After Life

Солнце светило так, будто никогда и не уходило. Сегодня оно было особенно щедрым, заливая Лос-Анджелес золотом и теплом. Город просыпался, наполняясь особенным, свежим запахом: дурманящие ароматы цветущих кустов жасмина и еще что-то неуловимое, обещающее бесконечное лето. Анджела шла по тротуару быстрым, легким шагом, словно танцуя. Её светлые волосы подпрыгивали в такт движению, а голова то и дело поворачивалась к Лексе, которая едва поспевала за ней, стараясь не выдать привычной хромоты. — Ну же, Лекса! — Анджела рассмеялась, помахав рукой, приглашая ускориться. — Ты идешь, как будто в замедленной съемке. Мы доберёмся до парка только к ужину, если ты будешь так тянуться! — Я не могу, — Лекса чуть заметно поморщилась, пытаясь синхронизировать шаг, чтобы не было видно, как больная спина дает о себе знать. — Ты несешься, как будто за тобой гонятся все твои просроченные дедлайны. — Привычка, — Анджела пожала плечами, и её смех прозвенел, как маленький колокольчик. — В детстве меня дразнили за медлительность, а теперь я всегда бегаю. Она говорила много. Очень много. Слова сыпались из неё, как горох из лопнувшего стручка: о том, как её профессор по дизайну задал им проект, который нужно сдать через три недели, а они ещё даже тему не утвердили, и это, конечно, катастрофа вселенского масштаба, о том, как её соседка по квартире завела кота, который теперь дерёт обои с видом профессионального вандала, о том, как она вчера случайно наступила на наушник, и теперь вынуждена слушать музыку только через один динамик, что, конечно, невосполнимая потеря для аудиофила. Лекса кивала в нужных местах, иногда вставляя короткое, отрывистое «да», но в основном молчала. Поток слов Анджелы сбивал с ног. Это была информационная лавина: избыточная, шумная, не знающая границ. Ослепляли слишком яркие жесты, оглушал чересчур звонкий смех. Анджелы было слишком много — она не просто присутствовала рядом, она поглощала собой весь кислород. Лекса невольно засмотрелась на Анджелу. Та в один легкий, почти птичий прыжок достала до цветущей ветки и тут же, зажмурившись, зарылась лицом в лепестки. Казалось, эта энергия не просто в ней живет — она из неё бьёт ключом, не оставляя шанса на покой. Она не чувствовала зависти — лишь холодное, отстраненное любопытство к тому, что существовало за пределами её понимания. Её миром была тишина, подчеркнутая звоном льда в стакане и треском сигаретной бумаги. Лекса научилась быть самодостаточной в своем одиночестве, но порой, глядя на Анджелу, она проигрывала самой себе. В такие моменты внутри всплывало невольное, почти инстинктивное сопоставление их миров. Это было похоже на короткое замыкание: вспышка осознания своей инаковости, которую она поспешно прятала поглубже в тень. — Смотри! — Анджела вдруг остановилась, указывая на небольшой киоск, раскрашенный в умопомрачительные ярко-розовые и жёлтые цвета. Он выглядел как оживший детский рисунок. — Мороженое. — Я не хочу, — ответила Лекса, уже чувствуя, как внутри нарастает привычное сопротивление. — Ну пожалуйста, — Анджела схватила её за руку, и её пальцы оказались на удивление теплыми и настойчивыми. Она потянула Лексу к киоску, игнорируя её слабое сопротивление. — На улице такое солнце, такая жара! Кто в такую погоду не ест мороженое? Это же против здравого смысла. — Я, — коротко сказала Лекса, внутренне готовясь к бою. — Мне клубничное, пожалуйста, самое большое. А тебе? — она повернулась к Лексе, и в её глазах мелькнула надежда, — что-нибудь классическое? Ванильное? Шоколадное? — Ничего, — ответила Лекса продавцу, игнорируя умоляющий, почти детски-обиженный взгляд Анджелы. Она чувствовала, как на неё давят, и это ощущение было невыносимым. Анджела наконец получила свой рожок — пышный шар нежно-розового клубничного мороженого. Она принялась слизывать его с таким самозабвенным удовольствием, что Лексе пришлось отвести взгляд. Этот навязчивый розовый цвет предательски выдернул её из реальности, швырнув в воспоминание, которое она пыталась похоронить глубже всех остальных. В памяти всплыл её день рождение. Пустой каток, гулкая тишина арены и Лекса, в одиночестве сидящая на трибунах в попытке собрать себя по кускам. А следом появилась Кларк. Она пришла не с пустыми руками — в её ладонях был крошечный шоколадный торт, но от него пахло настоящим теплом и уютом. Кларк что-то говорила, её лицо так и светилось этой обезоруживающей энергией. В какой-то момент она качнулась вперед, и резкий луч софита, словно специально, выхватил её из полумрака зала. Именно тогда Лекса это заметила. На губах Кларк был розовый блеск — еле заметный, почти прозрачный, но он придавал