After Life

Лекса проснулась от того, что голова раскалывалась на части, словно кто-то методично вбивал в неё гвозди. Она села на кровати, и спина отозвалась тупой, ноющей болью. Лекса поморщилась, потянулась к тумбочке, где лежал блистер с таблетками. Выковыряла одну, проглотила, не запивая. Горечь расползлась по языку, но она не обратила внимания. Это было ничто по сравнению с горечью, которая клубилась в её душе. Дальше она взяла сигареты. Пальцы дрожали, когда она вытаскивала тонкий цилиндр из пачки. Огонь зажигалки вспыхнул маленьким красным язычком, и Лекса сделала глубокую затяжку, чувствуя, как никотин смешивается с остатками алкоголя в крови, принося краткое, обманчивое облегчение. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, смотрела в окно на серое, безрадостное утро. Дым поднимался к потолку, расплываясь в призрачные кольца, и где-то за стеной сосед включил телевизор — слишком громко для такого раннего часа. «Чёрт», — выдохнула она, когда открыла телефон и увидела чат с Кларк. Вчерашние сообщения висели на экране, как упрёк: все эти «сколько ты выпила?», «ты с ума сошла», «неужели тебе настолько скучно». И её собственные — пьяные, откровенные, слишком личные, вырванные из неё виски и одиночеством. Лекса закрыла глаза и провела ладонью по лицу, чувствуя, как горят щеки. «Что я натворила? — подумала она, и стыд — липкий, горячий, поднимающийся откуда-то из глубины, обволок её с ног до головы. — Зачем я ей это написала? Зачем рассказала про пособие? Боже, я же просто вывалила на неё всю свою подноготную». Ответа не было. Только жгучее желание исчезнуть. Она вышла из чата с Кларк, не отвечая — не могла сейчас. Не знала, что сказать, чтобы не усугубить ситуацию. Вместо этого открыла переписку с Анджелой. Таких же настойчивых сообщений, как вчера, не было — только одно, отправленное уже после того, как Лекса выключила телефон: «Я не понимаю, что случилось. Просто напиши мне, когда сможешь. Пожалуйста». Лекса закурила новую сигарету, чувствуя, как дым щиплет глаза. Она не хотела этого разговора. Он был не нужен. Но молчать дальше было бы трусостью, а трусость была тем, чего Лекса ненавидела в себе больше всего. «На это были свои причины», — напечатала она, и тут же почувствовала, как глупо и отговоркой это звучит. Какие причины могут быть, чтобы сбежать после поцелуев, даже не попрощавшись, оставив человека в недоумении? Она добавила: «О чём ты хочешь поговорить?» Ответ пришёл через пару минут — Анджела, видимо, ждала. «О том, что тогда случилось. Почему ты ушла. Я думала, нам было хорошо. По крайней мере мне — да». Лекса сделала ещё одну глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает легкие. Она не хотела этого разговора. Он был слишком личным, слишком уязвимым. Но она уже ввязалась. «Нам было хорошо, — ответила она, стараясь, чтобы слова звучали максимально отстраненно. — Но я не люблю секс на одну ночь. Я в этом не заинтересована». «А кто сказал, что это был бы секс на одну ночь? — Анджела ответила быстро, будто только и ждала этой фразы, чтобы броситься в бой. — Я не из тех, кто пропадает после первого раза, Лекса». Лекса усмехнулась — горько, безрадостно. Она слышала это уже. Не раз. И каждый раз это заканчивалось одинаково плохо. «Ты меня не знаешь, Анджела. Я сложный человек. Неблагодарный. Я не умею быть в отношениях. И вряд ли научусь». Пауза. Анджела набирала текст долго — стирала, начинала заново, снова стирала. Лекса ждала, чувствуя, как напряжение нарастает. «Есть ли у меня шанс?» Лекса смотрела на экран, чувствуя, как внутри всё сжимается. Честный ответ был — нет. Но почему-то она не могла его написать. Может быть, потому что Анджела была той, кто проявил