Шелковые кандалы

Слухи расползались по студии быстрее лесного пожара, подпитываемые скукой, завистью и жаждой скандала. Все шептались. Из каждого угла, за каждой декорацией, в уборной, у кофемашины. Воздух был густым от сплетен. Уже все знали. Но никто не знал правды. Поэтому каждый сочинял свою версию, лепя её из обрывков вчерашнего скандала. «Ты слышала? Мамаша приезжала с битьём посуды! Потому что дочь шикарного жениха в тайне держит!» «Да ну, я слышал, она пришла требовать, чтобы он женился! Они уже давно тайно встречаются!» «Понятно теперь, почему он её к себе в гримёрку пересадил! Под благовидным предлогом! Чтобы глаз не спускать со своей пассии!» «Ну, логично. Сначала этот телохранитель, теперь сам Вандерлих. Девушка знает, как пробиться.» Каждая версия была уродливее предыдущей. В них Кейра была то жадной карьеристкой, то коварной соблазнительницей, то беспомощной игрушкой в руках звезды. Её профессиональная репутация, выстраданная тяжёлой работой, растворялась в этом ядовитом болоте. Это бесило. Бесило так, что сводило челюсти. Она пыталась бороться. Обращалась к самым болтливым ассистентам: «Это неправда! Вы что, с ума сошли?». Но чем яростнее она отнекивалась, тем шире становились глаза у собеседников и тем увереннее они кивали. «Ага, понятно. Скрывает. Значит, правда». Её отрицания были лишь маслом в огонь. Она превратилась в персонажа дешёвого сериала, и публика с упоением достраивала сюжет. И сквозь этот гул, эту всеобщую истерику, стояло одно ледяное, безразличное молчание. Шивон. Ему было плевать. Абсолютно. Он проходил по коридорам, как корабль сквозь рябь, не замечая шепчущихся волн. Он не подтверждал слухи, но и не отрицал. Ни единым словом, ни намёком. Это его нейтралитет стал самой громкой из возможных позиций. Вся съёмочная братия сделала вывод: если бы это была ложь, то он бы давно раздавил её одним презрительным взглядом. Раз молчит, то значит, правда. Значит, эти дикие фантазии хоть как-то соответствуют его таинственной, недоступной реальности. И эта тишина сводила Кейру с ума больше любых сплетен. Она подловила его в редкую минуту, когда они были одни в гримёрке, между его выходом на площадку. — Не могли бы вы… — её голос звучал сдавленно, она пыталась втиснуть в него всю свою ярость и выдать за вежливую просьбу, — сказать им, что это неправда? Просто… опровергнуть. Она смотрела на него, надеясь увидеть хотя бы искру понимания, что её карьера, её имя превращаются в грязь. Шивон, не отрываясь от просмотра отснятого материала на планшете, ответил мгновенно, без тени раздумий. — Нет. Одно слово. Отрезано. Как ножом. — Это всего лишь слухи, — продолжил он, наконец подняв на неё взгляд. В его чёрных глазах не было ни раздражения, ни сочувствия. Один лишь холод. — Я не стану тратить на них своё время и внимание. Это ниже моего достоинства. Шивон медленно, с театральной неспешностью, встал из кресла, движение было плавным, как у крупной кошки и сделал шаг в её сторону. Потом ещё один. Сокращая расстояние в маленькой гримёрке до интимно-опасного. — И ты не обращай на них внимание, — произнёс он, и в его голосе внезапно прозвучала искусственная, липкая теплота, которую он использовал с её матерью. Теперь мужчина стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и запах дорогого одеколона. — Хотя… — он сделал паузу, и уголки его губ дрогнули в слабой, задумчивой улыбке. — Мне кажется, твоя мама была бы… счастлива, узнай она о них. Слова повисли в воздухе, ядовитые и точные. У Кейры похолодела душа. Перед её внутренним взором всплыл образ Шерри: сияющей, ликующей, раздающей всем знакомым «то самое фото» и взахлёб рассказывающей о своей «удачливой дочери, которая покорила самого Вандерлиха». Это