняя позиции ног: классический низкий присед, затем сложная складка, когда её голова почти касалась колена, и, наконец, резкий переход вверх, в флажок. Скорость вращения возросла до предела, весь мир вокруг Кларк превратился в одну сплошную, размытую бело-серую полосу. Но на этот раз головокружение не пугало её и не вызывало тошноты. Оно пьянило. Когда она наконец остановилась, резко зафиксировав финальную позу с поднятой вверх рукой, ледяная пыль медленно оседала вокруг её ног. Кларк тяжело дышала, её грудь лихорадочно вздымалась, но в её глазах горело торжество. Она была здесь. И она была абсолютно свободна. «Жаль ты этого не увидела», — сказала сама себе Кларк.  Лексы тут нет, она не видела что сейчас делала Кларк, насколько идеально был выполнен каждый элемент, каждый прыжок.  Кларк медленно подъехала к бортику, чувствуя, как мелко дрожат её перегруженные бедра. Она тяжело оперлась локтями о пластиковые перила, шумно выдыхая горячий воздух. Дрожащими пальцами открутила крышку спортивной бутылки и сделала несколько жадных, огромных глотков. Ледяная вода обожгла горло, мгновенно отрезвляя и возвращая в реальность.  В наушниках заиграла новая песня — медленная, наполненная глубокими, вибрирующими басами и ленивым, печальным вокалом. Кларк не стала её переключать. Она лениво потянула и вытащила один наушник. Тотчас в уши ворвался звонкий детский гомон и мягкий голос тренера детской группы, которая уже подошла вплотную к ней. — Кларк, почему ты сегодня одна, без Лексы? — спросила женщина. Она тепло улыбнулась, скрестив руки на груди и разглядывая раскрасневшееся лицо девушки с легким, профессиональным любопытством. Кларк аккуратно вытерла ладонью пот со лба и пожала плечами, стараясь, чтобы её голос звучал максимально непринужденно. — Я просто решила позаниматься дополнительно, — тихо ответила она, закручивая крышку бутылки. — Сама. Не хотела лишний раз беспокоить Лексу. У неё ведь тоже должна быть своя личная жизнь, верно? — Своя жизнь… — тренер понимающе и как-то грустно усмехнулась, качнув головой. — Ну, знаешь, в последнее время я эту её «жизнь» здесь вообще не вижу. Раньше Лекса буквально жила на этом катке. Её можно было встретить тут и глухой ночью, и ранним утром — она просто сидела на трибунах, смотрела в пустоту или бесконечно крутила свои записи. А сейчас… Сейчас она появляется здесь исключительно тогда, когда у тебя тренировка. Отрабатывает свои часы — и тут же испаряется, словно её и не было.  Кларк замерла. Внутри неё словно оборвалась еще одна струна, отозвавшись глухой, щемящей болью.  Она бывает здесь только ради неё? Но почему? Почему она перестала ходить сюда? Кларк не знала ответов. Лицо Лексы, её застывший, мучительный взгляд и тихий шепот у бортика преследовали Кларк каждую ночь, лишая сна, а этот хриплый голос до сих пор звучал в её сознании как вечная, неизлечимая молитва. Она хотела было попрощаться и уйти, но тренер мягко коснулась её предплечья, останавливая. — Кларк, постой. Я на самом деле хотела спросить тебя кое о чем. — Да? — Кларк повернулась к ней, убирая бутылку в сумку. — У нас в начале июня намечается традиционное летнее показательное шоу, — женщина тепло улыбнулась, и в её глазах зажглись дружелюбные искорки. — Это праздник для клуба, для родителей наших деток. Мы бы очень хотели выделить тебе сольный номер. Или даже два, если ты хочешь. Кларк на мгновение задумалась. Выступление. Без жестких рамок,  произвольные программы. Без бесконечной погони за техническими уровнями сложности. Она безумно соскучилась по этому чувству. — Я…я поговорю об этом с Лексой, — тихо ответила Кларк, чувствуя, как в груди разгорается робкий интерес. — Конечно, обсуди с ней, — кивнула тренер, ободряюще похлопав её по плечу. — Ты знаешь, где меня найти. Дай мне ответ в течение недели, хорошо? Чтобы мы успели составить расписание и подготовиться. — Хорошо. Спасибо вам. Кларк допила остатки воды, полностью выключила плеер и решила, что на сегодня с неё действительно хватит. Её тело гудело от сладкой, глубокой усталости, мышцы приятно ныли, но на душе впервые за долгое время было удивительно спокойно. Она медленно дошла до раздевалки, расшнуровала тяжелые ботинки и с