к ней интерес за последние годы, кто не видел в ней лишь сломанную звезду. Может быть, потому что ночь в клубе, пусть и закончившаяся ничем, напомнила ей, что она ещё жива, что её тело ещё способно вызывать желание. Может быть, потому что быть одной — это тяжело, даже если ты привыкла, даже если ты убеждаешь себя, что это твой осознанный выбор. Лекса вздохнула, вспомнив о Кларк. Она тоже пытается быть рядом, предлагает дружбу, поддержку и понимание. Но Лекса, не замечая этого, отталкивает её, словно инстинктивно защищаясь от любой близости.  «Я не знаю, что будет, — ответила она, выбирая самые безопасные слова. — И знать не хочу. Не могу обещать. И не нужно ждать. Если что-то и случится — само собой. Без планов и обязательств». «Этого достаточно, — написала Анджела. — И не надо пытаться объяснить. Я всё знаю». Лекса нахмурилась. Её палец замер над экраном. «Что значит «всё знаю»?» «Прочитала про тебя в интернете. Про твою травму. Про то, как закончилась карьера. Ты сильная, Лекса. Несмотря ни на что. И я бы хотела узнать тебя настоящую, если ты позволишь». Лекса почувствовала, как внутри поднимается что-то — не злость, но очень близко к ней. Она презирала, когда люди читали о ней в интернете, выхватывали обрывки её трагедии и делали на их основе свои собственные, удобные выводы. Она ненавидела эту дешевую жалость, это наивное восхищение «силой», которое на самом деле было лишь завуалированным любопытством к её ранам. Лекса всё ещё чувствовала этот неприятный укол под рёбрами — смесь раздражения и привычного желания выставить колючки, когда кто-то касался её прошлого. Однако в честности Анджелы было что-то обезоруживающее. Она медленно выпустила струю дыма, глядя, как он растворяется в тёплом, несмотря на серость, утреннем свете. Пальцы снова замерли над клавиатурой. «Давай попробуем быть друзьями, — напечатала она, и каждое слово казалось ей тяжелым камнем. — Без этого пафоса о будущем и «на что мы рассчитываем». Просто люди, которые иногда разговаривают. Хочешь — пиши, хочешь — нет». Ответ прилетел почти мгновенно, словно Анджела боялась, что Лекса передумает через секунду. «Хорошо, — высветилось на экране. — Друзья, я поняла. Но я всё равно буду надеяться на большее, Лекса. Это ведь не запрещено правилами дружбы, правда?» Лекса не стала отвечать. Она просто смотрела на этот вопрос, чувствуя, как внутри ворочается глухое сопротивление. Надежда другого человека — это всегда груз. Это всегда негласное требование соответствовать, отвечать, давать что-то взамен. Она резким движением выключила телефон, словно отсекая этот канал связи, и с силой вдавила окурок в пепельницу. Откинувшись на подушку, Лекса уставилась в потолок, где тени от оконных рам чертили причудливую клетку. За окном окончательно рассвело. Город просыпался, наполняясь гулом машин и чужими жизнями, а в её квартире стояла такая тишина, что было слышно, как свистит чайник на кухне в чужой квартире. В голове всё ещё шумело, спина ныла тупой, изматывающей болью, которая всегда усиливалась после алкоголя, а в груди... в груди было пусто. Эта пустота была её старой знакомой, но сегодня она казалась особенно огромной, бездонной. — Друзья, — прошептала она в пустоту комнаты, и её собственный голос показался ей чужим и хриплым. Она закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что это правильное решение. Друзьям не нужно показывать свои шрамы в три часа ночи. Перед друзьями не нужно оправдываться за свою сломанную жизнь. Это была удобная сделка, юридически чистый договор о ненападении. Лекса почти поверила в это. Почти убедила себя, что сможет удержать эту дистанцию. Но где-то на самой периферии сознания всё ещё ярко горели