After Life

Солнце заливало дворец спорта густым золотистым светом, который, пробиваясь сквозь высокие окна, ложился на идеально гладкий лёд длинными, почти осязаемыми теплыми полосами. Стояла звенящая, хрустальная тишина. Несмотря на визуальное тепло солнечных лучей, атмосфера оставалась обжигающе свежей. Каждый вдох отзывался в легких приятным покалыванием морозного воздуха. Кларк закончила разминку, она ступила на лёд, чувствуя, как лезвия вгрызаются в поверхность, и начала раскатку, медленно набирая ход. Она двигалась плавно, в такт собственному дыханию, как вдруг её взгляд зацепился за движение у дальнего бортика. Там, низко опершись на перегородку локтями, стояла Лекса. Вид у неё был почти изможденный. Она едва уловимо меняла положение, чтобы разгрузить вечно ноющую спину. Кларк прочертила на льду несколько широких, глубоких дуг, плавно переходя в дорожку шагов. Скольжение было настолько легким и текучим, будто она напрочь забыла о гравитации. Она всем телом ощущала силу собственных мышц и удивительную податливость льда — сегодня он казался мягким, как воск. Набирая скорость, Кларк зашла на серию сольных прыжков: сначала уверенный тройной тулуп, затем, через пару шагов сальхов и следом — коронный риттбергер. Каждый вылет был мощным и высоким, а приземления — мягкими, почти бесшумными, оставляющими на чистом льду лишь тонкие, едва заметные росчерки лезвий. Лекса, следившая за ней из-под полуопущенных век, едва заметно приподняла бровь. Этот жест не укрылся от Кларк. Она сбавила ход, по инерции подкатилась к бортику и остановилась прямо напротив Лексы, опираясь на край. На губах Кларк заиграла дерзкая, чуть ехидная улыбка. — Ого, приподнятая бровь? — в её голосе звенела легкая, дразнящая насмешка. — Мне считать это за бурные аплодисменты? Лекса медленно выпрямилась, сокращая разделявшее их расстояние до минимума. В воздухе между ними вдруг стало жарко — настолько, что Кларк едва не задохнулась. Лекса протянула руку, и её ладонь на секунду легла Кларк на лоб, отмеряя жар. Это прикосновение было таким шокирующим, что у Кларк внутри всё содрогнулось. — Ты заболела? — спросила Лекса, и в её голосе, лишенном всякой колкости, прозвучало искреннее, почти болезненное удивление. Кларк порывисто скинула её руку, чувствуя, как место прикосновения начинает гореть огнем. Она попыталась выровнять дыхание, придать голосу напускную небрежность. — С чего такие выводы? — процедила она, с трудом сохраняя самообладание. — Твои прыжки безупречны, — Лекса слегка наклонила голову. — Выезд чистый, группировка идеальная. Мне просто не к чему придраться. Кларк коротко, почти нервно усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается странная, пьянящая смесь гордости и горечи. — А что, мне теперь запрещено стараться? Я не могу просто взять и выполнить свою работу хорошо? Лекса чуть пожала плечами, и на мгновение в её глазах, обычно скрытых за толщей льда, мелькнуло что-то теплое, почти неуловимое — искорка. — Можешь, — тихо ответила она и Кларк показалось, будто мир перестал вращаться. — Я просто удивлена. Очень… приятно удивлена, Кларк. Внизу живота у Кларк сладко потянуло, а по венам густым, жидким золотом разлилось томительное тепло. Оно не имело ничего общего с удушливым пожаром ночного клуба или ледяной яростью, которая вела её до этого. Это было новое, пугающе глубокое чувство, от которого кружилась голова. В воздухе между ними, казалось, физически заискрило электричество. Кларк не могла отвести глаз от лица Лексы. Бледного, с тонкими, хрупкими тенями у глаз, которые делали её беззащитной и отчаянно желанной. Камень на её шее мерно поднимался и опускался в такт её дыханию, ловя блики и маня к