им мягкое, влажное мерцание. Кларк наспех мазнула им по коже ещё в такси, пока та была по пути к дворцу — это была отчаянная попытка привести себя в порядок и выглядеть хоть сколько-нибудь прилично. Лекса поймала себя на том, что смотрит не на подарок и не в глаза Кларк, а на этот мерцающий розовый контур. Внутри обожгло странным, пугающим узнаванием. «Какого черта я делаю?» — хлестнула по сознанию холодная мысль. Лекса резко, почти грубо отвела взгляд, уставившись на торт. Она чувствовала, как сердце пропустило удар от собственного предательства. Кларк, поглощенная моментом и своим желанием сделать Лексе приятное, ничего не заметила. Она продолжала сиять, не подозревая, что Лекса только что на долю секунды переступила черту, которую сама же и начертила. «Опять этот нежный цвет», — подумала Лекса сейчас, чувствуя, как воспоминание о том блеске на губах Кларк отзывается тупой болью в груди. Она не отвечала Гриффин уже три дня. Читала каждое сообщение, видела, как те превращаются в крик, в отчаяние, в ярость — и молчала. Причин было много, и каждая из них впивалась в Лексу острым шипом. Первая — обжигающий, липкий стыд. Та ночь, когда виски развязал ей язык, стала её персональным адом. Она, Лекса Милдред, которая годами выстраивала образ, вдруг вывалила на девчонку всё. Каждое слово, отправленное в пьяном состоянии, утром казалось капитуляцией. Кто она такая, чтобы показывать свои шрамы перед той, для кого она должна быть скалой? Вторая — пугающая близость. Лекса чувствовала, как дистанция между ними истончается, превращаясь в натянутую струну. Кларк смотрела на неё слишком долго. Её вопросы перестали касаться только тренировок. В её голосе появилось это невыносимое беспокойство. Лекса не знала, что с этим делать. Она не умела принимать заботу, она умела только защищаться. И третья — субординация. Они по разные стороны бортика. Лекса не имела права становиться для Кларк кем-то значимым. Потому что профессиональный спорт циничен: Кларк вырастет, добьется успеха и уйдет. Все они уходят. И если Лекса позволит себе привязаться, в тот день от неё самой не останется ничего. «Лучше отрубить это сейчас. Пока не стало слишком больно», — думала она. Но она не рубила. Она просто замерла в своем молчании, раз за разом откладывая ответ на «завтра», которое всё никак не наступало. — Лекса! — звонкий голос Анджелы разрезал её мысли, — Эй, ты вообще здесь? — Что? — Лекса вздрогнула, моргнула и сфокусировала взгляд на реальности. — Ты уже пять минут гипнотизируешь этот фонтан с таким видом, будто пытаешься заставить воду течь в обратную сторону, — Анджела кивнула на небольшую чашу фонтана, окруженную скамейками и пышными кустами гортензий. — Я спросила, нравится ли тебе здесь, а ты просто застыла. О чём думаешь? — Извини, — Лекса отвела взгляд, чувствуя себя пойманной на месте преступления.  — И всё же. О чём? — Анджела не отступала. Она остановилась, доедая хрустящий краешек вафельного рожка, и посмотрела на Лексу долгим, изучающим взглядом. В её глазах не было осуждения, только мягкое, но настойчивое любопытство. — Ни о чём особенном, — отрезала Лекса привычным тоном, который обычно ставил точку в любом разговоре. — Просто шум города, солнце... непривычно. Анджела чуть прищурилась, медленно пережевывая последний кусочек вафли. Она явно не поверила ни единому слову, но решила больше не спрашивать. Она чувствовала, что за этим «ни о чём» скрывается целая вселенная, в которую её, пускать пока не собирались. — Понятно, — протянула Анджела, вытирая пальцы салфеткой. Она села на край скамьи, подставив лицо солнцу, а Лекса осталась стоять, глядя на блики в воде и чувствуя, как внутри неё продолжает вести беззвучный спор та часть, что хотела всё забыть, и та, что не могла перестать ждать нового сообщения от Гриффин. — Спина? — негромко спросила Анджела. Она не была глупой и видела, как Лекса едва заметно меняет положение корпуса, пытаясь найти точку опоры, в которой боль не будет так отчетливо напоминать о себе. В её голосе прозвучала та самая искренняя, неразбавленная жалостью забота, от которой Лексе всегда хотелось поморщиться. — Не сильно, — привычно соврала Лекса, глядя куда-то поверх голов прохожих. — А что тогда? Ты какая-то… не здесь. Как будто твоё тело гуляет со мной, а разум заперт в каком-то очень холодном месте. Лекса тяжело вздохнула. Ей не хотелось говорить. Не хотелось вскрывать эти пласты мыслей, которые за последние дни превратились в густую, липкую смолу. Но игнорировать и Анджелу сейчас казалось почти грубостью. — Обсуждать это не хочу. Анджела оказалась на удивление тактичной. Она не выпытывала подробности, не пыталась