Дом Зверя

Глава I. Пир Трёх Ведьм С первыми проблесками рассвета над поместьем Вильмонтов потянуло ветром перемен. В воздухе ощущалось напряжение — неуловимое, как запах грозы перед дождём. Лютер Алоис Вильмонт — наследник самого древнего и уважаемого рода вервольфов, носивших имя Снежных Волков, — с трудом проснулся в этот день. Ему был двадцать один год, и сегодня должен был состояться первый в его жизни Пир Трёх Ведьм. Так что приготовлений было немало. Ведьмы редко посещали мир: лишь по особым случаям спускались с гор и приветствовали своих старых защитников. Вервольфы трепетали перед ними, как перед богами. Он привстал с постели и посмотрел на часы — 6:15. Зевнул и сердито смахнул с лица прилипшие к щекам длинные светлые волосы. В комнату уже вбежали служанки с костюмами и туфлями — целым арсеналом. Всё должно быть идеально. Ведь сегодня он представлял не только себя. Он представлял всю линию Вильмонтов. Его отец, Герольд Вильмонт, нынешний глава клана, вошёл в спальню без стука. Как всегда. — Примерь это, — коротко сказал он, протягивая костюм цвета засохшей крови. — И надень серьёзное лицо. Сегодня ты — Альфа. — Как и всегда, — тихо буркнул Лютер, но костюм принял. Отец не ответил сразу. Только слегка недовольно приподнял бровь. Сын был невыносим по утрам. Ранние побудки раздражали его — любителя поспать до обеда. Но терпеть это, пусть и мелкое, хамство Герольд был не намерен. — Пошевеливайся! Ты уже давно должен быть на ногах. Обречённый вздох застрял у Лютера в горле. Нельзя показывать отцу своё недовольство, иначе можно нарваться на неприятности. Вместо этого он натянул улыбку и кивнул, молча соглашаясь с упрёками. Позже, за завтраком, тишина между ними была почти привычной. — Ты принял таблетки? — спросил Герольд, будто между делом. Лютер кивнул. — Да, отец. — Хорошо. Сегодня будут все главы и их наследники. Взгляды будут направлены на тебя. Веди себя достойно. Не вздумай опозорить нас. И помни: избегай Всеведующих. Не давай им видеть тебя. Лютер хотел пошутить, чтобы хоть на секунду сбавить это невыносимое, гнетущее напряжение, но встретился взглядом с отцом — и осёкся. Его глаза, холодные и ясные, как лёд в горной реке, смотрели прямо на него, и Лютер не мог не признать, что его вид в этот момент был воплощением опасной, почти садистской элегантности. Высокий и статный, глава великого дома Снежных Волков, он казался высеченным из цельного куска благородного мрамора. От него так и веяло мощью и силой вождя великой стаи. Именно таким он должен был быть сегодня. Альфой. Но истинная природа Лютера была совсем иной. — Я не разочарую тебя, — ответил он чуть тише. Герольд откинулся в кресле, взял чашку кофе. Некоторое время он молчал. И наконец сказал: — Я поставил всё на тебя. Не вздумай облажаться. Иначе нас всех ждёт смерть. Переживания главы клана можно было понять. Великие дома постоянно находились на грани междоусобной войны. Если один из Домов ослабевал, другие тут же пытались насильно заключить выгодные для себя брачные союзы, а после растаскивали земли слабого клана по частям. Уцелевшие в этой мясорубке вервольфы лишались своего имущества и прежнего положения, включая фамильное имя, и вливались в клан победителя. Собственно, именно так и образовался клан Снежных Волков. Они столетиями присваивали себе чужие территории, блестяще играя на поле политических интриг и устраивая тайные перевороты. Тем не менее будущее клана всегда зависело от его наследника. Но именно в этой схватке Герольд проиграл. Мать Лютера была омегой — дорогой забавой в публичном доме. Герольд выкупил её и сделал своей законной женой. Вступать в подобные союзы было обычной практикой для знатных семей. Бордели столетиями пополнялись омегами всех мастей, ведь ни одна семья не захотела бы держать у себя «пороховую бочку», готовую рвануть в любой момент и принести семье в лучшем случае позор, а в худшем — чью-то смерть. У вервольфов считалось обычным делом избавляться от такого ущербного ребёнка. Родители могли утопить новорождённого или же отдать его в публичный дом за выгодную цену, где тот провёл бы остаток своих дней в рабстве, лёжа на спине, без возможности увидеть солнечный свет. Его мать была дорогим лотом. Многие боролись за неё на торгах. Герольд не поскупился