себе, словно магнит. Кларк судорожно сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё плавится от безумного, запретного желания: сделать шаг вперед, уткнуться лбом в эту тонкую шею и коснуться губами.. — Мне предложили выступить, — произнесла Кларк, чувствуя, как голос слегка дрожит от смелости собственного решения. — На показательном шоу в детском клубе. В начале июня. Лекса нахмурилась — едва заметно, складка между её бровей стала чуть резче. — В начале июня? — она переспросила, и её голос прозвучал с ноткой профессионального недоверия. — Это меньше трех недель. Кларк, подготовить достойный номер за такой срок — это почти самоубийство для связок. — Я знаю, — Кларк прикусила губу, чувствуя, как упрямство начинает закипать в крови. — Но я очень хочу. — Это неразумно, — Лекса покачала головой, её руки на бортике напряглись. — Ты только что вернулась на лед после перерыва. Твое колено... ты не можешь им так рисковать. — С моим коленом всё в порядке! — Кларк почти выкрикнула это, чувствуя, как внутри встает дыбом защита. Слишком знакомый страх заставил голос сорваться. — Оно не болит. Слышишь? Не болит! Я выдержу любые нагрузки, буду пахать каждый день. У меня осталась старая программа, я пересобру её за пару ночей, подгоню под себя, я… — Ты не успеешь сделать это чисто, — отрезала Лекса, и в её голосе промелькнула непреклонность. — Хороший номер требует времени, выверенности, глубины. За три недели ты успеешь только собрать набор движений, но не успеешь прожить музыку. Кларк замерла, сжимая край бортика так, что побелели пальцы. В её глазах вспыхнул огонь, который давно не был таким ярким. — А ты сама разве не так делала? — Кларк подалась вперед, почти касаясь животом ледяной поверхности пластика. Её взгляд был прикован к глазам Лексы, в которых вдруг отразилось нечто странное — не холод, а какое-то пугающее, глубокое внимание. — Думаешь, я не знаю, как ты сама выходила на этот лед в пять утра и вбивала себя в него до глубокой ночи? Я знаю, что могу так же. Дай мне эти три недели, и я докажу, что способна выдержать твой ад и выгрызть эту программу. Лекса шумно, с едва различимым надрывом выдохнула, на мгновение спрятав глаза под ресницами, а когда снова подняла открыла глаза — в её зрачках темнело глухое, обреченное смирение. — Я не сомневаюсь, что ты выдержишь, Кларк, — тихо сказала она. — Дело не в этом. Сейчас ты занимаешься от силы по три-четыре часа, и ты после травмы. Твое тело просто забудет, что такое отдых. Но если ты действительно хочешь, что ж, пробуй. Кларк кивнула, чувствуя, как внутри вспыхнул яркий, дерзкий азарт. Тренировка превратилась в лихорадку. Кларк истязала себя с каким-то остервенелым упорством, выжимая из измученного тела последние капли сил. Она раз за разом заходила на четверной тулуп на полу. Мышцы горели, связки натягивались до предела, а тело буквально кричало от протеста, отказываясь подчиняться. Прыжки выходили рваными, тяжелыми, в них было слишком много слепой ярости и слишком мало контроля. Но Кларк было плевать на неуклюжесть падений. В каждой неудачной попытке она видела не фиаско, а искру. Ей нужно было нащупать этот прыжок, укротить его. Еще немного. Еще один вдох через боль — и этот четверной сломается под неё. Когда она снова зашнуровала коньки, мир мгновенно встал на место. Острая сталь лезвий и жесткие, привычные тиски ботинок вернули ей утраченное ощущение целостности. Кларк выехала на лед с одной единственной целью: швырнуть Лексе в лицо все, что она умеет. Показать до последнего движения, ради чего она умирала здесь в тот день, когда Лекса не пришла. Она скользнула в самый центр катка и сорвалась в твизлы. Встав на одну ногу, Кларк