вскрыть заржавевшие замки души Лексы своими расспросами. Она просто поднялась со своего места и подошла ближе, останавливаясь прямо напротив. Её голубые глаза, удивительно мягкие в лучах полуденного солнца, изучали лицо Лексы с какой-то почти исследовательской нежностью. Лекса вдруг, почти против собственной воли, поймала себя на мысли, что Анджела по-своему невероятно красива. Но это была совсем не та красота, к которой она привыкла и которой так мучительно опасалась. Красота Кларк Гриффин была подобна взрыву — ослепительному, внезапному и абсолютно неуправляемому. Это было яростное, жадное пламя, прекрасное в своей первобытной, разрушительной силе. Она была горячей, острой, почти хищной. Когда Лекса находилась в одном помещении с Кларк, воздух вокруг начинал вибрировать, электризоваться, и подсознательно ждала либо сокрушительного удара под дых, либо безумного прыжка в бездну, из которой нет возврата. Анджела же была воплощением другого стихийного спокойствия. В ней жила «сладкая» красота — не приторная, а уютная и обволакивающая, как теплый плед в дождливый вечер. Несмотря на её бесконечную болтовню и внешнюю суету, по своей сути она была удивительно тихой. В её жестах, в наклоне головы, в том, как она держала дистанцию, чувствовался глубокий, непоколебимый штиль. От неё пахло чем-то домашним, каким-то карамельным теплом и абсолютным, нерушимым спокойствием.  — Знаешь что? — Анджела легонько, почти невесомо подтолкнула её плечом. Это был игривый, по-детски непосредственный жест. — Тебе нужно развлечься. Серьезно, Лекса. Выключи своего внутреннего диктатора. Хотя бы на пару часов. Перестань анализировать мир, он от этого не рухнет. Лекса не ожидала этого легкого толчка и невольно сделала шаг в сторону, чтобы сохранить равновесие. Анджела звонко рассмеялась, и этот смех был таким чистым и заразительным, что Лекса почувствовала, как ледяная корка внутри неё дает трещину. Уголки её губ сами собой дрогнули, складываясь в подобие ухмылки. — Развлечься? — переспросила она, и в её голосе впервые за день проскользнула живая интонация. — Это ты о чём? О прыжках на батуте? — О том, чтобы перестать быть такой… монументальной, — Анджела осторожно взяла её за руку, коснувшись пальцами ладони. — Пойдём. Я покажу тебе одно место. Там красиво, тихо, и клянусь — никто не заставит тебя говорить, если ты захочешь просто помолчать. Лекса колебалась. Секунду. Другую. Она чувствовала тепло чужой ладони и понимала, что это тепло — самое безопасное из всего, что её сейчас окружает.  «Почему бы и нет? — подумала она, позволяя увлечь себя в сторону узких улочек. — Всё равно дома меня ждет только пустая бутылка и тишина, от которой звенит в ушах». —- Пару дней спустя Лос-Анджелес снова накрыло мягким, обволакивающим теплом. Это было то обманчивое весеннее время, когда солнце светит щедро, но еще не обжигает, оставляя в воздухе приятную свежесть. Стрелки часов уже лениво переползли за десять вечера. Город сменил свой кричащий дневной наряд на глубокий индиговый бархат, расшитый огнями небоскребов и цепочками автомобильных фар. Дневная суета отступила, оставив на тротуарах лишь редкие тени. Людей стало заметно меньше, но город не спал — он просто перешел на шепот. Они сидели в маленьком кафе на окраине, которое Анджела называла своим тайным убежищем. Здесь было удивительно уютно: пахло свежемолотыми зернами и корицей, тяжелые деревянные столы хранили следы времени, а со стен на них смотрели черно-белые снимки старого города — эпоха ретро-каров, широких улыбок и пальм, которые тогда были еще совсем тонкими. Лекса пила свой черный кофе — обжигающе горький, без капли молока или сахара. Она смотрела в окно, наблюдая за течением чужой жизни, пока Анджела увлеченно рассказывала очередную нелепую историю. На этот раз главным героем был её кот, который ночью умудрился вскрыть пакет с мукой и теперь бродил по квартире, напоминая «привидение с тяжелой зависимостью».  — ...и вот я захожу утром на кухню, а он сидит на столе, весь белый, только глаза светятся, и смотрит на меня так, будто это я ночью рассыпала его личный кокаин! — Анджела весело расхохоталась, отпивая пену со своего капучино. — Полдня его отмывала, Лекса. Пол дня. — Заведи собаку, — безразлично предложила Лекса, продолжая разглядывать улицу. — Собаки умнее. И в муку не лезут. — Собаку? — Анджела шутливо прижала руку к сердцу. — Ты предлагаешь мне предать кошачью мафию? — Я ничего не предлагаю, Анджи, — Лекса едва заметно качнула чашкой, наблюдая, как на темной глади остывающего кофе ломаются блики уличного света, — собаки чистоплотнее. От них меньше непредсказуемого хаоса.  