Проект «Вояджер»

Люди приходят и уходят, а кто-то остаётся с нами навечно. Хотя и вечность — понятие растяжимое, и для всех оно своё. И, наверное, об этом можно бесконечно раскидывать свои извилины, потягивая из глубины мысль: «А как бы...». Запариваться насчёт своего бытия, кто ты, зачем ты, какие люди останутся рядом навсегда? Разумеется, запарки возникают только у тех, кто парится. Паша не парился. Он жил здесь и сейчас, не цеплялся за прошлое, не искал ответы, не думал о будущем. Возможно, его можно было бы назвать похуистом, который так чётко клал толстенный такой хуй и на учёбу, и на дальнейшее поступление. Наверное, потому что, зная, что покинувшие этот бренный мир маманька с папанькой оставили нихуёвый такой капитал своим дитяткам, он особо не переживал. Всё-таки когда есть какая-то безграничная уверенность в том, что потом ты не пропадёшь, это даёт такую нехилую слабину. Паша не предавался сентиментальным воспоминаниям о родителях, которые, работая при жизни на заводе, умерли при злополучном взрыве, оставив их с Милкой на попечение ворчливой бабули. Может, потому что он их и не помнит? А может, правда давно хранит свой болт на всех запарах? Париться Пашка точно не любил, чего не скажешь о его двойняшке. Всё-таки они очень разные, хоть и схожи внешностью, а именно русыми волосами и светло-зелёными глазами. На этом их сходство заканчивалось, как и сигареты в кармане, чего хотелось бы и от капельницы. — Бля, может, ну его? — тоскливо протянул парень, смотря на катетер, и повернулся к сестре, которая сидела в кресле рядом, привычно читая книжку. — Нельзя, — коротко отрезала Милка, не отрывая взгляда от страницы, которую, шурша, тут же перевернула. Да, они совсем не похожи, начиная от учёбы и заканчивая ответственностью. Хоть они и были ровесниками, но Милка словно всё равно была старше. Ну или, как Паша любил говорить, просто зануда. Любимица учителей и всех взрослых. Школу она явно закончит с золотой медалью, а потом, может, куда-нибудь поедет поступать. За границу там. Милку всю жизнь ставили в пример брату. Какая она умница и красавица, ну прям комсомолка! Особенно это любила подчёркивать бабушка, радуясь успехам внучки и так же недовольно поджимая губы при взгляде на Пашку. Ему вообще казалось, что бабуля перестала замечать его лет так в двенадцать. Ну оно и к лучшему. Меньше надзора и пустых ожиданий. Но вот в чём Галина не давала продыху, так это в долбаёбских бесконечных обследованиях, на которые он с сестрой с самого детства ходил в больницу, где бабушка как раз и работала. — Чувствую себя подопытным кроликом, — пробурчал себе под нос парень, сверля взглядом катетер. — Павел, будь хоть раз ответственен. Хотя бы за себя, — перебил строгий голос бабушки, которая, отодвинув ширму, подошла к капельнице Милки, что-то поправляя.— Вы же знаете, у вас... — Да-да, мы больны и ваще мутанты, — откинув голову назад, провыл Заяц, уже не обращая внимания на укоризненный взгляд бабушки. — У вас золотая кровь, — поправила его женщина, сверля холодным взглядом из толстой оправы очков. — Одно и то же... — уже тише буркнул Павлик, не осмеливаясь дальше спорить. С самого детства она твердила им об этом. Что они слабы, что они не такие, как все, и нужно следить за своим здоровьем. Отчего раз в месяц у них брали кровь и ставили непонятные капельницы. Паша особо не вдавался в подробности своей «особенности». Наверное, потому что не считал это чем-то выдающимся. Болели они редко, да и особых отклонений по здоровью не было. Совершенно обычные. Такие же, как все. Не было никаких привилегий, ни освобождения от физкультуры, ни особого питания. Ничего. Всё как у всех. Он давно уже занимался баскетболом, а Милка — танцами. Всё как у всех. Ну