и вскоре после свадьбы родился Лютер. Он стал их первым ребёнком. К разочарованию обоих родителей, он родился не альфой, который мог унаследовать титул главы клана, и даже не бетой — славным охотником или слугой. Он родился омегой. Вскоре после рождения первенца мать сильно изменилась. Болезнь медленно пожирала её разум. Она молилась стенам, плакала на кладбищах и одного за другим теряла детей ещё до срока. Герольд был вынужден принять решение. Опасное, но необходимое, чтобы удержать свой клан. Скрыть истинную природу Лютера и объявить всем о рождении альфы. Приглушить запах его крови подавителями течки. Воспитать его как альфу — в строгости и боли. С ранних лет он закалял в сыне силу, вбивал в него волю, день за днём изматывал тяжёлыми тренировками. Наделил властью, которой тот мог лишь имитировать. Готовил его к роли, на которую мир никогда не дал бы ему права по рождению. Герольд знал, что своими действиями рискует повторить судьбу печально известного Короля Проходимца. Когда-то это был всемогущий правитель, чьё имя знали и почитали. Теперь же все его заслуги были забыты, героические сражения стёрты из истории, а в памяти вервольфов сохранилось лишь презрительное прозвище. Когда-то и он попытался выдать своего сына-омегу за альфу. Обман раскрыли, а самого короля казнили вместе со всем его Домом. Говорили, топоры стучали три дня, пока от клана не осталась лишь груда мяса и костей. Самого же Короля Проходимца сожгли заживо на костре, сложенном из изрубленных тел. Та же участь ожидала любого, кто осмелился бы нарушить этот закон. Позднее у Лютера появились младшие братья — Сэмюэль и Габриэль. Последние дары обезумевшей матери. Умные, сильные, талантливые. Беты. А значит — не наследники. В этом году им исполнялось шесть и пять лет. Когда они прогуливались вместе — отец и трое сыновей, — прохожие невольно замирали. Семейное сходство бросалось в глаза: светлые волосы, лица, словно высеченные из слоновой кости по одному безупречному лекалу, холодные, отстранённые взгляды. Их красота восхищала и настораживала. Но Лютер выделялся. Омеги во все времена славились красотой и утончённостью. Даже среди них Лютер занимал особое место. Его внешность напоминала падшего ангела, в котором мужские и женские черты переплелись настолько гармонично, что казались невозможными. Он выглядел чужеродно, почти нереально, словно ему было бы куда естественнее стоять в музее между «Давидом» Микеланджело и «Рождением Венеры» Боттичелли, чем ходить по земле среди обычных смертных. Изящные, безупречно правильные черты лица казались почти святыми, но одновременно скрывали что-то порочное, опасное. Острые скулы выдавали древнюю аристократическую кровь, пережившую века. Светлые волосы золотыми волнами спадали ниже плеч. Изумрудные глаза всегда смотрели немного свысока, будто происходящее вокруг едва заслуживало его внимания. Пусть он не обладал высоким ростом и раздутой мускулатурой альф, годы изнурительных тренировок превратили его тело в совершенное оружие для охоты на чудовищ. Подтянутая, рельефная фигура, длинные ноги, лёгкость каждого движения — всё это делало его быстрым и смертельно опасным противником. Ангельское лицо вдохновляло художников и поэтов. Характер же был настолько скверным, что все остальные мечтали однажды свернуть ему шею. Лютер поразительным образом сочетал в себе кроткую невинность послушной овечки и холодную сталь настоящего правителя, сбивая с толку обывателей. Его улыбка могла растопить доверчивое сердце или в одно мгновение втоптать его в грязь. Но всё менялось, когда перед ним стоял отец. — Смотри на меня! — приказал Герольд. Лютер поднял изумрудные глаза. В них читались плохо скрываемый страх, напряжение и что-то отдалённо напоминающее уважение. — Сегодня ты не просто мой сын, — тихо сказал Герольд. — Сегодня ты — Наследник Снежных Волков. В положенный час Лютер стоял на ступенях, ведущих в главный зал, и старался скрыть дрожь, которую несли годы страха перед толпой альф. Гул голосов и запахи, насыщенные вином, потом и агрессией, давили на виски. В такие моменты эта шаткая легенда про «альфу» казалась ему построенной на глиняных ногах, готовой рухнуть в любой момент. В толпе обсуждали недавний скандал: нападение толпы альф на омегу. Все до единого сетовали