сообщения, отправленные ночью совсем другому человеку. И те слова — «я не хочу чтобы ты стала мной» — жгли сильнее, чем виски, и были честнее, чем любая договоренность о дружбе. Она лежала в сером свете утра, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой, и понимала: безопасность — это самая большая ложь, которую она себе когда-либо рассказывала. --- В гостиной Гриффинов воздух, казалось, был наэлектризован. Тишину нарушал лишь мерный гул вентилятора ноутбука и хруст чипсов, которыми методично закидывалась Рейвен. Кларк сидела на диване. Её нога, покоящаяся на пуфике, казалась ей чужеродным предметом, мешающим жить. Но сейчас всё её внимание было приковано к яркому прямоугольнику экрана. Там, за тысячи километров, в прохладном полумраке лондонской арены, решалась дальнейшая судьба. Рейвен по-хозяйски устроилась под боком, положив голову Кларк на плечо и периодически стряхивая крошки прямо на плед. Эбби замерла в дверном проеме. Она всё еще была в рабочем халате, скрестив руки на груди, и в её взгляде читалась профессиональная сосредоточенность пополам с материнской тревогой. — Ну и когда там наши? — спросила Рейвен, не сводя глаз с канадской пары, которая как раз заканчивала свое выступление под бурные аплодисменты. — Восьмой номер, — голос Кларк прозвучал неестественно сухо. Она не сводила глаз с полоски прогресса трансляции. — Сейчас. Сразу после заливки и разминки. На льду мелькали серебристые и чёрные пятна костюмов, слышался приглушенный динамиками скрежет лезвий. Кларк смотрела на это, но мысли её были далеко. Она представляла, как Финн сейчас затягивает шнурки, как делает тот самый глубокий вдох перед выходом. — Волнуешься за него? — тихо спросила Эбби, проходя вглубь комнаты и присаживаясь на подлокотник кресла. — С чего бы? — Кларк попыталась изобразить равнодушие, но пальцы предательски потянулись к губам. — Он профи. Он катал эту программу сотни раз. У него всё получится. К тому же, это просто шоу. — Ты сейчас либо прокусишь губу, либо догрызешь указательный палец до кости, — заметила Рейвен, мельком взглянув на подругу. — Твоё «спокойствие» фонит так, что у меня зубы сводит. Кларк поспешно убрала руку от лица и выпрямила спину. И вот, наконец, голос комментатора разнесся над трибунами, произнося заветные имена. Кларк подалась вперед, на льду появился Финн. В своем новом костюме — строгом черном бархате с россыпью серебряной вышивки на плечах — он выглядел безупречно. Рядом с ним, словно тонкая ледяная статуэтка, скользила Ария. Её платье, усыпанное тысячами мелких страз, вспыхивало под софитами каждым оттенком белого и голубого. Они встали в начальную позу. Зазвучали первые аккорды — тягучая, драматическая виолончель, выворачивающая душу наизнанку.  Кларк перестала дышать. Она знала каждое их движение, каждую связку. Но сейчас, глядя на них через объектив камеры, она видела что-то новое. Финн вел Арию так уверенно и плавно, будто она была частью его самого. Поддержки были невесомыми: он поднимал её одной рукой, и она застывала в воздухе, словно парящая птица. Выброс в три оборота — безупречно. Вращения — синхронность, от которой кружилась голова. Но больше всего Кларк жалило не техническое совершенство. А то, как они смотрели друг на друга. В фигурном катании артистизм — это всё, но здесь... здесь было что-то слишком искреннее. Программа закончилась на высокой, пронзительной ноте. Финн и Ария замерли, тяжело дыша, лоб в лоб, рука в руке. Арена взорвалась восторгом. Кларк почувствовала, как в горле встал ком. Когда они поехали к бортику, камера взяла крупный план. Лицо Финна сияло — это был триумф, чистый и незамутненный. Он притянул Арию к себе, крепко обнимая, и что-то прошептал