просто потому, что больше в деревне заняться нечем. Тут подростки либо ходят на все возможные кружки, либо пыхают клей. Нет, конечно, они так же, как и все в их возрасте, любили потравиться дешёвым пойлом. Не пили водку из пластиковых стаканчиков, но Милка вот, например, не брезговала всосать в одно рыло и полторашку «Виноградного дня». Это она при взрослых пай-девочка, а вот при своих... Солнечный славился не только заводом, но также и базой отдыха, она тоже принадлежала семье Воронцовых. А Макс с Филом, боясь гнева строгого отца, как-то тайком спиздили ключи от одного из домиков, располагавшегося в самой глубинке базы, почти в лесу, подальше от всех. Сам домик был небольшим, одноэтажным, собранным из тёмного бруса, что за годы успел потемнеть. Крыша под зелёной металлочерепицей местами заросла мхом, а по углам уже давно облюбовали себе место пауки. Но самым главным была широкая деревянная терраса под навесом, где стояли старый стол, пара потрёпанных кресел и длинная лавка, пережившая, кажется, не одно поколение местных алкоголиков. Летними вечерами террасу освещала единственная жёлтая лампочка над дверью, вокруг которой кружились мотыльки. За домиком сразу начинался лес. Настолько близко, что ветки сосен почти касались крыши, а ночью слышалось уханье сов и треск веток.  Внутри же всё было просто: небольшая гостиная с продавленным диваном, кухонька, размером с кладовку, и две крошечные спальни. Но подросткам много и не надо. Главное, что до ближайших соседей было час пешком, музыка орала хоть до утра, а если кто-то и блевал потом в кустах, то единственные свидетели это те же совы.  Хоть и не часто, но братья Воронцовы устраивали сабантуй для избранных, а именно почти для полшколы, которая сейчас сновала от террасы к дому и обратно. Куда лучше, чем просто бухать на остановке. Это летом похуй, а зимой, так-то, жопа мёрзнет. Сейчас хоть и не зима, а совсем тёплый сентябрь, но повод отличный — отпраздновать или оплакать начало учебного года. — Вышел заяц на крыльцо, — раздался весёлый голос друга, который опёрся задницей о перила террасы, потягивая пиво, и тут же оттолкнулся, подходя ближе и привычно закидывая руку на шею. — Почесать своё яйцо. Сунул руку — нет яйца, так и ебнулся с крыльца! — Ахуенная история, больше никому не рассказывай, — забирая банку пива, ухмыляясь, ответил Пашка, искоса смотря на насмешливое лицо Макса, которое находилось слишком близко, обдавая горячим перегаром. — Жаль, я думал, оценишь, — нарочито расстроенно вздохнул тот, отворачиваясь, а смуглая кожа на скулах покрылась еле заметным румянцем. И то ли от выпивки, а может... — Давай лучше другую историю, — тут же предложил альтернативу Заяц. — Как Ворон разъебал морду. На что этот самый Ворон делиться своими приключениями не захотел и, убрав руку, отошёл к балке террасы, опираясь на неё руками, смотря куда-то в глубь леса. Удивляться нечему, и Паша даже знал, как друг получил рассечённую губу и синяк на скуле. В такие моменты Макс становился особенно тактильным и более язвительным. Так было всегда... Ещё когда они были детьми, Паша как-то пообещал сопливому и побитому мальчишке на сеновале кое-что. Максим тогда ещё не был таким дерзким, высоким и крепким. В том мальчике едва можно было узнать его нынешнего. Тогда он был телосложением, как Милка — худой, смазливый и с огромными почти чёрными глазами на всё лицо, и оно было так же, как и сейчас, побито. — Я всегда буду рядом, что бы ни случилось, — пообещал тогда Пашка другу, вытирая слёзы со смазливого личика. А в тёмных глазах был целый метеоритный дождь из тысячи звёзд, что, сверкая, смотрели на него. Пашку нельзя назвать хорошим старшим братом. По крайней мере, для Милки он таким не был... Но тогда, на