Проект «Вояджер»

Не отбечено Больно терять многолетнюю дружбу из-за, казалось бы, пустяка, только вот для Паши это нихуя не пустяк, а жесткий проеб колоссальных масштабов, разъебывающий и сносящий с ног, откидывающий в пучину ахуя и опустошенного бездействия. Признавать свои проебы не хотелось, не хотелось принимать факт того, что все это время Паша просто не хотел замечать чувства друга. Не потому, что реально не замечал, а потому, что не хотел… А в итоге сердце, разрывавшееся на куски, сжималось от понимания, что ничего не вернуть и многое потеряно. Больше не будет их дружбы, не будет теплых вечеров и шуток, тактильных прикосновений и горячего дыхания в шею. Ничего больше не будет. Как не будет и их. В глубине пустой души Паша остался один, так же, как и Максим, оставшийся в поле у речки и смотрящий ему вслед… Честно, Заяц и не помнит, как добрался до дома, но, крутя педали так сильно, словно пытаясь убежать от самого себя, уносился от тяжелого разбитого взгляда, в котором, разрушаясь одна Вселенная за другой, взрывами разносился космос, делая его и вправду по-настоящему одиноким. Только вот избавиться от ощущения этого взгляда не вышло даже тогда, когда парень, приехав домой, кинул велик у забора. — Паш… поговорим? — остановила его Мила, нервно кусая нижнюю губу и, оттягивая рукава кофты, не решаясь поднять глаза. И впервые за весь день злость, которая, казалось, забилась в угол, утихнув и не высовываясь, выплеснулась сейчас. Волной разгоняясь по венам, она заставила сжать кулаки и посмотреть на сестру. Что же всем неймется? Почему никто не может быть нормальным? В понимании Пашиной нормальности!!! Оставить все как есть — зачем все поднимать и показывать свои секреты? Словно, как тот же склеп на кладбище и все остальные загадки, открылись и личные тайны каждого из друзей. Что завтра будет? Чем остальные удивят? Фил скажет, что он решил стать балериной, а Алик неожиданно понял, что он рэпер? — Поговорим, — скрипнув зубами и поджав губы, процедил парень. — Все это хуйня, поняла? Ты чем думала? Ты, блять, че… — Мы просто… просто так получилось, Крис стало плохо, а я… — начала оправдываться та, до тошноты сейчас напоминая Макса, выглядевшего так же испуганно и растерянно. Сука! — Что ты? Искусственное дыхание сделала? — съязвил Заяц, не жалея сестру и намереваясь вправить ей мозги. — Нет… — опустив голову, стыдливо ответила она. — Ты никому не говори, пожалуйста… — А ты завязывай, поняла?! Чтобы такой хуйни больше не было! — Я поняла, — вздохнула Милка, не осмеливаясь посмотреть в лицо Паше, который, пройдя мимо нее, направился в свою комнату, с силой хлопнув дверью. Сука! Сука! Сука! Как же бесит все, начиная от всей ситуации и заканчивая тупостью ребят, поверивших в какую-то хуйню! И зачем только они с матерью переехали сюда? Если бы не это, Крис бы не увидела призрака, не подняли весь ужас происходящего в этой проклятой деревне и не боролись бы за свою жизнь… Как сегодня. Она ведь и вправду поверила, что они там с Милой умрут… Мила… Наверное, это единственное, что сейчас успокаивает и греет, а губы приятно покалывает, вызывая улыбку, растущую сквозь злость. Девушка давно подозревала о своих предпочтениях, но вот не ожидала, что так быстро влюбится. Казалось бы, нет у них и шанса… Если бы Зайцева неожиданно не ответила на поцелуй. Может, все не так плохо? Может, у них что-то выйдет? Только вот напрягает Алик, но слова подруги насчет их отношений дают Кристине надежду, от которой тепло трепещет в сердце. И только, казалось, она успокоилась, открыв дверь в свою комнату, как тут же застыла, смотря на мать, рывшуюся в ее вещах и навевавшую воспоминания о прошлом, о недоверии и вечных ссорах. — Шмон? — скрестив руки на груди, спросила девушка, смотря на Олю, даже не скрывавшую своих мотивов и копошившуюся в ее тетрадках и учебниках. — Ты хоть скажи, что ищешь, может, помогу найти. — Что опять с тобой не так? — кинув тетрадку на стол, спросила женщина. — Ты опять взялась за старое? — Аааххх, — взревела девушка, вздернув лицо к потолку. — Это ты взялась за старое! Ты опять мне не доверяешь? — Как я могу тебе доверять, если ты не пойми где пропадаешь ночами? Прогуливаешь уроки! Кристина, ты снова начала употреблять? — Господи, все, я не могу это слушать, — хмуро огрызнулась та, подойдя к матери, перехватив ее за плечо и ведя к выходу из спальни. — Что вы делали в библиотеке? — дернув рукой, спросила Ольга. — Это ты с ними снова начала курить? У тебя глаза все красные! — Убирались, мамочка! — съязвила дочь, прищурив глаза. — Если бы ты не шлялась с моим классным не пойми где, то знала бы… И прежде чем она успела закончить, щеку тут же обожгло сильным ударом ладони, заставив голову дернуться вбок и застыть на месте со слезами на глазах. Сколько за день она уже плачет? Если бы мать хотя бы иногда ей верила, то Кристина обязательно все ей рассказала. И про то, что здесь происходит, и про Милу… И про Олега Владимировича, которому не стоит верить. Но в ответ она снова натыкается