ей прямо в ухо, скрытый от микрофонов. Девушка закрыла глаза и на мгновение уткнулась лицом в его плечо, расслабляясь в его руках так, как может только человек, бесконечно доверяющий партнеру. — Красиво, — негромко произнесла Эбби, качая головой. — Да. Очень синхронно, — Кларк едва узнала собственный голос. Он был холодным, как лед под коньками. Рейвен перестала жевать чипсы. Она бросила быстрый, пронзительный взгляд на Кларк, поджала губы, лишь крепче прижавшись плечом к подруге. Вечером, когда дом окутала мягкая полутень, а суета понемногу утихла, Кларк осталась наедине со своим телефоном. Рейвен ушла на кухню — судя по звяканью ложки, она решила устроить себе ночной чайный марафон, а Эбби устроилась в гостиной, и в тишине дома был слышен лишь приглушенный шелест страниц её книги. Кларк нажала на вызов. Сердце почему-то забилось неровно, с каким-то предчувствием холода. — Привет, принцесса! — голос Финна ворвался в трубку вместе с шумом лондонской улицы, обрывками чужих разговоров и далеким гулом машин. Он звучал невероятно бодро, почти наэлектризованно.  Кларк сглотнула сухой ком в горле, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Вы были великолепны. Правда. Техника, артистизм... всё на высоте. — Ты правда смотрела? — в его интонации проскользнула искренняя радость. — Я так хотел, чтобы ты это видела. Ария волновалась просто жутко, у неё руки дрожали перед самым выходом. Но я поймал её взгляд, прижал к себе и сказал: «Просто представь, что это наша обычная тренировка, только в красивых костюмах». Она просто превзошла саму себя. — Она молодец, — тихо отозвалась Кларк. Внутри, где-то под ребрами, заворочалось что-то темное, липкое и жгучее. — Ты очень... заботливо к ней относился. На льду. И после. Это было очень трогательно. — Ну а как иначе? — Финн, кажется, даже не заметил тени в её словах. — Кларк, мы же партнеры. В парном катании нельзя иначе. Если я не буду её чувствовать, если не буду поддерживать в буквальном смысле — мы оба расшибемся. Это доверие, на котором всё строится. Она сейчас для меня — как вторая половина на льду. — Вторая половина, — эхом повторила она. — Слушай, тут ребята зовут в бар, отмечать, — голос Финна стал чуть тише. — Мы ненадолго, честно. Завтра свободный день, хочу немного выдохнуть. Как твоё колено? Ты пила лекарства? — Да, всё нормально. Рейвен за мной следит, — Кларк почувствовала, как расстояние между ними увеличивается до размеров Солнечной системы. Там, в Лондоне, была жизнь, бар с друзьями и «вторая половина», которая понимала его без слов. А здесь — лед на колене. — Иди, Финн. Тебе нужно отдохнуть. — Ты лучшая, принцесса. Я позвоню завтра, обещаю. Целую! — Хорошо, — Кларк выдохнула остатки воздуха из легких. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Она медленно опустила руку с телефоном. Экран погас, погружая комнату во тьму. Кларк откинулась на спинку кровати, чувствуя, как внутри всё застывает. Рейвен, вернувшаяся из кухни, уже успела залезть под одеяло и теперь тихо посапывала, уткнувшись носом в подушку. Она уснула мгновенно, как человек, у которого совесть и мысли находятся в полном порядке. Из гостиной доносились негромкие звуки телевизора — Эбби, видимо, отложила книгу и включила какой-то старый фильм, чтобы не чувствовать одиночества в большом доме. Кларк закрыла глаза, но перед внутренним взором всё равно стояла та картинка из трансляции: Финн, шепчущий что-то на ухо Арии, и её счастливое лицо на его груди. Это было то самое доверие, о котором он говорил. Просто поддержка. Сон не шел. Тьма комнаты казалась слишком густой, а тишина — слишком красноречивой. Кларк лежала неподвижно, слушая мерное дыхание Рейвен, и чувствовала, как её собственный мир, еще вчера казавшийся понятным, медленно дает трещину, сквозь которую просачивается ледяной холод. --- Пять дней просочились сквозь пальцы, как серая, вязкая пыль.  