был кошмар. Чистейший, беспросветный ад. «Нет. Нет. Ни за что. Этого не должно случиться», — застряло у неё в горле ледяным комом. И в этот миг она поняла. Поняла всё. Ему не всё равно. Ему нравится. Эта улыбка, этот намёк, они были не случайны. Он молчал не из-за безразличия. Он наслаждался зрелищем. Наблюдал, как она мечется, как пытается тушить пожар, который он сам же и разжёг. Его бездействие было самым изощрённым действием. Он дал сплетням жизнь, просто не раздавив их в зародыше. И теперь смотрел, как они пожирают её репутацию. Кейра чувствовала, как трещит по швам всё, что она строила годами. Сначала все шушукались о странной близости с телохранителем. Теперь же все говорили о громкой, порочной связи со звездой. В глазах коллег она превращалась в беспринципную сердцеедку, готовую на всё ради денег и статуса. «Сперва Итана приручила, теперь самого Вандерлиха подцепила» — такой шепот она уже ловила. «Да лучше бы они считали меня неблагодарной дочерью! — ярость, горячая и беспомощная, закипала в ней, грозя выплеснуться наружу. — Это хотя бы было правдой! Моим выбором!» Она смотрела на его спокойное, прекрасное, самодовольное лицо. «Зачем он только вмешался?!» Если бы он просто прошёл мимо вчера, то был бы просто скандал, позор, но была бы правда. А сейчас… сейчас он создал эту дымовую завесу из сплетен, в которой она задыхалась. Шивон не решил её проблему, а подменил одну проблему на другую, гораздо более страшную и неконтролируемую. «Все вокруг видят, что ты принадлежишь мне.» — Шивон смотрел на нее, в его глазах читалось, что он доволен. — «Это настолько очевидно даже для таких олухов. Почему она хочет, чтобы я отрицал это?» Мысль крутилась в голове, натыкаясь на глухую, раздражающую стену непонимания. Он искренне не мог разобраться в её логике. Ведь он был так щедр. Не просто обменялся парой фраз с фанаткой, а соизволил потратить секунды своего драгоценного времени, чтобы сделать фотографию для той вульгарной, жадной до чужой славы женщины, что породила её. Позволил сфотографироваться! Он даровал её матери клочок своего сияния, и этого должно было хватить, чтобы ослепить на всю жизнь. Это был жест божества, снизошедшего до смертной. А она? Вместо благоговейной благодарности, вместо того чтобы распластаться в признательности, словно полностью игнорировала его жест и отстранилась. Словно он протянул ей не дар, а раскалённый уголёк. Эта холодность, эта дистанция, которую она выстраивала, жгла его сильнее любой открытой ненависти. Девушке вдруг стало нечем дышать. Воздух в гримерке был пропитан сладким удушьем от его одеколона и довольного лица, от которого хотелось вырвать собственные лёгкие. Ещё секунда и она задохнётся. Не думая, на автомате она кивнула, выпалила что-то вроде «спасибо» и выскочила в коридор, жадно глотая прохладный воздух. Пальцы её непроизвольно сжались в кулаки. «Сперва этот проклятый стол, потом мама… а теперь эти дурацкие слухи… Как же бесит!» Горькая волна возмущения подкатила к горлу. Ей хотелось кричать. Или разбить что-нибудь. Вместо этого она просто стояла, прислонившись лбом к холодной бетонной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Дверь в гримерку закрылась. Шивон ценил тишину, но сегодня она обрушилась на него звоном. Мужчина медленно опустился в своё кресло, в свой звездный трон, и уставился на своё отражение. Пазл не складывался. «Чего еще ей надо?» Он оказывал ей знаки внимания. Заботился о ее комфорте, даровав шанс всегда быть рядом с ним, о ее времени, когда помог спровадить ту женщину. Позволил людям ставить ее на одну с ним ступень. Так чего же еще надо-то? И тут неожиданно к нему пришло озарение. Лицо его преобразилось улыбкой. Мышцы послушно выстроились