Анджела фыркнула, смешно сморщив нос, и всплеснула руками, едва не задев пустую сахарницу.  — С собакой нужно гулять в шесть утра в любой апокалипсис. Дождь, град, ураган, нашествие зомби — не волнует. Их нужно бесконечно дрессировать, им нужно отдавать всю душу, они требуют столько внимания, что… — Я знаю, — тихо перебила Лекса.  Её голос вдруг упал на октаву ниже, растеряв всю свою привычную холодную иронию и став мягким, почти глухим. Она замолчала, глядя на свои пальцы, до побелевших костяшек сжимающие остывающую керамику чашки. В этом внезапном спаде энергии было столько скрытой тяжести, что воздух между ними, казалось, мгновенно сгустился. — У меня раньше была собака, — добавила она, не поднимая глаз. Анджела осеклась на полуслове. Легкая, искрящаяся улыбка медленно растаяла на её губах. Она плавно опустила чашку на стол, и её брови удивленно поползли вверх. В глазах вспыхнул живой, почти трепетный интерес — ведь Лекса впервые за всё время их знакомства сама, добровольно, приоткрыла дверь в свое прошлое. — Была? — очень тихо, словно боясь спугнуть этот редкий момент откровения, спросила Анджела. — И… что с ней случилось? — Умерла, — Лекса ответила глухо, безжалостно рубя воздух этим коротким словом.  Она сделала вдох, чувствуя, как глубоко под ребрами ворохнулась старая, запылившаяся тоска. Образ преданных темных глаз и теплого мокрого носа, который когда-то утыкался в её колени после тяжелых тренировок, проступил в памяти слишком отчетливо.  — Старая была. Двенадцать лет со мной прожила. Она застала… всё. — Мне так жаль, Лекса, — произнесла Анджела.  В её голосе больше не было той звенящей беззаботности, которая порой утомляла. Сейчас он звучал глубоко и чисто, обволакивая Лексу бесшумным, деликатным сочувствием. Анджела интуитивно почувствовала, что за этой «собакой» скрывается часть жизни Лексы, когда та еще умела любить и доверять. Она подалась чуть вперед, и тепло её присутствия почти физически коснулось Лексы. — Это было давно, — Лекса резко дернула плечом, словно стряхивая с себя эту мимолетную слабость и возвращая на место свою привычную броню. Она терпеть не могла чужую жалость — она заставляла её чувствовать себя уязвимой, сломанной. — Очень давно. В другой жизни. Она сжала губы в тонкую линию, давая понять, что граница проведена, и раскапывать могилы своих прошлых привязанностей она не позволит никому. Даже Анджеле, которая сейчас так мягко держала оборону против её холода. Наступила пауза — неловкая, тяжелая. Анджела допила свой кофе, задумчиво покрутила пустую чашку и поднялась из-за стола. — Я сейчас вернусь. Возьму нам еще по одной порции кофеина. Тебе повторить? — Анджела поднялась, её голос прозвучал легко, возвращая в кафе атмосферу повседневности. — Нет, мне хватит, — ответила Лекса, даже не взглянув на неё. Оставшись одна, она снова провалилась в созерцание мира за стеклом. На тротуаре разыгрывалась маленькая комедия: женщина в нелепом, кричаще-желтом платье, которое казалось слишком ярким для этого утра, безуспешно пыталась совладать с крошечным пуделем. Пес, охваченный каким-то яростным восторгом, крутился волчком, лаял на проходящего мимо человека и всячески демонстрировал свое полное превосходство над хозяйкой. «Собак нужно дрессировать, — эхом отозвались в голове слова Анджелы. — Как и людей. Как и саму себя». Лекса горько, едва заметно усмехнулась. Она ведь была великим дрессировщиком. Всю свою жизнь она потратила на то, чтобы приручить собственную боль, заставить молчать свои желания и превратить живое, хаотичное «я» в безупречное ничто. Она научилась подавлять любые импульсы еще на подлете, выстраивая границы там, где другие строили мосты. Она перевела взгляд на стол. Там, рядом с пустой чашкой, в которой на дне осталась лишь темная капля, лежал её телефон — черным глянцевым прямоугольником, экраном вниз. Она взяла его, просто чтобы занять руки, чтобы почувствовать прохладу корпуса и вес металла. И в этот самый момент аппарат вздрогнул. Короткая, властная вибрация прошила ладонь, отозвавшись в самых кончиках пальцев. На экране высветилось уведомление. Одно имя, от которого воздух в легких Лексы мгновенно превратился в лед. Кларк. Лекса замерла. Несколько бесконечных секунд она просто смотрела на эти буквы, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжелое, вязкое, мешающее дышать. Она не отвечала несколько дней. Она была призраком, который читал каждое сообщение — каждое слово надежды, каждый вопрос, каждую робкую попытку достучаться — и оставлял их гнить в тишине. И каждое новое сообщение от Кларк было тяжелее предыдущего, как будто Гриффин добавляла по камню в карманы Лексы, пока та