Колено Кларк постепенно сдавалось. К концу третьего дня резкая, стреляющая боль сменилась тупым, ленивым нытьем, а хромота почти исчезла — разве что на лестницах Кларк всё еще притормаживала, инстинктивно берегла сустав. Эбби, внимательно ощупав ногу в субботу вечером, вынесла вердикт, прозвучавший для Кларк как приговор: — Идет на поправку. Лёд звал её. Она чувствовала его запах — этот специфический коктейль из холода, машинного масла и свежести — даже сидя в своей комнате. Ей снились прыжки: идеальные, невесомые, где гравитация была лишь словом, а не законом. Она просыпалась с ощущением полета, которое тут же разбивалось о реальность мягкого матраса и эластичного бинта. А Лекса молчала.  После той безумной ночи с пьяными откровениями она превратилась в призрак. Кларк видела, как по несколько раз в день загорается её статус, надпись «В сети» дразнил своим присутствием, но сообщения оставались висеть серыми, непрочитанными строчками. Лекса просто не открывала их. Она была там, за экраном, но намеренно не впускала Кларк в свое пространство. Сначала Кларк писала осторожно, почти бережно: «Как твоя спина сегодня?» Не прочитано. Потом — с профессиональным напором: «Колено в порядке. Скоро начну ходить на тренировки». Не прочитано. На четвертый день в сообщениях засквозила обида: «Лекса, это уже не смешно. Если ты злишься на меня — скажи прямо. Хватит меня игнорировать». Не прочитано. Тишина со стороны Лексы была громче любого крика. Она выстраивала свою ледяную стену заново, кирпич за кирпичом, и Кларк чувствовала, как расшибает о неё лоб. На пятый день нервы окончательно сдали. Кларк сидела на диване, сжимая телефон так сильно, что пальцы побелели. Гнев, замешанный на жгучем чувстве брошенности, поднялся к горлу. Ей хотелось ударить — словом, действием, чем угодно, лишь бы эта женщина на другом конце города хоть как-то отреагировала. «Ты сука», — напечатала она, не давая себе времени подумать. И нажала «отправить». Синие галочки «прочитано» появились ровно через сорок секунд. И всё. Никаких «печатает…», никакого взрыва в ответ. Просто факт того, что удар достиг цели, но Лекса даже не пошатнулась. Кларк со стоном отшвырнула телефон в сторону и рухнула лицом в подушку. — Судя по звуку, твой телефон только что совершил попытку суицида, — подала голос Рейвен. Она сидела на ковре, окруженная сотнями кусочков пазла, и пыталась собрать воедино какой-то невозможный звездный пейзаж. — Всё настолько плохо? — Всё просто отвратительно, Рейв, — глухо отозвалась Кларк, не поднимая головы. — Я чувствую себя куклой, которую все бросили в коробку «до лучших времен». — «Все» — это Лекса? Или наш лондонский чемпион, который звонит раз в день, чтобы рассказать, как он синхронно дышит со своей Арией? Кларк резко села, приглаживая растрепанные волосы: — Все — это все. Рейвен отложила детальку и перебралась на диван к подруге, бесцеремонно подвинув её ногу. — Эй, Гриффин, посмотри на меня. Тебе нужно срочно вытряхнуть этот мох из головы. Нам нужно вспомнить наши славные времена. Наше бунтарское прошлое, когда мы были грозой района. — Какое еще прошлое? — Кларк криво усмехнулась. — Мы были самыми правильными детьми в школе. — Ой, не надо! А кто подговорил меня сбежать с химии в восьмом классе, чтобы пойти в парк и съесть две огромные пиццы на двоих? — Рейвен толкнула её плечом. — Это было не бунтарство, это был острый приступ углеводного голодания. — А тот раз, когда мы решили, что нам жизненно необходимы синие волосы? Кларк невольно