Слишком много лапок для одних объятий

Первые часы Питер ещё боролся. Он лежал в гнезде, прижимая к себе телефон, и смотрел на экран. Контакт Тони Старка. Одно нажатие. Одно слово. Помогите. Его большой палец завис над кнопкой вызова. А потом одно из яиц качнулось — едва заметно, словно то, что внутри, устраивалось поудобнее — и Питер отложил телефон. Позвоню позже, сказал он себе. Через пять минут. Через пять минут он уже оплетал кладку вторым слоем паутины. Это накатывало волнами. Не мыслями — чем-то глубже. Древнее. Тем же, что заставляло его сердце биться и лёгкие — дышать. Не приказ, а необходимость, вшитая в каждую клетку перестроенного тела. Укутать. Паутина ложилась слой за слоем. Мягкая, не та боевая — другая. Он и не знал, что способен производить такую: шелковистую, тёплую, с мелкими воздушными карманами, удерживающими тепло. Пальцы двигались сами, ткали кокон вокруг кладки — плотный снизу, рыхлый сверху. Вентиляция. Терморегуляция. Амортизация. Питер отстранился и посмотрел на своё творение. Идеально. Откуда я это знаю? Греть. Он лёг, свернулся вокруг кокона полумесяцем. Его температура тела — и так выше человеческой нормы — поднялась ещё на полтора градуса. Он чувствовал это: жар шёл изнутри, ровный и постоянный, как у печки. Тело знало, какая температура нужна. Тридцать девять и две. Не больше, не меньше. Когда сквозь разбитое окно потянуло ночным холодом, Питер встал, заделал проём паутиной и вернулся к кладке. Прижался теснее. Яйца пульсировали в унисон с его сердцебиением. Сторожить. Сон изменился. Раньше Питер спал крепко — молодой организм, вечная усталость. Теперь он дремал. Поверхностно. Чутко. Паучье чутьё, молчавшее во время родов, снова включилось — но иначе. Не триста шестьдесят градусов опасности, как в бою. Теперь оно было направлено в одну точку: гнездо. Крыса прошуршала двумя этажами ниже — Питер мгновенно открыл глаза, приподнялся на руках, вслушиваясь. Сердце колотилось. Челюсти сжались. Крыса ушла. Он выдохнул. Лёг обратно. На второй день голубь залетел через вентиляционную шахту. Питер перехватил его в прыжке — быстрее, чем успел подумать — и зашипел. Зашипел. Звук, которого он никогда прежде не издавал. Низкий, вибрирующий, идущий откуда-то из грудной клетки. Голубь в ужасе улетел. Питер стоял на потолке, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Пальцы были растопырены, прилипшие к бетону. Поза — угрожающая, защитная. Он закрывал собой кладку сверху. Это просто голубь, Питер. Голубь. Он знал это. Разумная, человеческая часть — знала. Но она становилась тише. Телефон зазвонил на третий день. Экран высветил: Тони Старк. Питер смотрел на него, не двигаясь. Ответь. Ответь, Питер. Тебе нужна помощь. Это ненормально. Ты лежишь в заброшенном здании, обнимаешь кладку яиц и шипишь на голубей. Ответь. Телефон звонил. Питер представил, как Тони приезжает. Заходит в здание. Видит гнездо. Тянет руку к яйцам — взять образец, просканировать, потрогать — Внутри что-то полыхнуло. Белое. Слепое. Абсолютное. Не подпускать. Питер взял телефон и выключил его. Потом завернул в паутину. Потом вернулся к кладке, лёг, прижался щекой к тёплому кокону и закрыл глаза. Внутри яиц шевелились его дети. Он чувствовал каждое — одиннадцать крошечных сердцебиений, быстрых и ровных. — Всё хорошо, — прошептал он. — Мама здесь. Никто вас не тронет. Слово вырвалось само. Мама. Где-то очень далеко, на самом дне сознания, Питер Паркер закричал. Но Человек-паук лишь теснее обвился вокруг гнезда и замер, слушая, как бьются одиннадцать маленьких сердец.