на стену недоверия, упреков и обвинений. — Солнце… я… — прошептала Ольга, видимо поняв, что именно она сделала, и, потянув руку к дочери, замерла. — Уходи, — процедила в ответ та, так и не посмотрев на мать, которая, постояв пару секунд, все же вышла из комнаты. Может, Кристина зря так сказала, тем более мать так долго страдала, когда умер отец… А он ведь единственный, кто понимал и верил Крис. Как же его сейчас не хватало, а слезы обиды и потери, подступив к горлу, начали душить, заставляя девушку, уткнувшись в подушку, изливать всю боль. Урок английского языка стоял первым, а на первый урок 11 «А» часто опаздывал. Вот только, не придя вовремя именно на этот урок, все боялись гнева Александра Михайловича. Это он с виду «милашка», как девочки говорят, а так настоящий демон во плоти, который сейчас достанет свой трезубец и пырнет за опоздание. Паша это понимал, но все равно проспал из-за того, что всю ночь не мог уснуть, прокручивая мысли в голове. А Милка с ним так и не разговаривала, скорее всего, обидевшись за резкость, ушла в школу без него. Подбежав к кабинету и тяжело дыша, парень постучал в дверь, просунув голову внутрь. — Извините за опоздание, — выдохнул он, смотря на учителя. — Можно войти? — I'm sorry, I don't understand you. Go out, come in again and try once more. In English.—  медленно поднял взгляд, сложил руки на груди и совершенно спокойно произнес на английском Александр Михайлович  — Чего?.. — протянул Паша через несколько секунд тупого молчания, не понимая, что вообще происходит, отчего по классу тут же прошел дружный смешок. — Никакой пунктуации, полное отсутствие знаний моего предмета и великолепная уверенность в своих силах, — хмыкнул Александр Михайлович, качнув головой. — Ладно, садись. Не смев огрызнуться, парень проскользнул в класс, плюхнувшись на парту рядом с Крис, достал тетрадь и, дернув плечом, чувствуя тяжелый взгляд Воронцова за спиной, сидевшего вместе с Филом. Как давно они уже не сидят вместе? Как давно Паша боится на него посмотреть? Или же не боится, а просто не может набраться смелости? — Хотя нет, Зайцев, постой, — неожиданно остановил его учитель, заставив снова подняться.  — Ты наверное уверен что Английский тебе не пригодится, ведь ты такой увереный в собственной правоте, что даже не задумываешься о правильности своих действий… Забавное качество. Иногда полезное... но чаще всего фатальное. По классу прокатился смешок, а парень ели сдерживался что бы не кинуть что то в ответ, в то время пока мужчина неспешно подошел к доске и, взяв мел, крупно вывел: Adam Weishaupt… Заставив ребят замереть и переглянувшись посмотреть на учителя, который положив мел на полочку, с едва заметной улыбкой обернулся к классу. — Великий человек. По-настоящему великий. Один из умнейших людей своего времени. Философ, профессор права, блестящий мыслитель. Он понимал, насколько опасна человеческая глупость.—  начал Александр пройдясь по классу взглядом и с такой же улыбкой, остановился на ребят, по очередно смотря на каждого.— Именно поэтому он создал общество, куда не брали идиотов. Только тех, кто способен думать, сомневаться, анализировать и держать язык за зубами. Он прекрасно понимал: самая страшная проблема человечества  не зло. Не бедность. Не войны. А тупость... и слепая смелость людей, которые лезут туда, куда не стоит.  И вот наверное именно в ответ момент, в голову каждого из них, долетали кусочки пазлов собирая картинку воедино, а сердце заставило остановится, с ужасом смотря на учителя, который  медленно прошелся вдоль первого ряда. — Знаете, почему большинство тайных обществ убирает тех кто их раскрыл? Потому что идиоты, которые лезут куда не надо, очень мешают и раздражают,— Остановившись возле Паши, смотря ему в глаза сказал Александр, переведя взгляд и на ребят, что замерев смотрели на него…— Смелость без мозгов - это не героизм. Это всего лишь ускоренный способ к смерти. Запомните это. Потому что история почему-то любит повторяться. Ужас на лицах ребят до жути удовлетворил учителя, который, сохраняя все ту же невозмутимую улыбку, неспешно прошел обратно к доске, намереваясь продолжить урок. Только вот в голове каждого мысли были уже не о новых словах и падежах, а о том, что их учитель английского языка практически прямым текстом сказал, кто он есть. Еле дождавшись окончания урока, не сговариваясь, ребята рванули к выходу из класса, направившись в библиотеку. Не зря Паша сомневался в виновности Олега Владимировича, и это сейчас читалось в глазах каждого. Приходило понимание того, что вчера они чуть жестко не проебались, ведь и менты в итоге оказались подкупными. — Это он! Блять, он же нам прямым текстом сейчас угрожал! — хлопнув ладонью по столу, тихо прошипел Фил. — Ты еще громче об этом скажи, — буркнул Максим, сверля взглядом стол перед собой. — Как думаете, как он узнал, что это мы? — спросила Милка, по очереди смотря на ребят. — Мусора нас сдали, — ответил Паша, задумчиво постукивая пальцем по столу. — Мы же не сказали, какого