закрутилась, стремительно прошивая лед по прямой линии. Скорость была бешеной, запредельной — она вращалась как будто была заведенной, опасно наточенной юлой. Руки взлетали над головой, ломались в локтях, прижимались к груди, и с каждой сменой позиции центробежная сила лишь нарастала, оставляя за коньком безупречный, гипнотизирующий след из частых ледяных спиралей. Сразу из вращения, без паузы, Кларк бросилась в связки. Она на ходу сшивала придуманные в одиночестве элементы в единое, тягучее полотно. Немыслимые на такой скорости перебежки, глубокие ребра, сложнейшие вывороты и переходы, где каждый шаг балансировал на грани падения. Она выплескивала на лед свою историю, заставляя его плавиться под лезвиями. Когда музыка внутри её головы затихла, Кларк замерла. Тяжело, со свистом дыша, она доскользила до бортика, и её взгляд столкнулся с Лексой. Снова. Мир вокруг будто потерял резкость. Лекса стояла, свободно опершись на пластик, и всё её лицо... изменилось. На нем не осталось ни капли привычного холода или равнодушия. Оно было довольным. По-настоящему, глубоко довольным. В глубине её потеплевших зеленых глаз плясали редкие, живые искры. Лекса смотрела на неё так, словно сама Кларк сейчас была её личной, самой главной победой.  Кларк оперлась ладонями о бортик и подалась вперед, ломая всякую дистанцию. Её лицо оказалось в считаных дюймах от лица Лексы. Границы стерлись: казалось, еще секунда, и она просто перевалится через преграду, падая прямо в объятия Лексы.  Кларк смотрела на неё снизу вверх, жадно, до дрожи впиваясь взглядом в это выражение лица. Лекса не отстранилась. Она замерла, глядя вниз на взволнованную, тяжело дышащую Кларк, на капли пота на её висках и на этот безумный, победный блеск в глазах.  Воздух между ними стал густым, осязаемым. Натянутое, звенящее молчание буквально искрило от невысказанного напряжения, которое копилось месяцами. — Ты сейчас упадешь, Гриффин, — тихо, почти интимно прошептала Лекса. В её низком голосе скользнула мягкая, ласковая усмешка, от которой у Кларк поползли мурашки по коже. — А мне нельзя? — Кларк даже не подумала отойти. Напротив, она заговорила еще тише, едва шевеля губами: — Как тебе связки? Я сама их придумала. Лекса неуловимо подалась навстречу, точно пытаясь считать ответ с её губ. Она повернулась немного боком, наклоняя голову, чтобы было удобнее смотреть на Кларк. — Они… чертовски хороши, Кларк, — выдохнула Лекса, и в этой хриплой, обезоруживающей искренности было столько скрытой силы, что у Кларк на мгновение перехватило дыхание. — Неожиданно глубокие. Необычные. Кларк опустила взгляд, и только сейчас до неё дошло, в какой опасной близости они находятся. В ее легкие до боли резко ударил тонкий, терпкий аромат кедра. Ее лицо оказалось буквально в паре сантиметров от бордовой ткани футболки. Кларк отчетливо видела, как под этой тканью вздрагивают мышцы Лексы, и почти физически ощущала тяжелый стук её сердца.  Внутри все скрутилось в тугой, горячий узел. Испугавшись собственного наваждения, Кларк медленно, плавно отъехала назад, но её пальцы все еще судорожно, до белизны в суставах, цеплялись за бортик. Лекса не отрывала от неё взгляда. Но теперь этот взгляд изменился. В нем больше не было тренера — в потемневших, почти черных зрачках Лексы вспыхнул чистый, хищный голод. Опасный, безумно сексуальный огонь, который Лекса даже не пыталась спрятать. Она смотрела на губы Кларк, затем снова поднимала глаза к её ресницам, и в этом тяжелом, раздевающем внимании читалось абсолютно однозначное, горячее желание. Кларк почувствовала, как по спине пробежала огненная волна.  — У тебя сумасшедшая скорость на твизлах, Кларк, — проговорила Лекса. Её голос упал до низкого, тягучего регистра, в котором сквозило откровенное, глубокое удивление. — Такой скорости у тебя никогда раньше не было. Что ты делала? — Постаралась, — выдохнула Кларк, и на её губах снова расцвела дерзкая, пьянящая улыбка-вызов. — Слишком сильно постаралась. Не давая Лексе опомниться и вернуть контроль над ситуацией, Кларк резко крутанулась на лезвии, отталкиваясь от бортика. Она улетела в центр катка, чувствуя, как под кожей бешено поет кровь. Ей хотелось работать. Хотелось гореть. Хотелось до хрипоты, до изнеможения удерживать на себе этот тяжелый, раздевающий взгляд Лексы, в котором сейчас плавился весь мир. К концу тренировки мышцы Кларк превратились в тугие, раскаленные струны. Из последнего каскада она выжала абсолютно все: прыжки вышли не идеальными, но плотными, с чистым, выверенным выездом, который она нащупывала неделями.  Едва дыша, Кларк поплелась в раздевалку, чувствуя, как адреналиновый шторм внутри утихает, оставляя после себя свинцовую, изнуряющую слабость. Она едва успела расшнуровать коньки и содрать с себя насквозь влажную майку, оставшись в одном спортивном топе, когда в дверном проеме бесшумно появилась Лекса. Она стояла, небрежно опершись плечом о косяк и скрестив руки на груди. Этот расслабленный, кошачий силуэт и чересчур внимательный, скользящий по обнаженной коже взгляд заставили Кларк инстинктивно выпрямить спину. — Когда ты собираешься переезжать в Лондон? — спросила Лекса. Кларк замерла, до боли в пальцах сжав ремень своей спортивной сумки. — В сентябре, — ответила она, отчаянно пытаясь замаскировать дрожь в голосе под напускной уверенностью. — Мы с Финном уже всё решили. Лекса лишь коротко, едва заметно кивнула. На её точеном лице не дрогнул ни один мускул, показывая, что это известие её ни капли не задело. — Почему ты спрашиваешь? — Кларк нахмурилась, чувствуя, как в груди поднимается удушливая, тревожная волна. — Я хотела заявить тебя на отбор к чемпионату США, — Лекса наконец отвела взгляд, и в её низком голосе внезапно прорезалась едва уловимая, щемящая, горькая грусть. — Ты исправила все свои худшие ошибки, Кларк. Ты бешено прибавилась в технике. Ты… ты чертовски готова к этому. Но раз ты уезжаешь в сентябре… нет никакого смысла тратить время на эту заявку. Кларк судорожно вдохнула, но воздух застрял в гортани, превратившись в немой, разрывающий легкие крик. Чемпионат США. Отбор. То, ради чего она с самого детства стирала ноги в кровь и засыпала под обезболивающими. То, о чем она грезила каждую ночь, представляя слепящий свет прожекторов и рев трибун. Она ведь уже почти заставила себя поверить, что её будущее — это тихий Лондон, семейная жизнь с Финном. И в эту секунду жестокая, оглушительная реальность с размаху ударила её под дых. Лекса уже развернулась, собираясь уйти. Шаги её кроссовок гулко, размеренно зазвучали в пустом коридоре, отдаляясь с каждой секундой. Кларк ошеломленно смотрела на опустевший дверной проем, чувствуя, как мир вокруг неё с оглушительным треском рушится и осыпается пеплом. «Чемпионат или Финн? Лондон или мечта?» Внутри неё не было сомнений — только первобытный, чистый инстинкт. Кларк быстро нацепив чистую футболку, рванулась вперед, даже не вспомнив про обувь. В одних тонких спортивных носках, она вылетела в коридор, обжигая ступни о ледяной бетон пола, совершенно не думая о том, как дико и отчаянно выглядит со стороны. — Лекса! — её сорванный крик хлестким эхом ударился о кафельные стены. — Лекса, стой! Лекса замерла в самом конце коридора, у серой двери выхода. Она медленно, плавно обернулась, и на её лице на секунду проступило редкое, почти гипнотизирующее удивление. Кларк добежала до неё за несколько