и появился лёгкий изгиб губ, чуть приподнятые брови. Это было не счастьем. А чем-то более сложным и удовлетворительным. Словно он нашел ответ к сложной задаче. «Ну конечно», — мысль пронеслась ясной, как лезвие. — «Наверняка ей просто неловко. Неловко просить. Она из тех, кто боится показаться навязчивой, кто ждёт позволения. Она скромна. Да. Именно так.» Удовлетворение разлилось по жилам тёплым, уверенным потоком. Он нашёл подход. Нужно не ждать, а давать. Дарить свою милость так щедро и очевидно, что у неё не останется выбора, кроме как принять её с должным благоговением. Это было так просто и так логично, что мужчина не сомневался в эффективности своих действий. Девушка отошла чуть подальше от той самой двери, за которой сидел её частый кошмар наяву, и стояла в пяти метрах. Весь мир казался ей враждебным и нелепым. Сплетни, мать с её восторженным визгом, этот… этот жест «с барского плеча», который был хуже любой придирки. Он напоминал ей, что в его глазах она была не человеком, а всего лишь предметом его интерьера. — Что такое? Неужели наша сердцеедка уже успела разбить сердце господину две минуты? Голос прозвучал тихо, с той самой, знакомой, интонацией, в которой смешивались ирония и искренняя тревога. Итан стоял у стены, в своей привычной, слегка небрежной позе, его руки были в карманах брюк. Но его глаза были пристально устремлены на неё, считывая каждую морщинку напряжения на её лице. — Вот только ты не начинай! — вырвалось у неё, резко, срываясь. Злость, копившаяся весь день, нашла хоть какой-то выход, безопасное направление. На того, кто сможет его принять и не сломается. От неё так и веяло этим сгустком ярости: на ситуацию, на мать, на Шивона, на весь этот абсурдный цирк, в котором она жила. Он не смутился, лишь слегка отклонил голову, принимая удар. Его собственная лёгкая улыбка не погасла, но в глазах появилась тень. — Хорошо-хорошо, я молчу. Я так понимаю, он отказался комментировать это? — Он кивнул в сторону гримёрки. Кейра бросила на него взгляд полный злобы и отчаяния, полный такого немого крика, что слова были излишни. В её карих глазах читалось всё: и стыд, и унижение, и беспомощная ярость. Он не просто отказался, а получал удовольствие от ситуации, что было в тысячу раз хуже. Итан вздохнул, и его шутливый тон сменился на деловой. — Хочешь, я сделаю публичное объявление? Что мы вместе. Чтобы эти слухи раз и навсегда прекратились. Предложение было неожиданным и оглушительным, отчего повисло в воздухе. Кейра аж подпрыгнула внутренне. Её глаза расширились, на миг в них вспыхнула надежда. Ей протянули руку помощи. Крепкую, тёплую, настоящую. И ей нужно было лишь протянуть свою руку в ответ. Лёгкий, предательский румянец выступил на скулах. Это было так заманчиво выйти из тени, найти укрытие за его широкой спиной, сказать этому миру и Шивону: «Я не одна. Я занята. Я — его». Но почти сразу же, как тёплая волна, накатил ледяной прилив страха. Она видела, как Шивон смотрит на Итана. Этот взгляд полный призрения, ищущий повода, чтобы избавиться от этого наемника. Шивон смотрел на него так, как будто разглядывал насекомое, которое вот-вот раздавит. «Он уволит его. Первым же приказом. Или сделает так, что Итан уйдёт сам. И я останусь здесь одна. Совсем одна. С ним.» Мысль об этой перспективе была настолько чудовищной, что надежда в её глазах погасла, сменившись тяжёлой, усталой грустью. Она отвела взгляд, снова уставившись в пол. — Нет, — выдохнула она, и голос её звучал надтреснуто. — Я… я сама придумаю что-нибудь. Она не посмотрела на него, но чувствовала, как изменилось его дыхание, как напряглись мышцы его плеч. Она только что оттолкнула единственную опору. И для неё, и для него этот отказ был