на то, что бедняжка сама виновата — сбежала из «Дома удовольствий» (борделя) в период течки. Альфам пришлось «вынужденно» утолять её демонов прямо на улице, сверкая голым задом под взглядами всего двора. Стыд, позор. Несчастные вервольфы, вставшие между альфами и их добычей, лишились рук и ног. Но об изувеченной омеге предпочитали молчать. Так было всегда. Благодаря отцу Лютер не разделил участь бордельных рабов. Хотя по законам должен был. На нём был костюм от Brioni цвета потемневшей крови, рубашка из египетского хлопка, а пуговицы из рогов редчайших животных стоили больше, чем десяток борделей вместе с их обитателями. Его тонкие пальцы привычно шарили в кармане, пересчитывая таблетки. Он принял уже несколько штук. До течки оставалось три недели. Всё должно быть под контролем. «Ты пахнешь альфой, сын. Совсем как я…» — прозвучал в голове голос отца. От этого пальцы вцепились в перила, как у испуганного ребёнка. Сердце вылетало из груди. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы унять дрожь. Затем он поднял голову и оглядел толпу внизу холодным, высокомерным взглядом. Пора исполнять свой долг. Играть свою роль. Он заставил себя расправить плечи и, уже гордым и уверенным альфой, шагнул в гулкий зал, где скользкие улыбки прятали жажду крови. Это собрание, казалось, не отличалось ничем от десятков таких же, на которых ему приходилось присутствовать чуть ли не каждый месяц. Всё шло своим чередом: главы кланов вели ленивые переговоры, молодёжь хлестала вино и хвасталась охотой. Всё было до тошноты привычным. Но в этот раз, по иронии судьбы, в толпе оказался тот, кого Лютер не ожидал увидеть. Роберт Блэксмит. Заноза. Ржавая заноза в его заду. В каждом небольшом сообществе имелись свои Монтекки и Капулетти. Вильмонты и Блэксмиты ненавидели друг друга дольше, чем кто-либо помнил. Вражда стала традицией многих поколений. Ещё их прадеды грызли друг другу глотки в северных лесах из-за земель. Ненависть Герольда Вильмонта к Блэксмитам была особенно ядовитой — Джон Блэксмит, нынешний глава клана и отец Роберта, когда-то давно украл невесту Герольда. Это был скандал. Позариться на омегу другого альфы уже само по себе было верхом наглости, но Джон Блэксмит пошёл ещё дальше. Он не только выкрал её и тайно сделал своей женой, но и обвинил Герольда в издевательствах над несчастной. Доказательств у него не было, и всё это осталось лишь слухами. Омега, предназначенная Вильмонту, стала женой Блэксмита, но уязвлённая гордость Герольда так и не исцелилась. Славная традиция не обошла стороной и новое поколение. Лютер и Роберт начали кусаться с малых лет. Драки начинали и заканчивали каждую их встречу. Каждый стремился превзойти другого и доказать своё превосходство. А дрязги между главами кланов только ещё больше подстёгивали обоих. В то время как семья Вильмонт считалась самой преуспевающей и богатой среди всех семей, Дом Блэксмитов был не столь успешен в финансовом плане. Они держали пару разваливающихся фабрик на юге и жили на старой фамильной ферме. Но при этом в их роду регулярно появлялись легендарные охотники на монстров. Именно этим они снискали славу в волчьем сообществе. Вильмонты же, в свою очередь, отступили от призвания своего далёкого предка-кузнеца и выбрали более прибыльную стезю — фармацевтику. Именно эта семья изобрела множество лекарств от вирусных болезней людей и неплохо заработала на этом. Также лично Герольду принадлежит изобретение «подавителя» — уникального средства для омег, подавляющего их природные позывы. Его учёным удалось пустить его в производство всего пять лет назад, так же как и противозачаточные средства. Лютер Вильмонт получил лучшее образование, лучшие связи и богатство. Роберт Блэксмит же воспитывался на ферме и охотничьих тропах. Лютера не особо волновало классовое неравенство среди кланов. Но он не мог не признать, что именно они двое были словно разными полюсами одного мира. Казалось бы, между ними лежала пропасть. У них не было ничего общего. Кроме их лютой ненависти друг к другу. Роберт отсутствовал шесть лет. Последняя их встреча произошла, когда Лютеру было пятнадцать, а Роберту едва исполнилось шестнадцать. Лютер не вспоминал о нём все эти годы и даже был рад его отсутствию. Никто больше не караулил его в кустах