секунд, задыхаясь, со сбившимся ритмом сердца, но с таким неистовым огнем в глазах, который мог выжечь этот каток до основания. — Заявляй меня на отбор, — выпалила она на одном выдохе, почти переходя на шепот. — Я поговорю с Финном. Я... я заставлю его перенести этот чертов переезд. Пожалуйста, Лекса. Подай заявку. И в эту секунду весь мир вокруг них окончательно остановился. Лекса улыбнулась. Это была настоящая, глубокая, пьяняще-победная улыбка. В ней плавилось всё: безумное облегчение, какая-то темная, интимная гордость и та абсолютная, железобетонная уверенность, которой самой Кларк сейчас так не хватало. В этой улыбке читалось пугающее знание — Лекса с самого начала знала, что всё закончится именно так. Она просчитала её до единого шага. У Кларк перехватило дыхание, а к горлу подступил горячий ком. Эта мгновенная перемена в лице Лексы была настолько чувственной, яркой и обнаженной, что внутри у неё всё перевернулось. Ей не было обидно за эту манипуляцию. Напротив, её накрыло дикой, ослепляющей волной осознания: эта холодная, непреклонная женщина верит в неё больше, чем в саму себя. Лекса сделала едва заметный шаг вперед, сокращая расстояние, и коротко, веско кивнула. Этот жест весил больше любых клятв на свете. — Хорошо, — негромко, с бархатной хрипотцой в голосе произнесла она. — Подготовишь все нужные документы к следующей тренировке.  Она развернулась и окончательно скрылась за дверью, оставив после себя лишь шлейф. Кларк вернулась в раздевалку на неслушающихся, ватных ногах. Сердце сумасшедшей птицей билось где-то у самого горла. Она медленно опустилась на жесткую деревянную скамью и, едва за ней захлопнулась дверь, наконец позволила себе улыбнуться. Вечер опускался на город тяжелыми, пропитанными влагой сумерками, вползая в комнату тенями. Кларк сидела на самом краю дивана, поджав под себя ноги, и нервно, до судороги в пальцах крутила крупную виноградину. Финн расположился рядом, он лениво листал бесконечное меню телевизора, предлагая один безликий фильм за другим. Но для Кларк его голос и мелькание картинок сливались в далекий, раздражающий шум. Внутри неё тикала часовая бомба. — Нет, это я видела.  — Это скучно. — Слишком затянуто. Финн тяжело, шумно вздохнул. С сухим щелчком бросив пульт на журнальный столик, он повернулся к ней, в упор разглядывая её натянутый, застывший профиль. — Ладно, — произнес он с мягким, но уже ощутимым оттенком скрытого раздражения. — Выбирай сама, принцесса. Всё, что захочешь. Кларк замерла. Виноградина в её руке лопнула под диким давлением пальцев, пустив по коже липкий, почти приторный сок. Время вышло. Медлить больше было нельзя. Пространство между ними мгновенно сузилось, наливаясь тем самым звенящим, удушливым электричеством, которое всегда предвещает катастрофу. — Финн, — она отставила миску в сторону, чувствуя, как пульс бешеной птицей бьется в самую гортань. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Он обернулся всем телом. Его поза оставалась расслабленной, но в глубине загоревшихся настороженностью глаз промелькнуло животное предчувствие — он понял, что их идеальный до мелочей мир прямо сейчас начнет трещать по швам. — Слушаю, — коротко кивнул он, подбираясь. — Лекса... она заявляет меня на отбор к чемпионату США, — Кларк сделала судорожный, рваный вдох, отчаянно пытаясь удержать голос от дрожи, но предательские, горячие нотки все равно прорвались наружу. — Я хочу попробовать, Финн. Я просто обязана не упустить этот шанс. Поэтому... наш переезд в Лондон придется отложить. На несколько месяцев. До зимы. Финн застыл, его накрыло ледяной волной. Его лицо превратилось в каменную маску, а взгляд стал пустым и остекленевшим — так