маленькой, тихой катастрофой. Для Итана это была ещё одна порция грызущего бессилия. Он стоял так близко, мог защитить её от кого угодно, но был бессилен против этой тюрьмы из статуса, контрактов и больной психики их босса. Его рука, замершая в кармане, непроизвольно сжалась в кулак. Он видел, как её лицо стало печальным, замкнутым. Она не могла даже взять протянутую руку. И от этого внутри у него что-то остро и болезненно сжималось, оставляя после себя горький привкус ярости и щемящей нежности. «Она боится за меня.» И это знание было одновременно самым сладким и самым невыносимым. Ведь он был готов на все, чтобы защитить ее, даже если это стоило бы ему жизни. Но ему оставалось быть просто рядом. Это была его роль. Он видел, как её плечи сжались под невидимым грузом, как она отстранилась от его предложения, словно оно было обжигающе горячим. И от этого в его груди заныла знакомая, тупая боль от того, что он не мог просто взять и вышибить дверь в эту проклятую гримёрку. Молча, без лишних слов, он шагнул вперёд и обнял её за плечи, притягивая к себе. Его ладонь, широкая и тёплая, легла на её лопатку, чувствуя, как под тонкой тканью блузки дрожат напряжённые мышцы. — Хорошо, — его голос прозвучал прямо над её ухом, низко и спокойно, — я позволю тебе побыть какое-то время сердцеедкой. Только не увлекайся. В его словах была усталая шутка и попытка вернуть кусочек нормальности в этот искажённый мир. — Угу, — выдохнула Кейра. Она позволила плечам опуститься, голове найти опору на его груди, где стучало ровное, сильное сердце. На одно мгновение она закрыла глаза, вбирая в себя его запах. Здесь, в его руках, не было ни Шивона, ни сплетен. Была только тишина и тяжёлое, сладкое облегчение. «Если бы можно было остаться так навсегда…» — мелькнуло беглой, предательской мыслью. Но «навсегда» было роскошью, которую она не могла себе позволить. Тикали секунды, а за ними его график, ожидания, неминуемый гнев. С неохотой она сделала шаг назад. Её лицо снова стало профессиональным и собранным, но в уголках глаз ещё дрожала тень той краткой передышки. — Мне пора, — сказала она, не глядя ему в глаза, и развернулась, её каблуки застучали, унося её обратно в клетку. В гримёрке воздух оставался неподвижным как и перед ее уходом. Шивон сидел в своем кресле и смотрел куда-то вдаль, в дневное небо. Мужчина услышал её шаги, но не обернулся. — Подойди. Голос был спокойным и негромоким. Но в этой тихой команде не было места вопросу или пререканиям. Он наконец повернулся, и его лицо… оно было странно безмятежным. Уголки губ были чуть приподняты в отработанной, «доброй» улыбке, но глаза оставались холодными. Шивон смотрел на неё пристально, ожидая выполнение команды. — Да, вы что-то хотели? — её собственный голос прозвучал хрупко, она сделала шаг вперёд, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Принеси мне фотографии для автографов. Выбери те, что получше. Ты знаешь, какие мне нравятся. — Он сделал паузу, давая инструкции впитаться. — И кофе. Кейра не знала, что он задумал. Зачем ему фотографии и почему она вообще должна знать, что ему нравится? Но она знала. Вынуждена была знать… — Сейчас принесу, — откликнулась она, уже разворачиваясь к выходу, ощущая, как внутри что-то сжимается от облегчения. Уйти. Она могла просто уйти отсюда хоть на несколько минут. В коридоре она позволила себе замедлиться. Каждый шаг был маленькой победой, каждой секундой вне его поля зрения, где она дышала полной грудью. Девушка шла медленно, разглядывая трещинки в штукатурке, считая плитки на полу, делая вид, что обдумывает выбор «лучших» фотографий. Каморка стаффа пахла пылью, деревом и кофе. Узкое помещение было завалено коробками, тюбиками с краской и разномастным