в попытках напасть исподтишка, никто не провоцировал на драки, никто не засыпал его дурацкими дешёвыми шутками и подколами. Лютер мог жить свою и без того непростую жизнь в относительном спокойствии, не опасаясь услышать за спиной… — Люси! Я дома! — донёсся хриплый, самоуверенный голос из глубины зала. Лютер вздрогнул, как от удара, и чуть не выронил бокал. Этот голос больше не напоминал юношу с ломкой связок. Теперь это был грубый голос мужчины. Но Лютер всё равно узнал его. В этот миг его «спокойная жизнь» подошла к концу. — Меня зовут Лютер, псина ты немытая! — процедил он сквозь зубы и сделал большой глоток вина, готовясь к неизбежной встрече. Роб пробирался сквозь толпу, сияя белозубой улыбкой, будто голливудская звезда в окружении навязчивых поклонников. Он шутил, раздавал рукопожатия, пил залпом из чужих бокалов. Толпа гудела вокруг него, как улей, приветствуя старого друга. — Слышал? — прошептал Дерек Пеймент, наследник Дома Кровавых Волков, возникший будто ниоткуда. Он встал по левую руку от Лютера и заговорил вполголоса: — Роб едва вернулся, а уже отличился. Говорят, без оружия завалил сотню упырей. — Сотню? — Лютер усмехнулся. — Блэксмиты снова радуют нас своими фантазиями. Для сотни нужно минимум два полных отряда. Тебе ли не знать? — заметил он. — А ещё шепчут, что он охотился с дикой стаей на севере, — всё больше входя в раж, продолжал Пеймент. — Те звери когтями рвут ночных тварей на куски. И приняли его как своего! Можешь такое представить? Лютер скрыл недовольство за бокалом вина. Дерек всё продолжал засыпать его свежими слухами, да с таким удовольствием, что Лютер невольно признал: кличка «Радио» как никогда шла этому рыжему сборнику сплетен и домыслов. Любой вервольф понимал, что дикари скорее вырвут чужаку сердце, чем подпустят его к своей стае. Это были такие же вервольфы, как и они сами, но давно покинувшие цивилизованный мир. Они жили в глухих лесах далеко отсюда и предпочитали носить шкуры и охотиться на монстров когтями и клыками, как их далёкие предки. Дикое племя признавало только власть Всеведущих Ведьм, не подпуская к себе «неверных своей природе» предателей. Но сплетня была настолько горячей, что Радио вещало без остановки, в красках расписывая каждую деталь, будто лично видел всё своими глазами. От его навязчивости Лютер начинал закипать, и, когда тот сделал паузу, не преминул воспользоваться шансом. — Забавно. Ты рассказываешь небылицы с таким азартом, будто мне есть до них дело. А я всего-то жду того момента, когда этот длинный язык сам завяжется бантом. Вот будет зрелище! — ... Дерек онемел от неожиданного удара по самолюбию и сконфуженно попытался выдавить из себя улыбку. Затем Радио, едва завидев более заинтересованные уши, трусливо ретировалось, продолжая свой эфир уже другому бедолаге. Нервная полуулыбка не сходила с губ Вильмонта. Он чувствовал: скоро начнётся их привычная «дружеская» перепалка. И она началась. Роберт прорвался сквозь толпу и выскочил прямо у него перед носом с распахнутыми руками и явным желанием обнять. — Люси! Шесть лет прошло! Ты ждал меня? Лютер открыл было рот, готовый выдать заготовленную едкую реплику наглецу, но слова вдруг застряли в горле. Он неожиданно для себя понял, что перед ним стоял уже не тот долговязый подросток с вечно разбитой мордой и нечёсаными волосами. Нет. Этот Блэксмит был высоким, статным, обросшим мускулами. Его тёмные волосы почти касались плеч, но уже не напоминали свалявшуюся шерсть, как в юности. Теперь они лоснились и едва завивались на концах, словно грива породистого скакуна. Тот юнец, которого он помнил много лет назад, теперь превратился в красивого мужчину с высокими скулами, волевым подбородком с едва заметной ямочкой и небрежной щетиной. А глаза — тёмные, как два чёрных агата, в которых читались острый ум и едва уловимая ирония, — смотрели внимательно, с прищуром, почти пугающе, если бы не улыбка. Чёртова улыбка. Маленькие игривые клыки придавали ему сходство с хитрым лисом, уже приметившим жертву. — Что с лицом, Люси? Тебе будто хрен молнией прищемило! — ядовито улыбнулся Роберт. Лютер вдруг, к своему ужасу, почувствовал, как омега внутри него, спавшая столько лет блаженным сном, медленно приподнялась, сладко потянулась, а затем жадно впилась голодным, полным