смотрят на самого близкого человека, который вдруг заговорил на чужом, мёртвом языке. — Какой еще чемпионат, Кларк? — переспросил он, и в этом тихом, ледяном недоумении было столько обесценивания, что она зябко повела плечами. — Чемпионат США, — повторила она, из последних сил сдерживая рвущийся наружу крик. — Финн, ты не понимаешь? В моем возрасте девочки уже на Олимпиаде стоят, а я столько времени потеряла! Если я уеду в сентябре, я выпаду из системы. Это профессиональное самоубийство. Финн медленно поджал губы. Его лицо, еще минуту назад казавшееся Кларк родным и нежным, налилось жесткой, чужой холодностью. Он демонстративно отодвинулся на другой край дивана, выстраивая между ними осязаемую стену. — Я уже всё спланировал, Кларк, — его голос упал до опасного, зловещего шепота. — Квартира, каток в Лондоне, документы, мой рабочий график... Я не собираюсь ломать свою жизнь из-за очередных манипуляций Лексы и твоих метаний. Ты серьезно веришь ей? Да она просто держит тебя на поводке! О каком чемпионате речь, Кларк, посмотри на себя? Ты после травмы, ты лед едва чувствуешь, тебе до этого уровня как до луны пешком. Эти слова ударили наотмашь. Кларк открыла рот от удивления. Финн — человек, который годами клялся ей в любви, собирал её по кусочкам и обещал поддерживать во всем, сейчас с легкой руки топтал её мечту, швыряя в лицо эту ядовитую хрень. — Моих метаний? Манипуляций? — её голос опасно завибрировал, срываясь на хрип. — Ты называешь мою карьеру и веру тренера в меня «поводком»? — Если ты хочешь остаться ради этой иллюзии, — перебил он смотря на Кларк, и в его тоне прорезался такой безжалостный металл, что у Кларк внутри всё заледенело, — оставайся. Но я улетаю в сентябре. Это решено. Я не буду сидеть на чемоданах и ждать, пока ты наиграешься в великую фигуристку и решишь, что для тебя важнее — твой лед или наше общее будущее. Кларк смотрела на него, и эта эгоистичная, слепая решимость в его глазах пугала её сильнее самого жесткого падения. Обида в груди разрасталась колючим, удушливым комом. Она шепотом спросила: — Почему этот переезд стал для тебя важнее меня? Почему ты топишь меня вместо того, чтобы просто встать рядом? Финн ничего не ответил. Он демонстративно, с глухим стуком отвернулся к экрану телевизора, где продолжал бежать безликий список фильмов. Это молчание полоснуло по сердцу страшнее любого скандала. Он был глух. Он не чувствовал её боли. В эту секунду Кларк с пугающей ясностью осознала: Финн любил не её. Он любил удобную, послушную идею о ней, готовую бросить всё и поехать за ним на край света. На контрасте с этим удушьем в памяти мгновенно вспыхнул сегодняшний, безумно сексуальный, голодный взгляд Лексы у бортика — женщины, которая принимала её любую, верила в неё до дрожи и заставляла гореть. — Ты становишься чужим, — бросила Кларк. Каждое слово было наполнено ядовитой, тяжелой усталостью, накопившейся за этот вечер. Финн продолжал сверлить взглядом телевизор, игнорируя её присутствие. Его безразличие давило на плечи бетонной плитой. Кларк сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как внутри расправляет крылья липкое, нехорошее предчувствие. Стараясь придать голосу максимальное, почти звенящее равнодушие, она ударила под дых: — А Ария сейчас в Лондоне? Финн медленно, пугающе плавно повернул голову. На его лице отразилось странное, дерганое замешательство — так выглядит человек, которого посреди комфортного сна грубо поймали на чем-то постыдном. В комнате стало так тихо, что Кларк услышала, как за окном бьются о стекло тяжелые капли дождя. — А что такое? — его голос прозвучал сухо, с неприятным, режущим стальным оттенком. — Почему тебя вдруг это так