наслаждением переобулась в мягкие, резиновые тапки для душа. Затем — душ. Горячий, почти обжигающий поток воды смыл с её кожи соль, пот, остатки тяжелых детских воспоминаний и липкую усталость этого безумного дня. Кларк стояла под струями, запрокинув голову, чувствуя, как расслабляется каждая зажатая мышца её тела. Она переоделась в чистое, свежее платье из тонкого белого хлопка, которое захватила с собой утром на всякий случай. Без макияжа, со слегка влажными светлыми волосами, собранными в хвост, она вышла из дворца спорта на улицу. Калифорнийское солнце мгновенно обняло её плечи своим тяжелым, сухим теплом. Кларк зажмурилась, подставляя лицо ярким лучам и глубоко вдыхая горячий воздух. В этот момент в её сумке настойчиво забрировал телефон. Она достала его и увидела на экране имя Финна. — Привет, — мягко сказала она, поднося трубку к уху. — Привет, принцесса, — бодрый, невероятно теплый и родной голос Финна мгновенно заполнил динамик. От него веяло такой привычной, безопасной стабильностью, в которой Кларк сейчас так отчаянно нуждалась. — Как твои дела? Я безумно соскучился за сегодня. — Всё хорошо, — Кларк невольно улыбнулась — слабо, но абсолютно искренне. — Я только что вышла с катка.  — О, значит, я со своим звонком попал в самую точку! — Финн весело рассмеялся, и этот звук заставил Кларк почувствовать себя чуточку менее одинокой. — Давай я заберу тебя? Сходим погулять в парк, пока солнце не село. Что скажешь? — Хорошо, — тихо ответила она. Кларк убрала телефон в сумку и быстрым шагом направилась к стоянке. Внутри неё, прямо под ребрами, там, где еще несколько часов назад клокотала темная, разрушительная ярость, теперь медленно разливалось ровное, умиротворяющее тепло. Слабое, почти невесомое, но определенно живое. Финн умел возвращать её к реальности. Он был её якорем, её безопасной гаванью, в которую можно было укрыться от любого шторма. Они гуляли по улочкам Лос-Анджелеса целый день, и когда огромное калифорнийское солнце уже лениво опускалось к горизонту, окрашивая небосвод в безумные, акварельные тона — от нежно-розового до глубокого, пылающего оранжевого. Душный дневной зной постепенно уступал место мягкой вечерней прохладе. Легкий ветерок приятно холодил открытые плечи Кларк, шевеля подол её белого хлопкового платья. Финн шел рядом, крепко и надежно переплетя свои пальцы с её ладонью. Он увлеченно, взахлеб рассказывал ей о квартире в Лондоне, которую присмотрел на одном из британских сайтов недвижимости. — Я уже переслал тебе ссылку, — воодушевленно говорил он, заглядывая ей в лицо. — Она потрясающая, Кларк. Две просторные комнаты, огромная светлая кухня, где мы сможем готовить по утрам, и уютный балкон с видом на старый зеленый парк. Тебе точно понравится, я уверен. Кларк достала телефон и открыла присланные фотографии. На экране замелькали безупречные глянцевые снимки: идеально белые стены, минималистичная светлая мебель, огромные окна, впускающие потоки мягкого лондонского света. Всё выглядело безупречно, дорого, стильно... И абсолютно чуждо. Кларк всматривалась в эти цифровые изображения и не чувствовала ничего. — Красивая, — тихо произнесла она, блокируя экран и возвращая телефон в сумку. — Действительно очень хорошая квартира, Финн. Финн внимательно, с легким прищуром посмотрел на неё, словно пытался разглядеть то, что она так тщательно скрывала за своей мягкой улыбкой. Но ничего не сказал. Лишь сжал её ладонь чуть крепче, увлекая за собой дальше по тенистой аллее. Они купили мороженое в маленьком уличном киоске — нежно-розовый клубничный рожок для Кларк и классический шоколадный для Финна. Свернув с шумного тротуара, они нашли уединенную деревянную скамейку в глубине небольшого сквера, надежно скрытого от посторонних глаз густыми, пышно цветущими кустами магнолий.  