вожделения взглядом в альфу, словно тот был горячим аппетитным пирогом, неосторожно оставленным на столе. Будоражащий, плотный запах Роберта проникал в лёгкие, притуплял волю. Соблазнительные, похотливые желания начали прорываться наружу. Пальцы, нервно перебиравшие таблетки в кармане, стали влажными, когда взгляд падал на раздутые мышцы груди альфы. — Ещё бы столько же не видел, — с трудом проговорил Лютер, стараясь держаться, не поддаваться манящему запаху. — Да брось, дружище! — Роберт подался ближе, не замечая его растерянности. И почему-то вёл себя дружелюбнее, чем когда-либо прежде, игнорируя враждебный настрой своего оппонента. — Признайся, скучал? Хотя бы чуть-чуть? — Поразительная наивность — думать, будто по тебе и вправду скучали, а не улыбаются из вежливости, пока пытаются вспомнить твоё имя. Так зачем явился? — грубо поинтересовался тот. — За выпивкой. За мясом. За весельем. Разве мог я такое пропустить? Остальное Роберт пропустил мимо ушей. Его улыбка стала ещё шире. Клыки блеснули ярче. Обычно клыки вервольфов прятались в дёснах и выдвигались лишь при сильном всплеске эмоций — будь то злость, голод или возбуждение. Но казалось, у Роберта они вовсе больше не убирались, что придавало ему более дикий вид, чем у его сородичей. Лютер ещё в детстве подметил, как они проклюнулись, и дразнил его помойной дворнягой — не ровней настоящим вервольфам. Лютер поспешно отвернулся, стараясь не смотреть на его шею — манящую, блестящую от пота из-под ворота расстёгнутой рубашки. «Я что, смущён? Не так ли ведут себя типичные омеги при виде альфы?» Лютер быстро осознал свою оплошность и схватил новый бокал вина со столика напротив. Врезав смачный пинок под зад своей внутренней омежке, он собрался и повернулся, лицом к лицу встречаясь со старым врагом. — Странно, — наигранно холодно заметил Лютер. — Я думал, там, где ты обычно ошиваешься, тоже кормят бесплатно и не нужно тащиться в такую даль. Ночлежки, столовые для бездомных, мусорные баки, в конце концов. Вы же, Блэксмиты, непривередливые. Любите хватать чужие объедки! Роберт уловил намёк, покачал головой и улыбнулся с дружелюбностью акулы. — Я бы ухватился за свежее мясцо, но на тебе уж слишком чистый костюм для грязной драки, — хищно оскалился он. Глаза сверкнули нездоровым блеском. От этого у Лютера снова всё приятно сжалось внутри. Обругав себя за проявление этой странной слабости, он вновь пошёл в атаку. — На собрании запрещено махать кулаками. И тебе это хорошо известно, — напомнил он строго, а затем продолжил: — Но зато ты можешь продолжать махать своим языком. Твоё мифотворчество всех нас позабавит. Может, к концу вечера окажется, что убитых упырей был миллион. А то и все два! — А-а-а! — осенило того. — Ты про гнездо? Ну да, то ещё местечко. Упыри пёрли на нас, как школьницы на Бибера! Я уж в какой-то момент подумал, что от меня одни тапки останутся! — Бедняжка, забыл пушку под подушкой? — высокомерно вскинул бровь Лютер. — У меня оружие всегда при себе! — Роб показал ладони с длинными скрюченными пальцами. — Эти лапы! — Ха. Я скорее поверю, что упырей убила твоя вонь! — Ох, как мило. А ты всё ещё помнишь мой запах! — А ты до сих пор не научился пользоваться мылом! — хлестнул Лютер, чувствуя, как омега внутри снова скребётся когтями, требуя сорвать с Роба рубашку и прильнуть к этой мощной груди, будто распутная девка. И плевать на их перекидывание колкостями. Омегу, казалось, вовсе не волновало наличие кругом множества глаз и риск быть убитой на месте за подобные выходки. Этой дешевке было плевать. Но не Лютеру. Чувствуя, как сердце разгоняется в груди, он отчаянно сражался с инстинктами, не давая им покорить себя. Роб вдруг рассмеялся. Его смех был низким, откровенно вызывающим и, как показалось Лютеру, с оттенком чего-то пошлого. То, как этот красавец пожирал его взглядом, как нависал над ним, словно коршун, будоражило его и одновременно пугало. Этот тип явно издевался над ним. Впрочем, как и всегда. Он попытался отойти подальше, но… — Люси, Люси… — протянул Роб, сжимая его локоть своими стальными пальцами, не давая сдвинуться с места. — Лаешь, но не кусаешь. — Пошёл ты! — рявкнул Лютер, теряя контроль. — Ну же, пай-мальчик! Сыграем в нашу старую добрую игру? — мурлыкнул Роб, подтягивая