волнует? Кларк медленно, почти безразлично пожала плечами, хотя внутри всё сжалось от внезапного предчувствия. По коже побежали колкие мурашки. В голове со страшной скоростью начали складываться кусочки пазла: его внезапная спешка с переездом, эти вечные недомолвки, поздние звонки и то, как рьяно он пытался вырвать её из привычной жизни, упрекая в «метаниях». Ария. Его напарница. Мысль об их возможной измене ударила по нервам, но Кларк не подала виду. Она лишь глубже заглянула в его глаза, пытаясь отыскать там хоть каплю прежней правды. — Ничего, — тихо, с едва уловимым ядом выдохнула она. — Просто… интересно, как там проходит твоя подготовка. В окружении таких «прекрасных людей». Она смотрела на него — на эти резко очерченные скулы, на знакомый до боли изгиб губ, которые когда-то казались ей спасением, и с подступающим к горлу ужасом понимала, что перед ней сидит чужак. Человек, укравший лицо её парня. Глаза, которые раньше согревали теплом, теперь отливали мертвым, стеклянным блеском. В эту секунду невидимая стена, росшая между ними все эти недели, окончательно затвердела, превращаясь в монолитную кирпичную кладку. Кларк внезапно осознала это с кристальной, беспощадной ясностью: она больше не хочет его. Не хочет этого фальшивого фильма, не хочет остывающей пиццы, не хочет этого душного, суррогатного уюта, который убивал в ней всё живое почище любого лондонского смога. ––– Лекса вела машину сквозь город, который закатное солнце затапливало тяжелым, кроваво-красным светом. Двигатель машины глухо, породисто урчал, но этот ритм не мог заглушить оглушительный хаос в её мыслях. Перед глазами, как на заевшей кинопленке, неотступно стояла Кларк. Её лихорадочное упорство, горящие глаза, ломаные линии тела на полу и этот сумасшедший вихрь твизлов на льду. И, конечно, та самая секунда у бортика.  Секунда, когда Лекса впервые за долгие годы сорвала с себя тормоза, позволив себе утонуть в близости Кларк, и посмотрела на её губы — влажные, приоткрытые, зовущие. «Ты полная идиотка, Милдред», — безжалостно, как хлыстом, ударила она себя наотмашь мыслью, резко сворачивая на полупустую парковку круглосуточного супермаркета. Лекса бродила между залитыми неоном стеллажами, как бесплотный призрак. Она невидящим взглядом смотрела на упаковки с мясом, на овощи, на баночки со специями, остро ощущая собственное экзистенциальное бессилие. Она была женщиной, способной рассчитать траекторию сложнейшего прыжка до миллиметра и заставить тело подчиняться любым законам физики. Но прямо сейчас она не имела ни малейшего понятия, как собрать из этого продуктового хаоса обычный человеческий ужин. Уже дома, в звенящей пустоте своей квартиры, она вывалила содержимое пакетов на гранитную столешницу. Курица казалась куском льда, картошка — грязными холодными камнями. Лекса открыла рецепт в телефоне, пытаясь вникнуть в строчки, но буквы предательски плыли перед глазами, снова и снова складываясь в имя Кларк. Спустя полчаса стерильный воздух кухни пропитался едким, удушливым запахом гари. Масло в сковороде яростно шипело и брызгало, мясо безнадежно чернело. Лекса стояла у плиты, судорожно, до побелевших суставов сжимая в руке силиконовую лопатку. Она смотрела на этот кулинарный крах, и к её горлу внезапно подкатил сухой, истерический смех, граничащий со слезами. Это было так нелепо. Так жалко. Она была полностью разгромлена мыслями о девушке, которую она не имела права коснуться. Лекса смотрела на эту катастрофу, и в голове наконец щелкнуло: она не способна приготовить даже элементарный ужин, потому что всё её существо, каждая клетка тела были намертво настроены на одну-единственную частоту.  