именно учителя подозреваем. — И они, видимо, подумали, что его,— заключил Алик. — А Саня-то у нас параноик, — хмыкнул Ворон, качнув головой. — Очко сжалось, вот и решил напрямую сказать, мол: «Не суйтесь куда не надо, а то пиздец вам». — Что делать будем? — серьезно спросила Крис, смотря на друга. — Подождем и пока не высовываемся, — ответил Максим, обведя взглядом каждого, но старательно игнорируя Пашу, словно того и нет… Ну а чего он ожидал? Вчера же прямо все сказал… Только почему сердце так неприятно кольнуло? — Бля, чуваки, давайте нахуй завязывать с этим? — возразил Алик. — Нам же прямо сказали не лезть! — И че? Подождем, пока еще кого-нибудь ебнут? — прошипел Ворон. — Никому здесь не верим. Каждый может быть задействован в этой хуйне! А пока что… подумаем, что делать дальше. — Ну, по крайней мере, мы знаем, кто ебнул Ваню, — кивнул Фил и тут же ухмыльнулся. — А Саня-то у нас не прост. Вона какие у него предпочтения. — Обломались девочки, — хохотнул Алик, и, может, повод был далеко не лучший для шуток, но в тяжелой ситуации это порой единственный способ хоть немного расслабиться. — Голубой вагон идет, качается, — пропел Филипп, направляясь к выходу под смех ребят. Шутки шутками, но Паша, похоже, еще долго не сможет над таким смеяться, в отличие от Макса, который вел себя так, словно ничего и не произошло. Словно не он вчера стоял у речки, признаваясь в своих чувствах… Сложно представить, что сейчас творилось у него в голове. Да и хотелось ли этого? Нет. Хватит. Они уже все решили. Поставили точку и больше к этому не вернутся. Как и Милана, решившая поставить точку, остановив Крис за руку, когда ребята вышли.  — Поговорим?— смотря в серые глаза, предложила она, с болью в сердце подмечая робкую улыбку и румянец на щеках.  — Да… давай. — Крис… это… — замялась девушка, не зная, как подобрать слова. И где ее былая уверенность? Ведь еще с вечера она репетировала этот разговор, перебирая в голове самые разные исходы событий. Господи, почему все всегда так сложно? — Давай… забудем, да, что было вчера? Ну, я про… поцелуй, — выдохнув, выпалила она, замечая, как все та же улыбка застыла на губах подруги, подобно маске, скрывающей истинные чувства. — Мы просто сильно испугались, и вот… — Забей, — остановила ее Крис, прикрыв глаза. — Ты права. Это была ошибка. — Да? — с надеждой спросила Мила, но тут же осеклась, нахмурив брови, не понимая, откуда взялось собственное разочарование… А чего она ожидала? Что Кристина начнет просить… О чем? Об отношениях?.. Господи, что за мысли. Нет. Так лучше. Так правильно. Паша прав. Это все хуйня. — Да, не стоит об этом париться. Подумаешь, поцеловались. С кем не бывает, — добродушно сказала Крис, отворачиваясь к двери. — Ну, я пойду… мне надо еще там. — Да… хорошо… Только вот если Крис и делала вид, что все хорошо и вовсе ее это не задело, то стоило выйти из библиотеки, как маска тут же слетела с лица, а в глазах заблестели слезы. Как же хотелось… — Интересно, — вывел ее из мыслей загадочно-веселый голос Филиппа, стоявшего у двери, облокотившись о стену, скрестив руки на груди и с шашлычным взглядом смотревшего на подругу. — Покурим? Если сначала она и вправду испугалась, то сейчас, посмотрев на маленький пакетик с травой в его руках, неожиданно расслабилась, осознав, чего ей сейчас действительно хочется. Освободив сознание, очистив голову от мыслей, приносивших боль и заставлявших сжиматься сердце, сейчас словно все, что до этого казалось важным, стало пустым и ненужным. Своевольно придуманная проблема, о которой и запариваться не стоило, теперь меркла перед обжигающим горло дымом, от которого тут же пробрал кашель, а в глазах заблестели слезы. — Да, вот бы траву, от которой не кашляешь, — хмыкнул Филип, забирая набитый косяк, чтобы тут же затянуться и самому зайтись кашлем. — Было бы ахуенно… — Мечтай, — хмыкнула Кристина, прикрыв глаза и, откинувшись головой на кирпичную стену здания, наслаждалась прохладным ветром, гуляющим по заднему двору школы. — Так значит, поцелуй, да? — прищурив один глаз, неожиданно спросил парень, неотрывно смотря на девушку. — Ну даешь… — Он ничего не значит, — отмахнулась та, так и не открыв глаза. — А ты у нас, оказывается, вот какая… Что, прям ничего-ничего? — Ничего-ничего, — хмыкнула она, перехватывая косяк. — Ну могешь, — с нескрываемым уважением протянул Филипп, выдыхая дым из легких. — Только вот Алику об этом знать не стоит… Они с Милкой с первого класса вместе. Первая любовь, всякое такое… — Я и не собиралась ему рассказывать, — дернув плечом, отмахнулась Крис. — Ну ты это… — кашлянул парень, раздавливая окурок подошвой. — Не парься, да… Ну типа это… Хочешь, пошли в домик сегодня? Чет так заебало все… Ты не подумай, я ничего такого не имею в виду. Просто расслабимся, поговорим о телочках… — А есть че? — Обижаешь, — хмыкнул Фил, переводя взгляд на стадион, где замелькала знакомая темная макушка и несколько других парней. Алика сложно было вывести из себя, но за базар он умел подтягивать и делал