его ближе и склоняясь ниже, точно орёл над кроликом. — Или струсил? Чувствуя, как рука немеет в этой стальной хватке, а по телу разливается сладкая дрожь, Лютер ощутил прилив дурманящего удовольствия с ядовитым привкусом страха. В последний момент он сумел обратить жажду омеги в гнев альфы и с силой отпихнул Роберта от себя. — Знай своё место, ты, жалкая псина! — громко выругался он. Но Роберту, казалось, это даже понравилось. Он обожал дразнить аристократа Вильмонта. — Полегче, принцесса! Испортишь маникюр! В глазах Роба играла издёвка, в глазах Лютера — бешеное желание ударить и… что-то иное. Слишком опасное. Слишком откровенное, затмеваемое ярким жёлтым светом разгорающегося инстинкта волка. Соперники встали друг напротив друга в боевых стойках. Обнажились клыки, когти выдвинулись из пальцев чёрными наконечниками стрел. Вервольфы готовились к бою. И зал притих, наблюдая за ними. Смех, звон бокалов, шёпот — всё стихло. Десятки глаз уставились на них двоих, на двух волков, готовых перегрызть друг другу глотку. Лютер вдруг заметил эту неестественную тишину и огляделся. Зал из тёплого и шумного стал вдруг тёмным, мрачным, холодным. Словно сама ночь опустилась на плечи присутствующих. Он моргнул и увидел: все взгляды гостей медленно обращались в другую часть зала. И там, на возвышении, на трёх тёмных тронах сидели Они. Три ведьмы. В какой момент они появились? Никто не видел. Они словно сгустились из этой тьмы, будто призраки. Первая — маленькая девочка с лицом куклы и глазами, полными древних знаний. Вторая — женщина в расцвете лет, прекрасная и статная, с глазами-зеркалами. Третья — дряхлая старуха, в чьих мутных зрачках плясали огоньки свечей. Все трое смотрели на них. Их взгляд был тяжёлым, ледяным и осуждающим. Липкий страх сковал конечности Лютера, не давая пошевелиться. Даже Роб, обычно развязный и наглый, стушевался: его густые брови сошлись на переносице, а голова невольно чуть опустилась в приветственном жесте. Несколько долгих мгновений царила гнетущая тишина. А потом старуха запрокинула голову и разразилась хриплым, сумасшедшим смехом. Он раскатился по залу, и мурашки побежали по коже присутствующих. Вервольфы стыдливо убрали когти, спрятали клыки. Девочка и женщина перевели взгляд на старшую сестру. Их лица оставались спокойными, но глаза — настороженными, непонимающими. Старуха смеялась всё громче, пока не закашлялась и не стихла. После этого, как по знаку, все три ведьмы вновь уставились на смутьянов. Женщина, та, что видела настоящее, чуть наклонила голову. Её голос прозвучал мягко, но за ним чувствовалась железная воля: — Подойдите. Сердце Лютера будто сжали в ледяных тисках. Взгляд ведьмы пронзал его острой иглой. Он заставил себя выпрямиться, хотя внутри дрожащая от страха омега скулила, требуя бежать. Отец ведь предупреждал его не показываться на глаза ведьмам. От них добра не жди. Роб натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть собственное смятение, и в его улыбке впервые появилось что-то неуверенное. Двое мужчин шагнули вперёд. Толпа расступилась перед ними, как вода перед лодкой. В воздухе повисло напряжение. Подойдя к тронам, они, как полагалось, опустились на одно колено. Лютер склонил голову, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. Роб же попытался было разглядеть лицо женщины-ведьмы, но пристыженный взгляд сам предательски упал вниз. Оба замерли, ожидая. За спиной послышались первые недовольные шепотки. Вервольфы возмущались поведением молодых альф, что так нагло посмели вести себя перед Всеведущими. — Тишина! — голос женщины-ведьмы разрезал воздух, как хлыст. Он не был громким, в нём звучало могущество, от которого у любого вервольфа подгибались ноги. — Двое взрослых волков, наследники великих домов… и ведут себя, как щенки на лужайке. Ведьма-женщина прищурилась и продолжила. Её слова веяли холодом: — Вы готовы вцепиться друг другу в глотку прямо под нашими взглядами. Вы жаждете драки — здесь, где даже мысль о крови есть оскорбление. Не думайте, что мы слепы. Мы видим всё. Везде. Повсюду. Каждый ваш шаг. Не забывайте этого. Не позорьте свои дома. Роб дёрнулся, будто хотел что-то сказать в ответ, но замер, когда маленькая ведьма-девочка подняла голову. Её огромные глаза — слишком взрослые для