сеновале, он впервые почувствовал ответственность за этого мальчика. И, наверное, это единственное, что он несёт до сих пор и на что не положил болт. — Опять батя?.. — подходя, даже не спросил, а предположил Заяц, не смотря на друга, который, дёрнувшись, всё же повернулся к нему. Паша всегда ощущал его взгляд, который всё это время о чём-то просил... Словно умолял не оставлять его, не предавать их дружбу. А Паша и не собирался. Поэтому и переживал за него до сих пор, даже когда друг стал шире в плечах и явно сильнее. Ну хоть роста они одного. А то так и до комплекса неполноценности недалеко. — Ну если знаешь... — тихо, наконец, сказал Максим, положив голову на плечо друга и обдавая горьким дыханием шею. — Тогда побудешь со мной? И вот в такие моменты Макс становился совершенно другим. Пропадала его язвительность, дерзость... Он словно опять был тем мальчиком на сеновале, которому Паша не мог отказать, лишь зарыться пальцами в каштановую копну волос, перебирая их. Казалось, можно было услышать даже мурчание товарища, но тот лишь блаженно прикрыл веки, наслаждаясь этим мгновением, пока за спиной гремела музыка и раздавались крики пьяных подростков. Паша правда ценил их дружбу и знал, что Максим тоже. Да, их поведение выглядит странно со стороны, наслушались они много насмешек от других. Если же Заяц изначально стремался этого, то, смотря на невозмутимого друга, как-то сразу всё стеснение ушло. Стало чисто, кристально похуй, что подумают другие. Они-то знают, что это не так. Никакие они не гомики, если могут вот так вот стоять. Почему это девкам можно обжиматься, а ровным и чётким пацанам нет? Они ж ничего такого не делают, просто это их... Неделимое, неосквернённое, чистое и уютное. То, что не запятнать грязными слухами по деревне, косыми взглядами и чьим-то недопониманием. Наверное, поэтому со временем все перестали обсуждать их «странную» дружбу? А может, потому что с возрастом у них и девушки появлялись? Это не было способом кому-то что-то доказать, просто дети растут, а вместе с ними растут и любопытство, и свойственные возрасту желания. Отношения, конечно, как-то не складывались, но партнёрш для снятия напряжения хватало. Как-то раз они даже в одной комнате этим занялись... И об этом Паша старается, честно, не вспоминать. Фил тогда где-то надыбал жёсткий планчик, и именно в этом же домике Макс с Пашей и накурились, пригласив ещё приезжих из города девочек... Наверное, в тот момент обкуренный мозг и не понимал ничего, а может, в этом возрасте необдуманные поступки в норме? Заяц плохо что помнит с того дня, но отчётливо так в подкорку мозга засело одно... Это взгляд тёмных глаз, сверкающих звёздами в бесконечной Вселенной, и тысячи других таких же, перекрывающих мириады световых лет, долетающий до него в тот момент, пока он трахался со стонущей девушкой, а его товарищ был занят своей партнёршей, но смотрел почему-то на него. Тогда Паша не выдержал и заржал. Может, защитная реакция, а может, белого словил... Но о том дне он старается не вспоминать. Паша не тот, кто парится. Он тот, кому вообще поебать на всё. Не видишь проблемы — значит, её нет. А у них её и быть не может. — О ебать, это чё, новенькая? — выплывая из сознания, цепляясь за внешний мир, протянул он, заметив фигуру, выходящую из-за веток деревьев. — Походу... — прищурившись, протянул Макс. — А чё она тут делает? — Это я позвала! — не заставил себя ждать ответ от выбежавшей на улицу Милки, которая, резво спускаясь по ступенькам, подбежала к девушке, обнимая её так, словно они уже триста лет знакомы. Многие привыкли к её открытости, а вот новенькая, видимо, нет, так как заметно напряглась. Мила в общении с людьми тоже не любила париться и явно предпочла этого не