это мастерски. Казалось, на первый взгляд этого парня вообще нихуя не парит. По сути, оно так и было. Его мало что волновало, и уж точно до тупых слухов и сплетен дела ему не было вообще. Честно разбираясь в собственных ощущениях и состоянии, он давно начал задумываться… Все стало настолько скучно и привычно, что хотелось выть от тоски. Может, отчасти ему и было интересно то, что они нашли, но и к этому постепенно начало пропадать влечение… Как и к Милке. Была ли это когда-то детская влюбленность, которая с взрослением рассеялась, а может, дело было в чем-то другом. Только вот разбираться не хотелось. Даже их вечные ссоры перестали как-то шевелить и трогать. Если раньше это будоражило и заставляло действовать, то сейчас только раздражало… Но вот обижать свою девушку он никому не позволял, даже когда между ними все стало настолько непонятно. Все же если и нет любви, то ответственность за этого человека он несет до конца и никому не позволит сделать ей больно. Особенно каким-то утыркам с их пустым и кривым базаром. — А ну повтори, че ты там вякнул, а? — дернув подбородком, потребовал парень, направляясь к троим одноклассникам. — А че, ебать, так не услышал с первого раза? Лезбуха твоя Милка! — гоготнул Толик, уверенный в поддержке своих прихвостней. — Вон от новенькой не отлеп… Не дав закончить нести хуйню, Алик прервал словесный понос парня, отправив того в нокаут одним ударом в челюсть. Одно из прозвищ Алика было «Али Боксер». Конечно, это тихо говорили только за спиной, не смея произнести в лицо, боясь, что тот тут же продемонстрирует свои способности. Алибек хорошо дрался — это знали все. Но Толик, видимо, слишком сильно поверил в себя, в отличие от его друзей, попятившихся назад. По школе давно ходил слух, что Алик как-то один размотал в городе пятерых, отправив их в больничку. Проверять, насколько правдивы эти сплетни, никто не решался… — Воу-воу, братан, — потянув его за руку, вывел в реальность веселый голос непонятно откуда взявшегося Фила. — Ну че ты, нахуй, оставь. Я тебе сухари сушить не буду. — Еще раз рот свой откроешь - вставную челюсть с бабулей делить будешь, — сплюнув на асфальт, сказал лежащему Толику Алик, разворачиваясь к другу и рядом стоящей Крис… Нет, бред. Это все сплетни. Глупые сплетни, не стоящие внимания. Не будет же он и с девочкой решать так вопросы. Че стрелу ей забивать что ли? Бред. Голова раскалывалась весь день, засевшим глубоко внутри черепа, методично вгоняя в виски ржавые гвозди, с каждым ударом заставляя морщиться, болезненно жмуриться и ловить себя на совершенно идиотской мысли, что было бы куда проще снять ее с плеч, положив где-нибудь подальше от себя, вместе с сердцем, которое хотелось вырвать нахуй, перестав наконец чувствовать тупую, вязкую, не отпускающую ни на секунду боль, расползающуюся по груди тяжелым свинцом и не дающую нормально вдохнуть. Впрочем, если разобраться честно, отбросив все жалкие попытки себя обмануть, чего Максим вообще ожидал? Что однажды проснется, а жизнь превратится в сказку? Да нихуя. Его существование скорее походило на психологический хоррор с элементами драмы, где главным чудовищем, прячущимся в темных углах комнаты, а где-то под ребрами, оставался он сам, годами носивший в себе чувство, которому никогда не должно было появиться на свет. Сколько он себя помнил, столько и жил, старательно заталкивая собственные желания поглубже, давя их, душа, раз за разом убеждая себя, что достаточно просто потерпеть еще немного, улыбнуться чуть шире, отвернуться чуть раньше, вовремя убрать руку,  перевести разговор в шутку, не позволяя никому, а в особенности Паше.  Но ахуев видимо в край, начал позволять большее себе, в  каждом прикосновение оставляя  в памяти на недели, каждый смех отзывая внутри теплом, а любой случайно брошенный взгляд становился причиной бессонной ночи. И ведь получалось... Господи, как же, сука, хорошо получалось. Паша ничего не замечал, продолжая вести себя так же, как всегда, закидывая руку ему на плечо, толкая локтем, смеясь в лицо, называя братом, совершенно не подозревая, что именно этим медленно, год за годом, добивает человека рядом. Максиму ведь никогда не было нужно слишком много. Он не строил несбыточных фантазий, не надеялся, что однажды Паша вдруг посмотрит на него иначе, не ждал взаимности, прекрасно понимая всю невозможность подобного исхода, а потому давно научился довольствоваться самым малым, находя какое-то болезненное счастье уже в том, что мог просто идти рядом, пользоваться привилегиями дозволенной тактильности, ощущая это прикосновение куда острее любого признания, и, возвращаясь домой, еще долго прокручивать в голове совершенно обычный день, в котором происходило нечто невероятное. И именно поэтому произошедшее у речки казалось настолько чудовищным, настолько невозможным, что разум, цепляясь за последние остатки здравого смысла, до сих пор отказывался принимать случившееся как реальность, вновь и вновь возвращая его к той проклятой ночи, в которой, впервые позволив себе расслабиться, впервые перестав контролировать каждый вдох, каждый взгляд и каждое движение, он, словно обезумевший от собственных чувств, позволил себе невозможное, жадно вдыхая запах чужой кожи, скользя взглядом по таким до боли знакомым чертам лица, по линии шеи, по растрепанным волосам, освещенным лунным светом, и совершенно не заметил тот  момент, когда переступил черту дозволенного.  