детского лица — уставились сначала на него, а потом намертво вперились в Лютера. Из глубины его души на поверхность поднималось что-то забытое. А затем перед глазами заплясал калейдоскоп картин его прошлого. Смазанные, пёстрые образы, окрашенные горем, печалью, стыдом и ужасом, пронеслись за долю секунды. Большинство из них он даже не успел разобрать — они лишь оставили после себя горький привкус. Горло сжалось, дыхание стало рваным. В глазах защипало, и едва уловимые слёзы проступили в уголках. Слёзы? Сейчас? Здесь?! Глаза девочки, смотрящей на него, тоже увлажнились, заблестели россыпью звёзд. Магия. Сила ведьмы прошлого. Ей хватило лишь одного взгляда, чтобы увидеть весь его недолгий путь в одно мгновение. Слёзы покатились по её пухлым щёчкам. Но почему же тогда этот ребёнок плачет? Неужели она плачет по нему? Его жизнь настолько жалка? Ведьма-женщина заметила это. Её взгляд скользнул с Лютера на девочку, потом снова вернулся. Будто осознав что-то несказанное, её холодное лицо на миг подёрнулось печалью, затем снова мертвенно побледнело. Приняв решение, она тихо, но твёрдо произнесла: — Вы раскаиваетесь? — Да, владычица Всеведущая! — хором и искренне ответили провинившиеся. — Поднимитесь. И вернитесь к остальным. Вы не наказаны. Молодость — лишь миг. Пылает и тлеет. Вашей вины тут нет. Держите в узде свои порывы. — Да, владычица Всеведущая! — снова ответили они, затем подчинились, поднялись с колен и, стараясь не встречаться взглядом, сделали шаг назад. Толпа по-прежнему молчала — мёртво, напряжённо, будто весь зал превратился в склеп. Но после слов ведьмы взгляды вервольфов потеплели. Виновников только что помиловали. «Ещё дети», — решили Всеведущие. А значит, они, простые вервольфы, не имеют права их наказывать. Это означало бы, что они считают себя выше Верховных. С краю, держа бокал, за ними наблюдал Герольд Вильмонт. Его лицо оставалось отстранённым, а в глазах вспыхивал целый спектр чувств — от стыда и ярости до чего-то почти… отчаянного. Стекло бокала скрипело под его пальцами. Когда мужчины возвращались в толпу, их настиг скрипучий, словно из гроба, голос старухи-ведьмы: — Глупцы… глупцы… Ахахаха! Слепцы… слепцы… Её смех покатился по залу, как костяные кубики, и заставил ликанов втянуть головы в плечи. Никто не понял её слов. Лишь старуха знала их истинный смысл. А им он станет известен гораздо позже. Началась церемония. Главы кланов один за другим подходили к тронам. Каждый — с даром в руках. Это были сокровища, привезённые со всего света: чёрные жемчужины, добытые из пастей морских чудовищ; амулеты; редчайшие кости монстров; кровь древних зверей. Каждый глава склонялся на одно колено, возлагал дары к ногам ведьм и, не поднимая глаз, пятился назад, пока снова не скрывался в толпе. В зале не слышно было ни единого слова — только шорох шагов и гулкое биение чужих сердец. Герольд Вильмонт величественно прошагал к тронам Всеведущих и преподнёс им в дар золотые рога полубожественного быка Тура. Ведьмы, пресыщенные дорогими дарами, удостоили его лишь коротким кивком и сдержанными улыбками. Но толпа вервольфов, завидев такой редкий артефакт, вытянула шеи, пытаясь получше разглядеть то, что им и за тысячу поколений не представилось бы шанса увидеть. Вервольфы с немой завистью провожали взглядами Герольда. Впрочем, ничего нового для главы клана. Он давно привык к их зависти, тихой ненависти и заискивающему послушанию. Когда последний дар был возложен, перед ведьмами выставили длинный стол, покрытый бархатом. На нём — блюда и вино, приготовленные лучшими мастерами. Золотые кубки сверкали, пар от горячих блюд вился в воздухе. Началось представление. Молодое поколение — дети-вервольфы — вышло в круг. Девочки и мальчики танцевали под древние песни, их голоса сливались в хвалебные оды. Они славили ведьм, их власть и вечное могущество. Маленькие тела двигались в ритме, подсказанном самой кровью, и в каждом движении поблёскивала их истинная звериная натура. Три ведьмы сидели на своих местах, молчаливые и неподвижные, словно статуи богинь. Только их глаза горели, следя за каждым, кто дерзал поднять взгляд чуть выше, чем дозволено. Лютер и Роб стояли в толпе, стараясь не смотреть друг на друга. Но это было похоже на пытку: чем сильнее они отворачивались, тем