замечать, и, что-то тараторя, потянула ту к дому. — Вообще без тормозов, — качнув головой, хмыкнул Ворон и, всё же оторвавшись от друга, направился к девушкам. — Ну чё, с ноги залетишь, аль так, по-скромному? — Макс, отъебись, — тут же встала на защиту новой подруги Милка. — Меня пригласили, — нахмурившись, перебила её Крис, сверля парня холодным взглядом. — Я? Не помню такого... Через секретаря записывалась? — нарочито по-деловому продолжил Ворон. — Да, через меня, — перебил друга Паша, понимая, что если тот разошёлся, то это продолжится весь вечер, а он планировал отдохнуть. — Всё, бля, не нуди, бухать пошли. — А я чё? Я ж ничего! — приложив руки к груди и переключившись на товарища, который повёл его в дом, начал сыпать вопросами Максим. Музыка басами разбивалась о стены, которые пропитались запахом перегара пьяных подростков, что неумело дрыгались под очередной трек. Деревенская молодёжь ищет себе развлечения сама, наверное, поэтому и не скучно. Что не скажешь о Милке, которая явно искала какие-то загадки и заговоры. Что ни говори, но девушка отличалась высоким чутьём, и порой это реально бесило. Если она на чём-то зациклится, то это надолго. Алик привык к этому и старался не обращать внимания на причуды своей возлюбленной. Он вообще старался мало на что обращать внимание, как и на обидные в детстве обзывательства «чурка». А может, это и закалило его? Отличаясь внешностью от своих сверстников, легко можно стать предметом травли... Но продлилось это недолго. Всё-таки нашлись люди, которым было похуй на то, что он не такой, как они. Да и не считал себя чуркой — обычный казах. Так, по крайней мере, сказала Анжела. Она воспитывала его с самого рождения, когда матушка умерла при родах. Других родственников у него нет, поэтому остаётся только верить ей на слово. Да и, честно, как-то не интересовало своё происхождение, хоть он и терпел шутки от друзей... — Чё, Алик, Аллах под крышей не видит? — съязвил привычно Фил, водя рукой по столу и наблюдая за другом, жующим шашлык из свинины. — Ты стол оближи. Чё ты его поглаживаешь? Хоть польза будет, — ответил парень, отхлёбывая пиво и выхватывая взглядом направляющихся к ним Милку с новенькой. — Не, я кое-что другое лучше оближу, — плотоядно улыбнулся рыжий, смотря на Крис, которая уже подошла. — Ну привееет. На это девушка вместо ответа молча подошла к нему, перехватила банку с пивом и, не отрывая взгляда, тут же отпила, получив в ответ ухмылку. — Это по-нашему! — довольно резюмировал Филипп, хлопнув рукой по столешнице. Он привык получать своё, а особенно внимание от женского пола, которым никогда не был обделён. Уверенный в своей внешности и харизме, парень нагло и умело пользовался этим. Люди к нему тянулись, а, обжигаясь, не возвращались... Наверное, поэтому и с братом натянутые отношения? Ещё когда были мелкими, Фил пользовался тем, что у него больше преимуществ, в плане того, что матери у парней разные, а Анна явно недолюбливала Макса, ну или срывалась на нём, когда отец опять поднимал на неё руку. Тогда мелкий Максим получал вдвойне — как от мачехи, так и от жёсткого отца... А потом Филипп подрос и многое осознал. Только вот расположение брата вернуть не получилось... Дети порой очень жестоки, в силу своего непонимания и возраста. Но сотворённое тобой в детстве, посаженные тогда ростки, во взрослом и осознанном возраст, дали свои плоды в виде отрешённого и холодного брата. Если бы не общая компания, они и вовсе бы не общались. А Фил рад хотя бы и этому. Ведь всё-таки это брат, родная кровь. Тем более теперь их отец избивает обоих одинаково, но достаётся в основном Максиму... Правило на каждой тусовке было одно: хочешь бухать — иди потом домой спать. Вот поэтому и приглашали тех, кто в