реквизитом. Парень за столом, узнав её, лишь покосился. Все знали, что она приносит приказы от самого Вандерлиха. — Привет, звезда жаждет видеть свой лик, — сказала Кейра, и в её голосе прозвучала непроизвольная, горькая ирония. Она сама уловила её и внутренне поморщилась. — Можете дать стопку фотографий? — Сейчас, — мужчина, не глядя, потянулся к ближайшей папке и достал стопку фотографий, на которых Шивон выглядел задумчивым и недоступным. — Нет, — поправила она, и от осознания, что она действительно знает, по спине пробежали мурашки. — Он хочет не эти. А те, где он похож на Аполлона. Новые. Стафф кивнул, роясь в другой стопке, и достал пачку снимков. На них Шивон был запечатлён в полумраке студии: классический профиль, взгляд, устремлённый вдаль, расстёгнутая белая рубашка, обнажающая идеальные линии ключиц и тени между мышцами пресса. Закатанные рукава обнажали предплечья с проступающими венами. Это был тщательно созданный образ томной, мощной чувственности. Шедевр самолюбования. — Держи. Возьми сразу и это, — стафф протянул ей чёрный перманентный маркер и дорогую перьевую ручку. Никто не знал, что именно потребуется божеству сегодня, но нужно было подготовиться ко всем вариантам. — Спасибо, — пробормотала Кейра, беря этот набор для демона капризов Закрывая дверь, её ухо уловило обрывки шепота, прорвавшиеся из глубины комнаты: — …Аполлон! Да она явно без ума от него. — Её можно понять, все девчонки без ума от Шивона. — Да, но здесь другая ситуация, ведь это первый раз, когда он себя ведёт так… странно по отношению к девушке. Она не стала слушать дальше. Слова были неприятные, и девушка просто зажмурилась на секунду, чувствуя, как жар стыда и злости приливает к щекам. ««Странно»! Они не знают, что это за «странность». Они видят романтическую комедию. А я живу в триллере…» Дорога к кофемашине была короткой, но каждая мысль в её голове в этот миг была окрашена ядовито-чёрным цветом. Аромат свежемолотых зёрен, обычно успокаивающий, сегодня казался слишком назойливым. Она приготовила его кофе и взяла чашку, чтобы вернуться назад. ««Все без ума от него…», «не удивительно, что и Кейра запала на Шивона…» Да как же вы мне все надели уже!» Она прокручивала в голове все эти слова пока горячая струйка пара от чашки касалась её лица, пока она ставила чашку на блюдце. Она смотрела на черную жидкость в чашке и ей до жути хотелось просто взять и плюнуть в эту кружку. Вложив этот плевок все свое возмущение. Мысль была настолько живой, что она почти почувствовала солоноватый вкус мести на собственном языке. Уголки её губ дрогнули в едва уловимой, мстительной гримасе. Но девушка сдержалась и не сделала этого. Она глубоко вздохнула, выпрямила плечи, выкидывая из головы это желание и повернувшись, пошла обратно с фотографиями Аполлона под мышкой и чашкой с кофе в руке. — Вот, — мужчина неторопливо взял из ее руки стопку снимков и перьевую ручку. Чернила должны были быть благородными, глубокими, как и сам жест. Размашистый, отработанный до автоматизма росчерк лег на глянце. — Для твоей мамы. «Ну же. Сейчас ты должна расплыться в улыбке. Задохнуться от благодарности. Видишь, какой я щедрый. Я помню о мелочах, которые для тебя важны. Твоё сердце сейчас должно биться, как у той истерички у входа. Но только для меня. Только из-за меня.» Уголки его губ дрогнули, натягиваясь в ту самую, отработанную для камер полуулыбку. Он был доволен собой. Сейчас мужчина не просто раздавал автографы, а совершал акт благодеяния. Шивон взял второй снимок «Аполлона» и повторил движение, чуть медленнее, давая чернилам впитаться. — А это, — его голос стал на полтона ниже, интимнее, — для тебя. Он протянул оба снимка, и в этот момент поднял взгляд, ожидая