Сука... какой же он, блять, идиот. Ведь всего одно мгновение, всего одна слабость, позволенная самому себе после стольких лет железного самоконтроля, развалила все то, что строилось практически всю жизнь, оставив после себя лишь тяжелое чувство пустоты, от которого не спасал  происходящий вокруг пиздец, ни даже страх перед тем, что творилось в этой проклятой деревне, потому что все это внезапно перестало иметь хоть какое-то значение перед одной-единственной мыслью, без конца крутившейся в голове, заставляя желудок болезненно сжиматься, а пальцы дрожать: Паша ушел. Нет... Не может быть. Просто не может. Не в их случае. Слишком многое они пережили вместе, слишком крепко были связаны годами, проведенными бок о бок, слишком часто вытаскивали друг друга из дерьма, после которого становились только ближе, продолжая делить пополам каждый день своей жизни, и потому Максим, цепляясь за это с отчаянием не веря, что все это действительно закончилось одним коротким разговором, признанием и несдержанным порывом, перечеркнувшим целую жизнь. Нет... Пашке просто нужно время. Когда что то ему не нравится, он может рубить с плеча. Всегда был таким. Сейчас злится, ненавидит, не хочет даже смотреть в его сторону, но ведь это пройдет, обязательно пройдет, потому что это же Пашка, его Пашка Нужно лишь немного подождать, дать ему время остыть, позволить злости перегореть, а самому навсегда похоронить внутри себя все то, что однажды уже вырвалось наружу, больше никогда не позволяя ни взгляду задерживаться слишком долго, ни руке случайно коснуться лишний раз, ни сердцу хотя бы на мгновение забыть, что любить Пашу ему не позволено, потому что, если ценой за возможность снова быть рядом станет необходимость прожить остаток жизни, ежедневно убивая в себе каждое чувство, каждую надежду и каждое желание, продолжая делать вид, будто ничего никогда не происходило, он согласится не раздумывая, лишь бы однажды снова услышать привычное: «Макс, пошли», — и понять, что ничего еще не потеряно, потому что мир, в котором нет Паши, терялось и смысл существования в нем. — Явился? — вывел из мыслей холодный голос Ани, которая, поджав губы и строго смотря на парня, даже не пыталась скрыть своего раздражения. — Иди, отец хочет поговорить. Час от часу не легче, честное слово. А заметное, плохо скрываемое наслаждение, мелькнувшее на лице женщины, на котором не было ни единого синяка, говорило само за себя: сегодня Максим снова получит пиздюлей, впрочем, уже ставших чем-то до боли обыденным. Только вот совершенно непонятно, за что именно на этот раз. Хотя, что бы это ни было, отец ведь всегда прав… По крайней мере, именно так Максим предпочитал думать, цепляясь за эту мысль с каким-то болезненным упорством, делая все возможное лишь ради того, чтобы хотя бы один раз папа посмотрел на него не с презрением, а с гордостью, похвалив или хотя бы просто одобрительно кивнув. Обделенный отцовской, да и вообще родительской любовью ребенок все равно будет искать ее, снова и снова тянуться к человеку, который причиняет ему боль, надеясь однажды заслужить хотя бы крупицу тепла. Поэтому и Макс, остановившись на лестнице, ведущей на второй этаж дома, тяжело выдохнул, развернулся и, медленно направившись в зал, почти сразу столкнулся со строгим, наполненным плохо скрываемой злостью взглядом родителя. — Пап, привет… — успел произнести парень, прежде чем мощный удар кулаком по лицу отбросил его к стене. — Паршивец! Внимание ищешь?! Ты почему меня позоришь, а?! — разгневанный голос Владимира практически утонул в глухих ударах, один за другим сыпавшихся на тело сына и давно уже переставших быть чем-то из ряда вон выходящим. Не в их семье. Владимир всегда воспитывал исключительно силой, еще с самого детства не ограничиваясь ремнем, предпочитая использовать кулаки и тяжелые удары ногами. — Что я сделал?.. — прохрипел Максим, свернувшись на полу и закрывая руками голову, пока по ребрам, спине и плечам продолжали приходиться удары. — Что сделал?! — прошипел отец, схватив сына за волосы и рывком заставив поднять лицо. — Что за шутки в милиции?! — Пап… прости… — зажмурившись, выдавил Макс, но договорить так и не успел, вновь рухнув на пол после тяжелого удара, пришедшегося в висок, окончательно растворившего любые доводы в матах и ярости родителя. И как бы странно это ни звучало, именно сейчас становилось легче. Физическая боль, заглушавшая душевную, вытаскивала из вязкого темного омута отчаяния… И несмотря на кровь, стекавшую по виску, и тупую боль, расползавшуюся по всему телу, на губах неожиданно появилась едва заметная улыбка, рожденная