медленно шла ко дну. Она медленно, почти торжественно провела пальцем по стеклу, разблокировав экран. Чат открылся на том самом месте, где сиротливо висели её последние непрочитанные ответы, но в самом низу теперь красовалась новая строчка. Короткая. Резкая. Хлесткая, как пощечина на морозе. «Ты сука». Лекса застыла, глядя на эти два слова. В груди что-то болезненно, с хрустом екнуло. Она почти физически ощутила ту ярость, ту доведенную до предела обиду, которую Кларк вложила в этот экранный выкрик. Лекса знала — о, она знала лучше кого бы то ни было, что заслужила это. Её молчание было самой изощренной формой жестокости. Её попытка спрятаться за игнором была не защитой, а трусостью. «Я довела её», — подумала Лекса, и в голове на мгновение стало звонко и удивительно пусто. Она почувствовала, как внутри ворочается тяжелое, липкое чувство вины, но привычка взяла верх. Она тут же, с ожесточением, задавила его. «Так лучше. Пусть ненавидит. Пусть эта ярость выжжет в ней всё лишнее. Если она будет считать меня сукой, ей будет проще. Проще забыть те пьяные откровения, проще вычеркнуть меня из своей головы, проще вернуться в свой сияющий мир к своему парню». Она убеждала себя, что это благородная жертва, роль злодея, которую она играет ради спасения Кларк. Но тело отказывалось верить в эту ложь. Спина внезапно отозвалась резким, жгучим уколом боли. Она была такой острой, что Лекса на секунду зажмурилась. Боль разошлась от позвоночника по всем нервам, выкручивая мышцы. Она до белых костяшек сжала телефон в руке, чувствуя, как грани корпуса впиваются в ладонь. Ей казалось, что если она сожмет еще чуть сильнее, тонкое стекло просто рассыплется в прах под её пальцами, и эта тонкая, мучительная связь окончательно разорвется. Она сделала глубокий, рваный вдох, стараясь унять дрожь в руках, и медленно, с каким-то финальным достоинством, положила телефон на деревянную поверхность стола. Экраном вниз. Всё. Хватит.  Лекса потянулась к чашке и сделала крупный, судорожный глоток. Кофе успел окончательно остыть, превратившись в тяжелую, вяжущую жижу. Эта ледяная горечь обожгла рецепторы, но сейчас она была ей необходима, как заземление, как резкая физическая реальность, способная увести мысли прочь от далеких арен, чужих разбитых надежд и того ядовитого, хлесткого текста, что остался лежать под пластиковым корпусом телефона. В этот момент полумрак её мыслей рассеялся — вернулась Анджела. Она плавно опустилась на стул, с легким выдохом ставя перед собой чашку с пышной молочной пенкой. Её лицо всё еще светилось той мягкой, естественной радостью, которой сама Лекса никогда не владела. Но стоило Анджеле поднять глаза и вглядеться в лицо Лексы, как эта улыбка мгновенно погасла, сменившись тревожной тенью. — Господи, Лекса… на тебе лица нет. Ты бледная как мел, — Анджела подалась вперед, её пальцы тревожно замерли над столом. — Что-то случилось? Спина? Тебе принести воды? Или, может, таблетки в машине? — Всё нормально, — голос Лексы прозвучал хрипло и надтреснуто, будто она долго кричала на ледяном ветру, хотя не произнесла до этого ни слова. — Просто… голова закружилась. Анджела не поверила ни на секунду. Она была слишком чуткой, чтобы купить эту дежурную отговорку. Ей не нужно было его видеть, чтобы понять: только что разорвался снаряд, осколки которого Лекса сейчас судорожно пытается удержать внутри себя. Но Анджела не стала устраивать допрос. Она не требовала объяснений, не пыталась силой вытащить Лексу из её раковины. Вместо этого она сделала нечто гораздо более интимное. Медленно, почти невесомо, Анджела протянула руку через стол и положила её на теплую деревянную поверхность — ладонью вверх, с мягко приоткрытыми, расслабленными пальцами. Это был жест чистейшей, деликатной поддержки. «Я здесь, — говорил он без слов. — Я не стану лезть к тебе в душу. Но если ты начнешь падать — ты можешь ухватиться за меня». Лекса завороженно смотрела на эту ладонь. Она видела каждую мелочь: мягкий изгиб линий, аккуратные ногти без лака, крошечную коричневую родинку у основания указательного пальца, которая казалась единственной темной точкой в этом ореоле тепла.  Внутри Лексы бушевал яростный, изматывающий конфликт. Её привычная, годами вышколенная гордость требовала немедленно убрать руки со стола, скрестить их на груди и отгородиться глухой стеной. Но другая её часть — та, что выла от тупой боли в позвоночнике и задыхалась от этого безжалостного «ты сука» — отчаянно, до дрожи в коленях хотела этого простого человеческого тепла. Она так и не решилась взять Анджелу за руку. Страх перед близостью, перед новой неизбежной болью был слишком велик. Но она и не отодвинулась.  