прыснула, вспоминая гневный взгляд Эбби и то, как они потом три дня пахли аммиаком и дешевой краской. — Было весело, — признала она. — Вот именно! — Рейвен схватила её за руки. — Тебе нужно что-то безрассудное. Давай завтра свалим куда-нибудь? Будем делать глупости, пока у мамы не закончится смена. Кларк посмотрела в окно на темнеющее небо. — У меня нет сил на глупости. Я просто хочу, чтобы она перестала меня игнорировать. Это сводит с ума. — Она перестанет, — уверенно сказала Рейвен. — Но только тогда, когда поймет, что ты не сидишь у окна и не ждешь её, как Хатико. Так что завтра — день свободы. И это не обсуждается. Кларк резко поднялась с дивана, едва не задев плечом Рейвен, и, не говоря ни слова, поднялась наверх. Ей нужно было пространство. Собственное, не пропитанное запахом чая и уютными разговорами о прошлом. Она зашла в свою комнату и с силой толкнула дверь, позволяя ей захлопнуться с глухим, тяжелым стуком. Внутри было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь задернутые шторы, рисуя на полу косые желтые полосы. Кларк не стала включать свет. Она стояла в центре этой полумрачной тишины, и гнев, который она так старательно прятала от Рейвен и мамы, наконец-то вырвался наружу, затапливая всё её существо. Больше всего её бесило не само молчание, а то, как мастерски Лекса умела превращать это молчание в оружие. Каждая секунда игнора была как пощечина. «Я вижу тебя, Гриффин, я прочитала твоё отчаяние, твою злость, твоё бессилие — и мне плевать». Это было хуже крика, хуже открытого конфликта. Это было тотальное обнуление. Взгляд Кларк упал в угол комнаты.  Там, аккуратно поставленные рядом с сумкой, стояли её коньки. Белоснежная кожа мягко поблескивала в полумраке, а сталь лезвий, идеально наточенная, казалась пугающе острой, хотя они находились в чехлах. Они выглядели как верные псы, которые ждут своего часа, ждут, когда их хозяйка снова обретет силу. Они были её билетом на волю, её единственным способом быть собой. И сейчас они казались ей издевательством. Ярость вспыхнула мгновенно — красная, ослепляющая. Кларк сделала шаг вперед и со всей силы, на которую была способна, пхнула один конек здоровой ногой. Тяжелый ботинок с грохотом отлетел в сторону, врезавшись в ножку стола. Металлический звон лезвия о дерево отозвался в ушах Кларк болезненным резонансом. Ей не стало легче. Напротив, этот звук только подчеркнул её собственную беспомощность. Она тяжело опустилась на край кровати, чувствуя, как мелко дрожат руки. Кларк обхватила голову руками, впиваясь пальцами, будто пытаясь вырвать из мозга образ Лексы — её холодные глаза, её пьяные, честные сообщения, которые теперь казались просто жестокой шуткой. — Ненавижу... — прошептала она в пустоту комнаты. Голос сорвался на хрип. Кларк повалилась назад, на смятое одеяло, не снимая одежды. Она смотрела в темный потолок, чувствуя, как по щеке катится первая, злая и горячая слеза. — Ненавижу тебя, — повторила она уже громче, обращаясь к той, кто её не слышала. — Ненавижу этот лед. Ненавижу это колено. Ненавижу то, что я вообще занимаюсь у тебя. Она закрыла глаза, но перед глазами всё равно стояли две синие галочки в чате. Лекса прочитала «ты сука». Она знала, что Кларк на грани. И она ничего не сделала.  — Ненавижу, — выдохнула Кларк в последний раз, зарываясь лицом в подушку, пахнущую лавандой и несбывшимися надеждами. — Ненавижу. Она повторяла это слово снова и снова, как мантру, пока оно не потеряло смысл, превратившись в глухой, монотонный шум, за которым скрывалась простая и страшная правда: она никогда никого так сильно не ждала, как эту холодную, сломленную женщину, которая прямо сейчас целенаправленно стирала её из своей жизни.