одной-единственной мыслью: Паша его не оставит. Не сможет. Не в их случае… Стоит ему только увидеть Максима в таком стоянии, как тот сразу же все простит. Привычные белые стены больничной палаты и все тот же катетер, торчавший из руки, сегодня почему-то уже не раздражали так сильно, как обычно, а, наоборот, даже приносили какое-то странное чувство спокойствия. И вот опять новый месяц, все те же обследования, анализы, капельницы, бесконечные витамины и процедуры, из-за которых Паша порой всерьез чувствовал себя подопытным кроликом. Бабушка, как обычно строго наказав сидеть смирно, ушла по своим делам, оставив внуков одних, и, наверное, единственным человеком, которого они действительно были рады здесь видеть, оставалась тетя Анжела, работавшая глав врачом и, несмотря на постоянную занятость, время от времени навещавшая ребят. — Ну как вы? — с улыбкой спросила женщина, поправляя капельницу Паши. — Устали? — Голова немного кружится, — пожаловался парень. — И тошнит, — добавила Милка, откладывая книжку. — Много крови взяли… — Ребят… — неожиданно оглянувшись и, поджав губы, тихо произнесла Анжела, заметно занервничав. Наклонившись ближе, она почти перешла на шепот. — Слушайте меня внимательно и не задавайте вопросов, хорошо? — Что? — настороженно замерла Милка. — Придумайте что угодно, но в следующем месяце не смейте проходить обследование. Скажите, что заболели, что плохо себя чувствуете… Потяните время. Я… я что-нибудь обязательно придумаю… — Анжела Федоровна, что вас сюда привело? — прервал ее голос Галины Константиновны, отодвинувшей ширму и внимательно смотревшей на начальницу. — Да вот… пришла проведать ребят, — заметно дернувшись, ответила та, тут же выпрямившись. — Ну… я пойду. И, прежде чем выйти из кабинета, она лишь на мгновение обернулась, встретившись взглядом с ахуевшими рожами двойняшек, так и застывших на своих местах, не до конца понимая, что именно сейчас произошло и почему обычно спокойная тетя Анжела впервые выглядела настолько испуганной. Только вот далеко уйти ей не удалось, потому что уже в следующую секунду ее догнала Галина Константиновна, бесшумно вышедшая следом и, больно вцепившись сухими пальцами в плечо женщины, заставила ту остановиться, сверля тяжелым, не предвещавшим ничего хорошего взглядом из-под толстой оправы очков. Видимо, все, чего слышать было не положено, старуха все-таки услышала… — Ты, по-моему, заигралась, тебе не кажется? — прошипела она, подобно старой ведьме приблизившись почти вплотную, — Не забывайся! Иначе пацана у тебя заберем! Не дожидаясь ответа, Галина с силой толкнула врача в плечо и, развернувшись, так же неторопливо вернулась обратно в палату, оставив Анжелу одну стиснуть зубы и сжав кулаки. За этого ребенка она была готова перегрызть глотку любому. Именно поэтому уже много лет подряд она продолжала делать все, что ей приказывали, соглашаясь участвовать в исследованиях, от которых  воротило, лишь бы однажды не услышать эту фразу, которой сейчас только что пригрозила старуха. Семнадцать лет назад Анжела, движимая не жаждой власти, а искренним желанием прикоснуться к невозможному, пришла в проект молодым ученым, специализировавшимся в области молекулярной генетики, геномной инженерии и клеточной биологии, посвятив несколько лет изучению структуры ДНК, механизмов наследования, искусственного редактирования генома и создания новых генетических последовательностей, способных, по мнению руководителей проекта, стать следующим этапом эволюции человека. Тогда она действительно верила, что занимается наукой, способной изменить мир, искренне считая, что экспериментальная генетика сможет победить наследственные заболевания, устранить врожденные дефекты и приблизить человечество к идеалу. Сейчас же сложно было назвать ее хорошим человеком, как и сложно поверить в искренность ее желания помочь детям, если знать, сколько человеческих жизней осталось лежать за дверями лабораторий, где она годами проводила генетический анализ, корректировала экспериментальные цепочки ДНК, сопровождала процедуры мутагенного воздействия, фиксировала изменения клеточных структур и  наблюдая за результатами, подписывала отчеты о множестве неудачных серий, заканчивавшихся одинаково. Множество ошибок. Множество провалов. Множество ликвидированных экспериментальных образцов, признанных несоответствующими критериям проекта. Пока однажды не привезли Луизу. Анжела практически сразу поняла, что шансы на успешный исход беременности ничтожно малы, однако продолжала выполнять каждый приказ, проводя процедуры контролируемого облучения, вводя экспериментальные препараты, снимая показатели жизнедеятельности и надеясь лишь на то, что вопреки всем прогнозам организм женщины выдержит. Не выдержал…. В день родов Луиза умерла, оставив после себя то, что руководство проекта без единого колебания назвало не ребенком, а очередным неудачным образцом. Именно тогда, принимая новорожденного из рук акушерки и ощущая, как маленькое, еще теплое тельце отчаянно дрожит, надрываясь