Лекса осталась сидеть неподвижно, застыв в паре сантиметров от чужих пальцев, и в этом зависшем напряжении было больше признания собственной уязвимости, чем в любом физическом жесте. — Хочешь поговорить об этом? — тихо, почти шепотом спросила Анджела. — Нет, — выдохнула Лекса, не поднимая глаз. — Уже поздно, хочешь, уйдём отсюда?  Лекса наконец заставила себя посмотреть на неё. Взгляд Анджелы был глубоким, спокойным и абсолютно чистым — в нем не было ни капли удушающей жалости. Только предложение выбора, в котором любой её ответ приняли бы без осуждения. — Не знаю, — честно призналась Лекса. — Тогда давай просто посидим, — Анджела мягко откинулась на спинку стула, оставив свою ладонь открытой на столе. — Я буду пить свой приторный капучино, ты будешь давиться своим ужасным черным, который ни один нормальный человек пить не станет. А когда ты захочешь уйти — просто скажешь. Лекса ничего не ответила. Она снова взяла чашку, сделала еще один глоток остывшего напитка и перевела взгляд на окно. Женщина в нелепом желтом платье и её пудель уже давно скрылись за углом. На улице было пусто и тихо, лишь редкие прохожие спешили по своим делам под ласковым калифорнийским лунным светом. «Просто ответь что-нибудь. Пожалуйста», — упрямо билось в её висках, как заевшая пластинка.  Этот беззвучный крик Кларк, сквозивший между строк её яростного сообщения, теперь оседал в голове Лексы тяжелым пеплом. Она знала, что должна ответить. Знала, что её молчание — это малодушие. Что она взрослая женщина, которая обязана уметь прямо говорить о границах, а не трусливо выстраивать их с помощью игнорирования. Но она физически не могла выдавить из себя ни слова. Не сейчас, когда внутри неё всё было выжжено дотла. — Я думаю, что тебе нужно развеяться, — Анджела подперла подбородок рукой. — По-настоящему. Не просто сидеть в кафе и смотреть в окно, а сделать что-то… другое. — Что, например? — Например, — Анджела задумалась на секунду, потом её лицо озарилось той самой, опасной улыбкой, — пойти гулять по магазинам. — Я не люблю магазины, — отрезала Лекса. — Я знаю. Именно поэтому мы туда и пойдём. — Это не логично. — Зато эффективно. Утро в Лос-Анджелесе выдалось не просто теплым — оно было густым, тяжелым и многообещающе жарким. Солнце, еще не достигнув зенита, уже вовсю плавило асфальт, заставляя воздух над дорогами дрожать прозрачными волнами. Город пах сухой пылью, дорогим бензином и предчувствием зноя. Лекса долго упиралась. Она сидела в тени своей гостиной, пытаясь убедить себя, что тишина и холодный компресс на пояснице — это всё, что ей нужно. Но Анджела была непреклонна. Она стояла в дверях, яркая, как само лето, и в её взгляде было столько лучистого упрямства, что Лекса в конце концов сдалась. Она позволила вытащить себя наружу, в это пекло, чувствуя себя неуклюжей и слишком «зимней» для этого ослепительного дня. Они прошли несколько кварталов. Лекса шла молча, щурясь от яркого света и стараясь не думать о том, что телефон в кармане всё еще хранит то самое яростное сообщение от Кларк.  Внезапно Анджела остановилась. Перед ними была витрина небольшого, но подчеркнуто элегантного магазина. За безупречно чистым стеклом на подложках из черного бархата мерцали украшения. Лекса перевела взгляд с вывески на Анджелу, а затем снова на витрину, в которой отражалось её собственное хмурое лицо. — Ювелирный? — Лекса недоуменно вскинула бровь. Голос прозвучал суше, чем ей хотелось. — Ты привела меня в ювелирный магазин? — А что не так? — Анджела беспечно пожала плечами, и золотистый блик от витрины заиграл в её волосах. — Посмотри, здесь красиво. Внутри прохладно, спокойно и пахнет чем-то неприлично приятным. Идеальное место, чтобы нажать на паузу. — Мы не можем себе этого позволить, Анджи, — отрезала Лекса, уже начиная разворачиваться, чтобы уйти. Мысль о ценах, о её пособии и о том, как нелепо она будет смотреться среди бриллиантов в своей поношенной куртке, кольнула привычной горечью. — Это глупость. — Я — могу, — Анджела перехватила её за руку, пальцы были теплыми и настойчивыми. Она потянула Лексу обратно, не давая ей закрыться в своем привычном «нет». — И я очень хочу сделать тебе что-то приятное. Пойдем. Лекса колебалась. Внутри неё сшиблись два мощных течения: привычное желание сбежать, забаррикадироваться в своем одиночестве, и какое-то странное, почти забытое детское любопытство. Она никогда не носила украшений — в её мире льда, пота и жестких падений они были лишними, опасными, мешающими. — Ладно, — выдохнула она, сдаваясь под напором этого тепла. — Но только посмотрим. И ничего не покупаем. Договорились? — Конечно-конечно, — Анджела