состоянии был уйти на своих двоих. Ну или на чужих двоих. Да похуй на чём, даже на старом воняющем солярой мотоцикле или мотоблоке, главное — валите домой. Но свои оставались на ночь. Вот и Крис не заметила, как стала «своей». Ну или это решила Милка, которая вцепилась железной хваткой в её руку, усадив за стол, как и других. Серьёзность зелёных глаз никого уже не напрягала, а даже начала надоедать, особенно когда Мила выложила на стол несколько фотографий. — Смотрите, — уперев руки в бока, с видом учёного, который сделал какое-то суперважное открытие, сказала девушка, явно ожидая бурной реакции. — Ух ты, молодец, — подцепив одну из фотографий, воскликнул Фил. — В следующий раз свои голые фотки лучше принеси. — Слышь! — шикнул, быкуя, Алик. — Шучу! — подняв руки, отмахнулся друг. — Да нет же! Вот, этот парень на всех фотографиях до девятого класса, — выложив в линию фотографии, на каждой из которых был изображён тот же парень в углу, сказала девушка. — а больше его нигде нет. Я даже проверила весь архив в больнице… Ничего. Ни имени, ни фамилии… Словно его вообще не существовало.  — Пять за наблюдательность, возьми пирожок с полки! — саркастично улыбнулся Максим, стукнув ладонями по столу. — Да как вы не понимаете?! Вам не кажется это странным? Почему никто из нас его не помнит? — Ну был и был, какая хуй теперь разница? — устало спросил Паша, хлопнув дверцей холодильника, доставая две банки пива и протягивая одну Ворону. — Всё, давайте спать, — зевнув, предложил Алик, приобнимая девушку за талию. — Ну почему вы такие... Слушая пререкания ребят, параллельно водя взглядом по фотографиям, Крис, нахмурившись, вглядывалась в изображение смутно знакомого парня в углу... Что-то знакомое и пугающее внутри заскребло, сжимая сердце в панике, а горло свело. Знакомое состояние страха, осуждения, косых взглядов и шёпотов. Не хотелось повторять прошлый опыт, но почему-то... В этот момент в зелёных глазах, полных стальной уверенности, она увидела себя. Одиночество в кругу неверия, когда пытаешься достучаться до других, держа в руках явную, кристальную правду, которую видишь только ты. В такие моменты как никогда нужна поддержка. Если бы у неё тогда был хоть один человек, кто взял бы за руку и сказал: «Я тебе верю». Может, и не стоит прятать голову в песок? — Я его видела, — собственный хриплый голос был похож в этот момент на скрип двери, который порезал тишину и привлёк внимание... опять. Опять непонимающие, отрешённые взгляды, от них дрожат коленки, а на глазах наворачиваются слёзы. И лишь светлая зелень сверкнула надеждой, что дало сил продолжить. — В первый день в школе... Пошла в туалет, а он стоял у зеркала... А когда вышла из кабинки, то на зеркале была надпись... — перебирая неловко слова, стараясь скрыть эту же неловкость, всё же выдохнула девушка. — Я часто вижу странные вещи... — Какая надпись? — шепча одними губами, словно боясь спугнуть, спросила Мила. — Кладбище... 00:00. И, кажется, оставленная кровью... — Класс, ну вот берите друг друга за ручки и вперёд к добрым дядям санитарам, — махнув рукой, предложил Максим. — Бля, Мил, ты больше, пожалуйста, не знакомься ни с кем... А то, походу, это заразно, — хохотнул Пашка, покачивая головой. Сестра всегда была такой, и в детстве, конечно, было от этого много проблем. Мало её навязчивости, так рядом с этим смело вышагивала и ебанутость, которую сейчас поддерживает такая же поехавшая. — Тихо едет, не спеша, крыша-а-а моя-а-а, — весело протянул Филипп, посвистывая. — Так, всё, хуйня. Завязываем со страшилками на ночь, — вздохнул Алик, поднимаясь из-за стола. — А чё, боишься? Описаешься ночью? — подначивал его Паша, так же намереваясь лечь в комнате. — Что это может значить? — словно не слыша их, спросила Милана, смотря на фотографии. — Не знаю... Похоже было на время, — тяжело вздохнув, уже привыкшая к такой реакции, сказала Кристина. — Ага, похоже, тебе лечиться надо, — ухмыльнувшись и подмигнув, бросил Максим. — Ты бы не за это переживала, — заметил Филипп, хрюкая в кулак от смеха. — Извращенец какой-то сидел в толчке, подслушивал за девками и, видимо, нашёл чей-то тампон, да написал! Сидит щас ждет таких дурочек ночью на кладбище.  — Тампонный маньяк! — хохотнул Паша, повернувшись к ребятам. — Внимание! По туалетам разгуливает пацан и пиздит использованные тампоны, сожмите пизду сильнее! — голосом диктора выдал Максим, от чего парни тут же разразились смехом. — Не смешно! — остановила их Милана. — Вам не кажется это странным? Никто из нас его не помнит, а Крис его видела... Ещё и эта надпись. Кладбище, 00:00... Написано было цифрами? — Да... Похоже на время, — поджав губы, ответила Кристина. — Ребят, это всё очень странно, — начиная мозговой штурм, сказала Милка, смотря на фотографии, а в особенности на само размытое лицо в углу. — Происходит что-то странное... Нам надо сходить на кладбище... ночью. — Бля, всё, харе! Завязывай, — не выдержав этот бред, воскликнул Паша, обращаясь к сестре. — Ты не понимаешь? Что-то странное происходит! Тут может быть вообще опасно! — в ответ сорвалась та, вскакивая из-за стола. — Угу... В деревне опасно, — поджав губы, кивнул парень. — А на кладбище ночью Диснейленд! — Ой, всё, бля, давайте спать, — подняв руки, сказал Максим, подходя к другу и закидывая руку ему на плечо, а затем, повернувшись, бросил девочкам: — А вам бы в церковь. Зацикленность сестры порой сильно раздражала, но Паша со временем научился не обращать на это внимания. Если не кидать дровишки, то и не будет костра. Так что и сейчас просто махнул рукой, погружаясь в темноту одной из комнат, чувствуя умиротворённое горячее дыхание в шею и руку, что крепко обнимала поперёк. Кому он реально сейчас нужен, так это Максу... Именно в эти моменты другу необходима поддержка, хоть и такая странная. Они часто ночевали и спали вместе, и каждый раз Максим прижимался к нему, положив голову на плечо. Бывало, друг сбегал ночью из дома и приходил к нему весь побитый. А Паша никогда его не оставлял одного, впускал в комнату и приподнимал приглашающе одеяло, делясь теплом. Это на людях Ворон ведёт себя как обычно, а на самом деле в душе полный мрак и холод, который хочется заполнить светом и теплом. Хоть Паша и не в силах это сделать, но хотя бы на мгновение дарит поддержку, тихо поглаживая спину друга, пока тот прячет лицо в районе шеи, сильнее зарываясь. — Как бы она ночью реально туда не попёрлась, — тихо сказал Заяц, вглядываясь в темноту потолка, ища ответы на свои тревожные вопросы. — Пиздов получит, — сдавленно ответил друг, щекоча шею, от чего Паша сжался, тихо хихикая, чем ещё сильнее раздразнил парня, который специально начал прикусывать кожу и сильнее дышать. — Бляяя... хватиииит, — пытаясь выкрутиться из крепкого захвата, молил Пашка, пока руки товарища пошли в ход, играя пальцами на рёбрах. — Сука, щас въебу! — Бунт?! — спросил Максим, резко оперевшись руками о диван и нависая сверху, погружая в космос бесконечных звёзд, что и не видны были в темноте комнаты, но осязаемо ощущались. — Кого эт ты въебёшь? — Вопросы?! — подорвавшись навстречу, не остался в долгу Павлик, повалив друга на спину, сел сверху, в ответ тыкая в рёбра, пока тот, извиваясь, тихо смеялся, пытаясь перехватить инициативу. И словно снова дети на том же сеновале, барахтаясь и дурачась, щекотали друг друга. Конечно, они уже взрослые и не в том возрасте, чтобы так вести себя друг с другом, но какая разница, правда? Ведь это их, непорочное и неделимое.