увидеть то, что видел тысячу раз на лицах поклонниц: блеск в глазах, румянец, дрожащие пальцы. И обломался. Лицо Кейры было холодным, оно выражало скорее недоумение. Не было никого восторга, смущения или радости. Её брови слегка сдвинулись, создавая легкую вертикальную складку между ними. Взгляд скользнул по фотографиям, будто по неоплаченному счету, и упёрся куда-то в пространство за его плечом. Губы, которые он уже мысленно видел растянувшимися в благодарной улыбке, были плотно сжаты в тонкую, бледную нить. Вся её поза кричала не «ах!», а «зачем?». «Понимаю. Ты в шоке. Ты не ожидала, что я, Шивон Вандерлих, снизойду до такого личного жеста. Для других мой автограф — святыня, выстраданная в многочасовых очередях. Для тебя же — дар, сброшенный с моих божественных высот прямо в твои простые руки. Твой ступор… он даже мил. Ты не знаешь, как реагировать на такую щедрость.» Теплое удовлетворение разлилось по его жилам. Он неправильно истолковал её тишину, приняв шок от абсурда за благоговейный трепет. Его улыбка стала чуть увереннее, чуть властнее. Мужчина опустил глаза к её руке, которая бессильно висела вдоль тела. Её рука была тёплой, когда его пальцы обхватили её запястье, чтобы вложить фотографии, Кейра едва сдержала вздрагивание. Мурашки, острые и противные, побежали от точки касания вверх, к локтю, к шее. Его прикосновение было нежным, но в нём не было тепла. — Не смущайся, — прошептал Шивон, все еще испытывая гордость за свой поступок. — Это пустяки. «Пустяки. Которые сметут любые твои проблемы. Запомни этот момент.» Кейра взяла проклятые фотографии. Автограф, чёрный и размашистый, казался ей очередным издевательством. Он был печатью его внимания, от которой теперь не отмыться. От этого комок жгучей, беспомощной ярости подкатил к горлу. — Спасибо, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. Голос прозвучал плоско, безжизненно, как заученная фраза из плохой пьесы. Она развернулась и почти бегом, скрывая дрожь в ногах, ушла к своему столу и швырнула фотографии на столешницу, где и тут же, с каким-то остервенением, накрыла их самой толстой, самой невзрачной папкой. Просто спрятала. Закопала. Чтобы никогда больше не видеть. «Издевается. Совсем из ума выжил. Развёл этот цирк со сплетнями, довёл меня до белого каления, а теперь… «для твоей мамы»? Как будто это автограф решит что-то! Как будто это не он корень всех проблем! Лучше бы вышел и, одним словом, разогнал эту стаю идиотов! Но нет, ему же нравится, он наслаждается этим!» В груди всё клокотало. Девушка чувствовала, как её щёки горят от бессильной злости. Она взяла ручку и сжала её со всей силы, словно это могло помочь унять эмоции. — Ты всегда можешь обращаться ко мне, если что-то понадобится, — продолжил свой спектакль Шивон даже не обернувшись на нее со своего пьедестала. Его голос был бархатным, полным обещаний всесильного покровителя. «Что нужно? Мне нужно, чтобы ты исчез. Чтобы твой голос, твой взгляд, твой запах перестали отравлять воздух. Чтобы ты испарился раз и навсегда.» Мысль быстро пронеслась в голове, но вслух она лишь сделала глубокий, почти неслышный вдох, заставив плечи расправиться. — Я учту, — произнесла она, и эти два слова прозвучали как холодное, формальное закрытие темы. Точка. Больше ни слова. «Идеально. Она потрясена до глубины души. Так глубоко, что даже слов не может подобрать. Она поняла, что я источник всех благ. Я решение всех её проблем. Теперь она будет смотреть только на меня и ждать только моей милости.» Он откинулся в кресле, удовлетворённо наблюдая, как она снова склонилась над бумагами. Шивон не видел, как её челюсть ритмично сжимается, как она глотает комок горькой ярости. Он видел только то, что хотел: покорную, благодарную фигуру в отведённом ей углу. Он даже не подозревал, что главной её проблемой, единственной и всепоглощающей, был он сам. И не догадывался, что этот «подарок» не открывал дорогу к ее сердцу, что она не видела в этом его щедрости или заботы. Шивон был слеп к истинным чувствам Кейры. Прошло несколько дней, и ничего не изменилось. Слухи гудели, как навязчивый шум в ушах, работа кипела по накатанному графику, но всё это было фоном, чем-то незначительным. Важным было лишь одно, маленькое, навязчивое оскорбление. Те автографы. Они всё ещё лежали на её столе, в том самом тёмном углу его владений. Аккуратно придавленные угрюмой папкой. Шивон видел их краешек, блестящий и презренный, каждый раз, когда его взгляд скользил мимо. Сначала он решил, что она просто в шоке от его щедрости. Подарок был так велик, что её разум отказывался его принять, и она просто спрятала его от страха и боялась даже прикоснуться. На второй день он придумал оправдание, что она закрутилась на работе, выполняя всего поручения и забыла. Это было простительно. Но сейчас, когда с того жеста прошла целая неделя, эта картина начала обретать новый, невыносимый смысл. Она специально оставляла их там. Кейра не забрала их домой, не вставила в рамку для матери, не спрятала в сумку как реликвию. Она использовала их как подставку под папку. Его дар, его росчерк, его внимание, всё это служило прокладкой между деревянной столешницей и скучными цифрами. Это было не просто пренебрежительное отношение к нему и его действиям. Это был тихий, демонстративный плевок в душу его жеста. «Это… не логично. Даже самая глупая девчонка понимает ценность таких вещей. Даже та, её мать, визжала как поросёнок. А она… Она что, не понимает? Или понимает, но намеренно игнорирует? Зачем? Чтобы сделать мне больно? Но я же… я был добр.» Шивон сидел в своём любимом кресле у камина в пентхаусе. Огромное пространство за панорамным стеклом тонуло в ночных огнях города, но он не видел их. Перед его внутренним взором стояла она. И он. Этот наёмник. И это было куда хуже автографов. Это было ежедневное предательство. Каждый день одна и та же картина. Она выходит из гримёрки, и её шаги, такие тяжёлые и осторожные рядом с ним, внезапно обретают лёгкость. Её плечи, сжатые в его присутствии, опускаются. И появляется он. Итан. И её лицо… её лицо преображалось. Уголки губ, которые для него были лишь бледной линией, тянулись вверх в настоящей, живой, чуть усталой улыбке. Не той, что он пытался копировать. В её глазах вспыхивал тот самый тёплый, золотисто-зелёный блеск, который он ни разу не смог вызвать. И они шли. Вместе. К остановке. А дальше была неизвестность. Как далеко он её провожает? До двери? А может, заходит? Что они делают там, в её маленькой, жалкой квартирке, пока он, Шивон Вандерлих, сидит здесь, в своём идеальном, стерильном величии? Кровь в его висках начинала стучать глухим, яростным ритмом. «Почему?» — вопрос бился о стены его черепа, как пойманная птица. — «ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УЛЫБАЕШЬСЯ ТАК МНЕ?» Он взял тяжелый хрустальный бокал с коньяком. Тот был холодным и обжигал холодом подушечки пальцев. Мужчина сделал глоток и напиток обжёг горло, но не смог растопить лёд в груди. «Я же старался. Стал… добрее. Я снизошёл. Я помог ей с тем позорным спектаклем её матери… разве это не геройство? Я дал автографы! Разве это не знак величайшего расположения? Я… я обратил на неё внимание. Моё внимание!» Он перечислял свои «дары», как бухгалтер сверяет активы, и с ужасом видел дефицит. Она словно не замечала его инвестиций. Её глаза были слепы ко всему, что исходило от него. И тут, сквозь туман нарциссической ярости, пробилась другая, более холодная и