Все эти попытки быть «нормальной», притворяться, будто у неё есть обычная человеческая жизнь за пределами катка — всё это было лишь дешевой, фальшивой актерской игрой. Она стояла посреди своей кухни, окруженная запахом гари, и впервые за долгие годы чувствовала себя потерянной, беззащитной девочкой. Лекса резким движением выключила плиту, с глухим грохотом швырнула испачканную лопатку в раковину и медленно сползла по стене вниз. Она опустилась прямо на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к глянцевому кухонному шкафу и обхватив руками колени. В звенящей, удушающей тишине квартиры было слышно лишь её рваное, тяжелое дыхание и мерзкое, монотонное тиканье настенных часов.  Этот звук буквально выжигал её изнутри, методично отсчитывая секунды. Не выдержав этого удушья, она выхватила телефон и набрала номер Анджелы. Лекса сама не понимала, чего ищет в этот момент — трезвой опоры, жесткого совета или просто чужого, безликого шума, способного заглушить её собственный бешеный пульс. — Лекса? — голос Анджелы в трубке прозвучал смазанно, сквозь плотную стену басов, обрывки пьяного смеха и ресторанный гул. — Привет! Слушай, я тут с ребятами, мы отмечаем кое-что... Мне сейчас чертовски неудобно говорить, давай позже? — Я поняла, — отрезала Лекса. Её собственный голос прозвучал как сухой, хлесткий выстрел, мгновенно разрезавший тишину пустой кухни. Не дожидаясь ответа, она сбросила вызов. Экран смартфона погас. Внутри Лексы, поддаваясь этой темноте, окончательно выгорало что-то живое, обнажая скрытый под броней нерв. Она сжала телефон в кулаке с такой неистовой силой, что костяшки пальцев побелели и заныли от напряжения. Взгляд против воли снова метнулся к глянцевому стеклу. Палец, подхваченный чужим, непреклонным магнетизмом, сам потянулся к иконке мессенджера. Чат с Кларк. Короткое нажатие — и перед ней разверзлась бездна. Светящаяся лента их переписки была настоящей хроникой войны и ломаной, болезненной привязанности.  Каждое прочитанное слово жгло кожу, как раскаленное добела клеймо. Лекса судорожно скроллила экран вверх и вниз, чувствуя, как её идеальный пульс сбивается, превращаясь в ломаный, синкопированный ритм. Это была детальная карта её собственных ошибок, задокументированная на экране телефона. Внутри её грудной клетки с глухим грохотом столкнулись две тектонические плиты. Одна — въевшийся в кровь страх, требовала немедленно отступить, запереться в своей крепости и выжечь всё дотла, лишь бы не подставлять горло под удар этой уязвимости. Вторая сила — дикая, инстинктивная, заставляла её тянуться к Кларк так, как умирающий посреди пустыни ползет на запах воды. Лекса не оставила себе ни секунды на здравый смысл. Она слишком хорошо знала: стоит ей включить холодный расчет, и она снова захлопнется. Снова выберет безопасный, трусливый маршрут в свое персональное никуда. Набирая текст, она почти не видела букв. Всего два слова: «Ты занята?» Палец замер в миллиметре от кнопки отправки. Лекса зажмурилась до болезненных вспышек перед глазами. Сердце с размаху ухнуло куда-то в пустоту желудка, а легкие забило ледяной крошкой — так бывает, когда летишь с обрыва в ледяную воду без малейшего шанса на страховку. Отправить. Короткий системный звук. Лекса отшвырнула телефон на пол, принимая его за кусок раскаленной лавы, она уткнулась подбородком в подтянутые колени, вглядывалась в пустоту. Секунды растягивались в удушливые, бесконечные часы. Она только что совершила самый безумный, самый фатальный поступок в своей жизни — собственноручно заминировала и взорвала мосты, которые с таким трудом выстраивала. И теперь ей, как приговоренной к казни, оставалось только затаить дыхание и ждать, когда этот проклятый экран снова оживет.