Кларк медленно ела тающее мороженое, наслаждаясь тем, как приторно-сладкий холод растекается по языку. В этот момент, сидя рядом с преданным ей парнем в тихом, залитом закатным солнцем парке, она чувствовала себя почти счастливой. Но где-то на самой периферии сознания её не покидало липкое, тревожное ощущение, что этот мирный момент — последний мирный момент в её уходящей жизни. — Сентябрь, — вдруг негромко произнес Финн, аккуратно слизывая каплю шоколадного мороженого со своего пальца. — Я думаю, это идеальное время. Мы можем подать все документы и подписать согласие на переход в августе, а уже в начале сентября улететь. Ты как раз успеешь обустроиться, привыкнуть к новому катку и климату до того, как начнется жесткий соревновательный сезон. Кларк замерла. Рожок с клубничным мороженым застыл в нескольких сантиметрах от её губ. «Сентябрь?» —  её сердце испуганно пропустило удар.  Она почему-то была уверена, что у неё в запасе есть хотя бы вся осень. Несколько месяцев, чтобы свыкнуться с мыслью о переезде, чтобы попрощаться с мамой, с любимыми улицами, с этим дворцом спорта... И с Лексой. Уехать в сентябре означало оборвать все нити совсем скоро.  — Ты хочешь уехать так быстро? — спросила она, и её голос предательски дрогнул, несмотря на все попытки казаться спокойной. — А зачем нам тянуть, принцесса? — Финн пожал плечами, и в его глазах отразилось искреннее, неподдельное недоумение. — Какой в этом смысл? Чем раньше мы переберемся туда, тем быстрее адаптируемся и начнем работать в полную силу. У нас там будет новая, потрясающая жизнь, Кларк. Кларк молчала. Она медленно доела остатки рожка, облизала липкие губы и перевела взгляд на Финна. Он смотрел на неё с такой безграничной, чистой любовью и надеждой, его улыбка была такой открытой и честной, что Кларк почувствовала, как её горло сжимает острая, удушливая петля вины. Он заслуживал счастья. Заслуживал определенности. И он делал всё, чтобы  Кларк была счастлива. Она заставила себя сделать глубокий вдох, глядя прямо в его сияющие глаза, и тихо, но отчетливо произнесла: — Хорошо. Давай в сентябре. Она хотела сказать «давай обсудим это позже», потянуть время, выторговать у судьбы еще хоть немного воздуха, но слова намертво застряли в сжавшемся горле. Внутри всё сопротивлялось, кричало глухое, отчаянное «нет!». Она до паники не хотела уезжать. Не хотела оставлять маму, лишая её единственной близкой души в их опустевшем доме. Финн вдруг негромко рассмеялся, вырывая её из плена этих мыслей. В его глазах плясали теплые, веселые искорки. — Ты испачкала нос, принцесса, — мягко сказал он, протягивая к ней руку. Его теплый палец коснулся кончика её носа — невесомо, бережно стирая крошечное розовое пятнышко клубничного мороженого. Финн смотрел на неё с такой безграничной, чистой нежностью, в его взгляде было столько обожания, что Кларк почувствовала, как её сердце болезненно сжимается от чувства вины.  Оно не было резким или пугающим. Оно пришло тихо, вкрадчиво, осев на душе тяжелым, липким слоем, похожим на свежую, еще не высохшую сосновую смолу. Вроде пытаешься стряхнуть её с пальцев, но она только сильнее размазывается по коже, оставляя за собой горький запах. Кларк не понимала, что именно было «не тем». Финн? Его искренняя любовь? Безупречный Лондон с его туманами и большими окнами? Или она сама, поломанная изнутри этой нездоровой привязанностью к своему тренеру, больше неспособная принимать нормальное, простое и безопасное счастье? Ответа не было. Было только это тягучее, отдаленное чувство полной неправильности происходящего, которое она не могла прогнать. — Спасибо, — тихо проговорила она, опуская голову и уводя взгляд в сторону, чтобы он не заметил застывшую в её глазах растерянность. — Всегда пожалуйста, — Финн мягко улыбнулся и перехватил её пальцы, снова увлекая за собой дальше по аллее сквера. Они шли вперед, а город вокруг них медленно зажигал свои первые неоновые огни. Фары проносящихся машин, пестрые вывески витрин, фонари — всё это вспыхивало одно за другим, превращая вечерний город в мерцающее море. Кларк смотрела на это сияние и послушно сжимала руку Финна, но мысленно уже была где-то очень далеко.  Она думала о том, что совсем скоро эти родные калифорнийские огни станут для неё прошлым. Что она будет стоять у окна той чужой светлой квартиры, смотреть на серый, затянутый дождем Лондон, а рядом будет Финн… но она сама останется чужой. Для него, для этого города, для самой себя. Всё превратится в одну сплошную декорацию. И эта неминуемая, спланированная до мелочей жизнь пугала её сейчас гораздо сильнее, чем любое падение на лед.