громким плачем, Анжела впервые не смогла заставить себя смотреть на него как на объект исследования. Перед ней лежал живой ребенок. Маленький азиатский мальчик, ничего не понимающий и уже приговоренный людьми, считавшими себя вершителями новой эволюции. — Грязный, — с нескрываемым презрением произнесла Галина, мельком взглянув на младенца, после чего поставила на личное дело красную печать и, включив диктофон, абсолютно спокойным, лишенным каких-либо эмоций голосом продиктовала: — Экспериментальный объект серии VY-17 признан биологически несостоятельным. Зафиксировано критическое несоответствие фенотипически, расовым и генетических показателей утвержденному протоколу проекта. Расу материала изменить не получилось. Дальнейшее сопровождение признано нецелесообразным. Объект исключить из исследовательской программы, присвоить статус "несостоявшийся образец" и направить на процедуру биологической ликвидации с последующей утилизацией биоматериала согласно внутреннему регламенту комплекса. Именно тогда сердце Анжелы болезненно сжалось, а все убеждения, которыми она жила последние годы, рассыпались в прах. Как он может быть ошибкой? Как можно назвать браком ребенка, который только что появился на свет? Руки непроизвольно крепче прижали малыша к груди, пытаясь закрыть его собой от всего мира, не находя в себе сил отпустить. — Нет, — почти умоляюще произнесла она, тут же подойдя к Галине. — Прошу… Я возьму за него полную ответственность. Он не принесет проблем. — Ты в своем уме?! — брезгливо сморщившись, процедила старуха. — Он же… грязный ублюдок! — Прошу… Только она одна знала, чего ей стоило тогда сохранить этому ребенку жизнь, взять его под свое крыло, оформить опеку, воспитать как собственного сына и полюбить  безусловной материнской любовью, которой, как ей когда-то казалось, она была вовсе не способна. И именно поэтому теперь, проходя мимо палат, где были такие же дети, использовавшиеся руководством лишь как очередные объекты исследования, сердце Анжелы каждый раз болезненно сжималось, особенно когда Зайцевы были лучшими друзьями ее мальчика… Ее единственному сыну, которому еще при жизни Луиза дала прекрасное имя - Алибек. Слова женщины все никак не выходили из головы, назойливо крутясь где-то на самом краю сознания, и чем дольше ребята молча прокручивали их в памяти, пытаясь найти хоть какое-то разумное объяснение сказанному, тем подозрительнее начинало казаться происходящее вокруг. Или, может, они уже действительно стали параноиками? После всего пережитого мозг сам цеплялся за любую странность, дорисовывая там, где, возможно, ничего и не было. Ну что такого страшного им могут здесь сделать? Тем более бабушка… Если бы им действительно что-то угрожало, она бы обязательно их защитила… Ведь так? Конечно так. Нет, это уже откровенные глупости. Просто после всего этого пиздеца в голову лезет всякая хуйня, а сил думать здраво уже попросту не осталось. Сегодня обследования затянулись настолько, что ноги едва крутили педали, а тело, налитое свинцом, протестовало против каждого нового движения. — Как думаешь, что она имела в виду? — всё-таки озвучила свои мысли белая как мел сестра. — Понятия не имею… Может, переработала? — так же вымученно ответил Паша, с глухим стуком роняя велосипед прямо посреди двора. — Может… — тяжело вздохнула девушка, подняв голову к затянувшемуся темными тучами небу, с которого в ту же секунду сорвалась первая холодная капля дождя. — Я чайник поставлю… Что-то совсем мне нехорошо. — Ага… — устало бросил парень, уже ступив на крыльцо и опустив голову. — Походу, к тебе… — заторможенно кивнула девушка за спину брата, заставляя его повернуться и замереть, посмотрев на побитое лицо Макса, стоявшего за калиткой, держа велосипед одной рукой... А взгляд цеплялся на распухшую скулу, свежие ссадины и разбитые губы.. настолько это бросались в глаза, что внутри все неприятно сжалось само собой. — Давай недолго… А то я, кажется, сейчас усну, — тихо произнесла Милка, уже скрываясь в доме. — Да… иди, — машинально ответил Заяц, даже не посмотрев ей вслед, продолжая неотрывно наблюдать за Вороном, который, уронив велосипед возле забора, открыл калитку и, немного помедлив, медленно пошел к нему. Как бы ни ныло после обследований все тело, как бы ни мутило от капельниц и не кружилась голова, сердце все равно болезненно сжалось, стоило только взглянуть на расхуяченную рожу друга, на его тревожный, полный какой-то отчаянной надежды взгляд, отчего внутри тут же шевельнулось почти забытое желание подойти ближе, спросить, что произошло, обнять, как когда-то, и сказать, что все обязательно будет хорошо. — Что с тобой?.. Опять обследования? —его встревоженный голос и эти вопросы, которые, наверное, должен задавать Паша… Но язык так и не повернулся, концентрируя заторможенное внимание на тёплых руках, что коснулись лица. Нет. Всё, они поставили точку. Зачем Максим пришёл? Зачем так смотрит? — Уходи, — отрезал Павлик, дёрнув головой. Сил говорить что-то и доказывать попросту не