острее ощущали чужое присутствие рядом. Лютер упрямо смотрел на танцующих детей, будто хотел пронзить их взглядом, но чувствовал на себе обжигающее, плохо скрываемое внимание Роба. «Почему он смотрит так?» — от этих мыслей сжималось сердце. В груди Лютера поднималась странная, тяжёлая волна — смесь стыда, страха и того, что он сам не решался назвать. Откуда появилась такая реакция на этого грязного пса? Никогда прежде он не ощущал ничего подобного. Он осторожно пересчитал таблетки в своём кармане. Всё правильно. Он принял ровно три штуки до прихода в зал. Прошло не больше получаса, а значит, их эффект будет длиться не меньше шести часов. Так что же произошло? Лютер невольно искал глазами отца, но тот был слишком далеко, чтобы сын мог его заметить. Ведьмы сидели на тронах и молча наслаждались представлением. Лишь старуха иногда хохотала, а девочка-ведьма всё ещё посматривала в сторону Лютера нежным, детским взглядом. Он не мог избавиться от мысли: «Она знает». Когда дары были возложены, блюда съедены, а песни детей затихли, ведьмы поднялись со своих мест. Толпа вервольфов, словно единое тело, склонила головы. Женщина-ведьма взмахнула рукой — и двери в конце зала распахнулись, впуская ночной холодный воздух. Все гости — главы кланов, их наследники, старейшины и воины — вышли во двор. Там уже полыхал костёр, выше человеческого роста. Его пламя гудело, искры взлетали в небо, где бледная половинка диска луны медленно затягивалась кровавой тенью. Ведьмы заняли свои места напротив огня. Их силуэты казались чёрными, и только глаза светились: девочка смотрела в прошлое, женщина — в настоящее, старуха — в грядущее. Начался обряд воздаяния. Вервольфы вносили связанных пленников — упырей, иссохших и злых, водных тварей, выловленных из рек и болот, и вендиго из далёких горных хребтов. Их бросали в пламя живьём, одного за другим. Жалобные вопли, пронзительные визги и хриплые стоны взвивались к небу и смешивались с песнями, которые затянули воины. Голоса вервольфов были хриплыми, низкими, барабаны отбивали быстрый, яростный ритм. Пламя разгоралось всё выше. Дым, густой и едкий, клубился в сторону луны. С каждым новым телом, брошенным в костёр, тень на полумесяце становилась темнее, краснее, словно само небесное тело жадно поглощало жертвенную кровь. Старуха, чьи белые глаза стали светиться ещё сильнее в этой тьме, начала говорить медленно, будто во сне: — Придёт один, чёрный, уйдёт с душой белой. Придёт с кровью. Придёт с болью. Очистит вас, немытых, заберёт забытых. Волки семерых разорвут. Семеро новых придут. Изменят законы луны, спасая род от вечной тьмы. Хоть никто не понимал истинного значения её слов, они упали на сердца, как камни. Предчувствие чего-то ужасного и неизбежного зародилось внутри каждого. Даже вино в бокалах показалось горьким, как яд. Это пророчество насторожило и вселило ужас. Ведь каждое слово старухи сбывалось всегда. Когда все твари были брошены, наступила вторая часть обряда. Старейшины кланов по знаку ведьм обнажили руки и ножами из кости рассекли кожу на ладонях. Кровь падала в чаши, и эту кровь бросали в костёр. Пламя взревело и стало алым. Ведьмы начали петь. Их голоса не были человеческими: один был высоким, как плач ребёнка, другой — густым, как гимн молодой женщины, третий — сухим, как шорох костей в могиле. Их пение обвивало весь двор, заставляя волков сгибаться в коленях. Полумесяц полностью окрасился в багровый цвет. Ведьма-девочка подняла руки к небу и прошептала: — Прошлое здесь. Женщина-ведьма протянула ладонь к огню и сказала: — Настоящее горит. И старуха, расхохотавшись своим безумным смехом, воскликнула: — Будущее сгорит вместе с вами! Костёр взвился ввысь так, что его пламя заслонило половину небес. На мгновение все волки закричали, завыли, упали на колени и ударили ладонями в землю. Земля задрожала, будто пробудилась. Пение длилось всю ночь. Кровь, огонь и пепел сплетались воедино. Когда первые лучи рассвета пронзили небо, луна побледнела, сбрасывая с себя тень. Обряд завершился. Пламя костра опало, оставив лишь угли и чёрный дым, тянущийся к небесам, как мост между миром людей и духами, что наблюдали сверху. Ведьмы развернулись и ушли обратно в зал. Никто не посмел заговорить, пока их силуэты не растворились в темноте.