уже победно толкала тяжелую стеклянную дверь. Внутри их встретил благословенный холод кондиционеров и тишина, ватная и обволакивающая. Здесь пахло лилиями, старым деревом и каким-то очень дорогим парфюмом. Свет был мягким, приглушенным, направленным только на экспонаты. Продавщица — статная женщина в строгом черном платье и с жемчугом в ушах, вежливо улыбнулась им, словно они были постоянными гостьями, и деликатно отступила в сторону, давая пространство. Анджела, как ни в чем не бывало, направилась к стойке с подвесками, увлекая Лексу за собой. — Глянь сюда, — она обвела рукой витрину, где на тонких нитях покоились кулоны. — Тут есть всё. Серебро, белое золото, какие-то космические камни. И даже просто титан. Представляешь?  — Не представляю, — честно ответила Лекса, глядя на матовый, сероватый металл, который выглядел куда строже и честнее, чем золото. — Характер у тебя титановый, — Анджела усмехнулась, бросив на неё быстрый, пронзительный взгляд. — Несгибаемая, холодная, но если согреть — не обожжешься. Может, тебе как раз такое и нужно. Лекса фыркнула, но невольно подошла ближе, вглядываясь в переливы металла под лампами. Они стояли в тишине. Анджела что-то вполголоса комментировала, восхищалась тонкостью работы, иногда забавно вскидывала брови, замечая количество нулей на ценниках. Лекса просто смотрела. Она видела блеск, видела мастерство, но всё это казалось ей атрибутами чужой, параллельной жизни. Красиво, но… пусто. Ненужно. Как платья на манекенах, которые никогда не почувствуют тепла кожи. — Слишком дорого, — негромко произнесла Лекса, когда Анджела задержалась у витрины с изящными серебряными цепочками. — Идем. Мы посмотрели, этого достаточно. — Погоди, — Анджела вдруг резко, гораздо крепче, чем обычно, схватила её за локоть. Это не было больно, но в этом жесте была такая неожиданная, стальная настойчивость, что Лекса замерла на месте, как вкопанная. — Лекса. Посмотри на меня.  Лекса медленно повернула голову. Анджела стояла совсем рядом, в прохладном полумраке магазина её лицо казалось особенно серьезным. — Я хочу сделать тебе подарок. — Мне не нужны подарки, — голос Лексы оставался ровным, она включила свой привычный режим, отсекающего лишние эмоции. — Я не из тех женщин, которые радуются блестяшкам. Это просто металл. Лекса смотрела в её глаза и чувствовала, как её титановый характер медленно, предательски дает трещину. Это было слишком искренне, чтобы просто оттолкнуть. — Выбирай, — тихо повторила Анджела. Она медленно отпустила её локоть и оперлась ладонями о прохладное стекло витрины, заглядывая Лексе в лицо снизу вверх. Лекса скользнула равнодушным взглядом по ровным рядам бархатных подставок. Белое золото, лимонное, россыпи мелких камней, сверкающих под направленными софитами... Всё мимо. Она никогда в жизни не понимала этой женской страсти — вешать на себя куски обработанной руды. Для неё металл всегда ассоциировался с лезвиями коньков, а не с украшательством. — Мне ничего не нравится, — ровно произнесла Лекса, пытаясь спрятать руки в карманы штанов. — Ты даже не смотрела, — мягко упрекнула её Анджела, качнув головой. — Смотрела. — Лекс, ты смотрела на эту витрину так, будто изучаешь налоговую декларацию или судейские протоколы после неудачного проката, — Анджела шагнула ближе, заставляя Лексу уловить едва заметный шлейф своего парфюма. — Просто представь, на секунду. Что это — не статус, не «ювелирка». Что это просто вещь, которая останется у тебя. Не за победу на турнире, не за хорошую тренировку. А просто потому, что кто-то очень хотел, чтобы у тебя появилось что-то красивое. В груди у Лексы что-то болезненно, щемяще сжалось. Это было странное чувство — под кожу будто загнали крошечную иголочку.  — Я не привыкла к такому, — очень тихо призналась она. С самого детства за каждым поощрением в её жизни стоял тяжелый труд. Ей никто ничего не дарил «просто так». За всё приходилось платить — результатом, здоровьем, временем. Анджела замолчала. Её взгляд потеплел еще сильнее, в нем проскользнуло такое глубокое понимание, что Лексе на миг стало не по себе. Анджела мягко кивнула, принимая это откровение, и повернулась к продавщице, которая всё это время деликатно держала дистанцию. — Покажите нам, пожалуйста, вон ту подвеску. На тонкой цепочке, с обсидианом. Женщина в черном платье согласно кивнула, скользнула ключом в незаметный замочек витрины и бережно извлекла тончайшую серебряную нить. На конце её покачивалась небольшая капля темного вулканического стекла. Камень был необычным: черный в своей основе, на свету он переливался глубокими серыми и синими искрами, словно внутри него застыл крошечный осколок ночного неба перед грозой. — Красивый, — неохотно, почти против воли шепнула Лекса. Этот камень не кричал о своей роскоши. Он был сдержанным, глубоким и немного диким. Очень похожим на неё саму. — Примерь, — Анджела аккуратно забрала цепочку из рук продавщицы и сделала шаг к Лексе. Лекса инстинктивно дернулась назад, готовая выставить руки. Близость пугала её, она терпеть не могла, когда нарушали её личные границы. Но Анджела не отступила. Её руки плавно поднялись, обводя прохладную серебряную нить вокруг шеи Лексы.  — Дыши, — едва слышно прошептала Анджела.  Её теплое дыхание коснулось щеки Лексы, а кончики пальцев, застегивающие крошечный замок сзади, слегка подрагивали. Эта мимолетная дрожь выдавала волнение Анджелы, и это почему-то обезоружило Лексу окончательно. Она замерла, чувствуя, как холодный металл лег на её ключицы, медленно согреваясь от тепла кожи. — Всё. Смотри. Анджела мягко положила ладони ей на плечи и слегка развернула лицом к большому зеркалу в тяжелой раме. Лекса подняла глаза и не сразу узнала себя. Из зазеркалья на неё смотрела высокая, бледная женщина в простой черной футболке свободного кроя. Волосы были небрежно собраны в пучок, острые скулы подчеркивали суровость лица, но там, у самой яремной впадины, теперь мерцала эта темная капля обсидиана. Серебро подчеркивало белизну её кожи, а синие переливы камня делали её взгляд глубоких глаз еще более пронзительным.  Это было странно. Дико. Но… безумно красиво. — Тебе очень идет, — тихо сказала Анджела, стоя за её плечом. Её голос лишился привычной звонкости, став мягким, обволакивающим. — Правда, Лекса. Ты очень красивая. Лекса молчала, глядя на то, как камень вздрагивает на её шее при каждом вдохе. Внутри неё, под титановым панцирем, который она так тщательно выстраивала годами, медленно разливалось непривычное, живое тепло. Она подняла руку и осторожно коснулась подвески подушечками пальцев. Гладкая, прохладная грань обсидиана поддалась под её прикосновением. — Я не могу это принять, Анджи, — Лекса попыталась нащупать пальцами замок на затылке. — Это слишком. — Можешь, — Анджела быстро накрыла её руку своей ладонью, останавливая движение. Её пальцы были теплыми, успокаивающими. — Уже приняла. Она на тебе, и она идеально тебе подходит. Снимать — только портить момент. Давай не будем мучить ни меня, ни эту милую женщину за стойкой. Лекса повернулась к ней. Анджела смотрела на неё с той самой едва заметной, мягкой улыбкой, в которой не было ни капли фальши или ожидания ответного жеста. Она просто радовалась. Искренне, тепло, отдавая часть своей энергии без остатка. Лекса медленно опустила руку.  — Спасибо, — выдохнула она, и этот тихий звук казался самым честным, что она произносила за последние месяцы. Тяжелая стеклянная дверь закрылась за их спинами с глухим, солидным приглушением, и удушливая волна калифорнийского зноя тут же обрушилась на них, стирая прохладу кондиционированного зала. Лекса невольно прищурилась от резкого, почти ослепляющего солнечного света, хлынувшего на тротуар.  На шее, покоилась маленькая обсидиановая капля. Металл цепочки, успевший согреться от её кожи, ощущался непривычно, но эта легкая тяжесть больше не казалась чужеродной. Она была как якорь, удерживающий её в моменте «здесь и сейчас». Анджела шла рядом, её плечо то и дело легко касалось плеча Лексы. Она уже увлеченно рассказывала про какое-то крошечное семейное место за углом, где подавали «самый невероятный сырный суп во всем полушарии, густой, с золотистыми чесночными гренками, ради которых можно продать душу». Лекса почти не вслушивалась в смысл слов. Она просто скользила взглядом вдоль улицы, мимо колышущихся на ветру пальм, мимо спешащих куда-то людей и плавящихся под солнцем капотов машин. Внутри неё — медленно, со скрипом, что-то начинало отпускать. Это не было мгновенным исцелением, Лекса слишком хорошо знала анатомию своих душевных травм, чтобы верить в чудеса. Но тиски, сжимавшие грудную клетку последние пару дня, определенно ослабили хватку. Совсем немного. Но ей наконец удалось сделать полноценный, глубокий вдох. Она подняла руку и снова коснулась пальцами подвески. «Странный день, — подумала она, чувствуя под подушечками пальцев твердый контур обсидиана. — Странная, невозможная девушка. И это пугающее, совершенно новое ощущение». Лекса не знала, что ей делать с этим чувством. Она не умела жить в безопасности и не доверяла штилю. Но, возможно, прямо сейчас ей и не нужно было ничего решать. Достаточно было просто идти вперед по залитому солнцем тротуару, слушать звонкий голос рядом и позволить себе ненадолго остаться в этом теплом, мягком свете.