было. Или просто не было сил смотреть на мучения родного человека? Не было сил вынести удушье боли и порыва обнять друга, прижав к себе, как когда-то, пожалеть… — Паш… можно я сегодня побуду с тобой? — и тот же болезненный вопрос, окуная в прошлое и те моменты, когда он был нужен Максиму, как и сейчас… Когда друг неистово в нём нуждался, смотря так же сверкающими звёздами в безграничном космосе, ожидая тепла. Маленький одинокий пёсик в пустой холодной комнате ждёт своего хозяина, его тепло рук и похвалу. Маленький мальчик на сеновале, с заплаканными большими чёрными глазами, верующий в слова единственного друга… Даруемые тепло и уют, защита от всего плохого… Его любовь и вера в то, что можно всё вернуть. Дав слабину, опять пустить пустые надежды в сердце, чего Паша не мог позволить. — Я тебе ещё вчера сказал, Макс, — неожиданно холодно и резко бросил парень, смотря, как собеседник, дёрнувшись, замер, — всё кончено! Больше не приходи ко мне, меня не волнует, что с тобой. Теперь это конечная точка, и, поставив её, Паша открыл дверь дома, входя и оставляя бывшего друга одного под дождём во дворе, как брошенного пса, одиноко ждущего хозяина. Хатико тоже до последнего ждал, не зная, что хозяин больше не вернётся. Господи… Неужели правда всё? Нет… Ведь как бы они ни ругались, Паша никогда не оставлял Максима в таком состоянии! Никогда… А сейчас оставил. И капли холодного дождя не приводят в себя, а только сильнее заставляют болеть раны, как на коже, так и в душе. Грязь под колёсами велосипеда и обжигающие слёзы на щеках, смешанные с ливнем, привели бы в себя, но нихуя. Сука! Неужели всё? Метаясь в душе, ища ответы и не находя их, была лишь безысходность, страх и бешеная зависимость от чужого тепла. Неужели Максим это заслужил? Разве он виноват в том, что любит? Если бы он мог, если бы знал лекарство от этого, то давно бы избавился от омерзительных чувств… Но ведь он не может. Не может этого сделать. Он что, настолько хуёвый человек, что ни родному отцу, ни лучшему другу не нужен? Найти бы ответы, да вот только нет их… Сам не заметив того, приехал к домику на базе, наверное, потому, что это теперь единственное место, куда он может приехать. Только вот меньше всего в этот момент ему хотелось видеть тех, кто сейчас находился внутри. — Что-то болит с левой стороны… Это мое сердце плачет от любви… — лениво подпевал Фил доносившейся из старого магнитофона музыке, развалившись на диване и лениво покачивая ногой. — Я тебе сильно хотела сказать… Я очень люблю тебя и твою мать… — По нашему району ходят слухи, что я твоя подруга… — крутанувшись посреди комнаты и, держа в руке почти пустую бутылку водки, подхватила Крис, но тут же замерла, мутным пьяным взглядом уставившись на появившегося в дверях Максима. — О-о-о?.. — О-о-о?! — так же протянул брат, лениво открыв глаза и неожиданно, словно в одну секунду протрезвев, нахмурился, будто и не был угашен в хлам. — Батя? — Батя… — тяжело вздохнув, коротко ответил Максим, проходя в комнату и без сил плюхаясь на диван. — Гондон он, — не глядя на парня, спокойно произнес рыжий, лениво покачивая бутылкой. — Хочешь… выпить? — Не… Тут не только батя, — хмыкнула Крис, усаживаясь рядом и, закинув руку на спинку дивана, внимательно всмотрелась в измученное лицо друга. — Видимо, у Зайцевых это семейное… разбивать сердца, да? В тот же миг в ее серых глазах мелькнуло настолько отчетливое понимание происходящего, что Максим, поймав этот взгляд, реально ахуел, почувствовав почти физическое желание тут же въебать девушке. — Не-не, мне твой Паша нахуй не сдался, — тут же подняв руки в примирительном жесте, спокойно ответила Кристина. — А… а-а-а?.. — растерянно протянул Ворон, пытаясь сопоставить услышанное с тем, что только что понял, после чего медленно повернулся к Филиппу, который лишь с крайне умным видом кивнул, взглядом говоря «Прикинь». — Ага, — хмыкнула Крис, подхватывая со стола заряженный бульбик, и  молча протянула его Максиму, который не колеблясь ни секунды,  глубоко затянулся, позволяя густому дыму заполнить легкие, после чего, прикрыв глаза, медленно провалился в вязкое, удивительно мягкое пространство собственного сознания, постепенно отпуская все то ненужное, тяжелое и болезненное, что последние дни без остановки раздирало его изнутри. Мысли расплывались, поглаживая звуки, что становились далекими, начинала отступать. Ощущая чужие мягкие губы на своих и, открыв глаза, смотря в пьяное марево серых глаз напротив. — Хуху, — весело где-то на фоне протянул Филипп, только вот больше не волновал ни он, ни ничего вокруг, окончательно забывшись, перестав различать, где заканчивается реальность и начинается одурманенное сознание, Макс потянулся вперед, настойчивее  притянув девушку к себе, разделяя терпкий дым, остававшийся между их губами, ощущая горечь  пьяного поцелуя, в котором не было ни любви, ни желания, а лишь отчаянная попытка хоть ненадолго заглушить чужим теплом пустоту, что разрасталась внутри. Все, хватит. Теперь действительно точка.