страшная мысль. «А может… я для неё тоже просто «сын Вандерлихов»?» Он замер и бокал остановился на полпути ко рту. Это было невозможно. Те, кто видели в нём наследника, вели себя предсказуемо: лебезили, заискивали, пытались что-то урвать. Кейра не лебезила. Она… отстранялась, а строила стены… была другой. «Нет. Не может быть. Она… она должна видеть Шивона. Просто Шивона. Она же умная.» Он хотел в это верить. Отчаянно. Потому что альтернатива, в которой она действительно равнодушна к его сути, была невыносима. Это означало крах всей его вселенной, где он был центром. Логика его извращённого разума, ищущая хоть какое-то объяснение, нащупала соломинку. «Возможно… она просто не поняла. Жесты были слишком тонки. Слишком… возвышенны для её мира. Нужно проще. Нужно поговорить. Объяснить. На её языке. Тогда она поймёт масштаб дарованной ей чести… всё встанет на свои места.» Мужчина поставил бокал на столик из чёрного мрамора. В его чёрных, отражающих пламя камина глазах, плеснула решимость. Решимость учителя, который нашёл ошибку в мышлении любимого, но глуповатого ученика. Её нужно исправить. Лично. Наедине. Он откинулся на спинку кресла, его профиль вырисовывался на фоне ночного города, как профиль идола. План созревал. Нежный, объясняющий разговор. Там, где никто не помешает. Где она сможет, наконец, сосредоточиться на нём. На его словах. На его праве. И тогда она наконец поймёт. И тогда эти автографы, эта улыбка, направленная не туда, всё это станет просто досадным недоразумением, которое он, своим великодушием, готов простить. Шивон подготовился к этому дню как к главной роли в своей жизни. Волосы, уложены идеально, кожа, гладкая, без единой тени щетины. Идеальное полотно для выражения высоких чувств. Он продумал всё: отпустил Итана под благовидным предлогом, растворил персонал, оставив студию под розовеющим закатом пустынной и безмолвной. Это должен был быть вечер его откровения. Под багровеющее небо, льющееся в окно гримерки, вернулась Кейра и замерла на пороге. Кресло у зеркала было пустым. От этого ей показалось, что воздух стал легче. «Ушёл. Слава богу. Можно выдохнуть. Хоть пять минут тишины…» Она позволила плечам опуститься, сделав шаг внутрь, и в этот момент за её спиной мягко, но неумолимо щёлкнул замок. Звук был чётким и не добрым. Механический. Лёд пробежал по спине. Она медленно обернулась. Шивон стоял, прислонившись к двери, загораживая её собой. В его руках был шикарный, неестественно идеальный букет алых роз. Их бархатные головки были тяжелы от росы или, возможно, от брызг воды. Вероятно, он подготовил и их. Мужчина смотрел на неё, и в его глазах плескалось странное сочетание торжественности и лихорадочного ожидания. «Вот она. Тихо. Совсем одна. Теперь ты увидишь. Теперь ты поймёшь.» Мурашки, острые, как иглы, пронзили всё её тело. Холод, липкий и реальный, сковал живот. Она не видела его романтики. Для нее это была ловушка. Ведь он запер её. С собой. Наедине. — Кейра, — начал он, и его голос звучал мягко, нарочито бархатисто, как у актёра в любовной сцене. Она инстинктивно отшатнулась, сделав шаг назад. Ей всегда казалось, что в гримерки много места, сейчас же ей казалось, что его тут нет вовсе. «Почему она отходит? Неужели… стесняется? Волнуется?» — Я хотел… — он попытался сделать шаг навстречу, жестом протягивая букет, как скипетр, которым он готов был её благословить. Она отступила ещё. Её взгляд, широко открытый, с зрачками, расширившимися от адреналина, был прикован не к нему, не к цветам, а к двери. К щели под ней, к блестящей ручке. К выходу, который был так близок и так невозможен. «Сейчас я с тобой! Я весь здесь, для тебя! Почему ты смотришь туда?! Ты всё ещё ждёшь, что этот наёмник ворвётся и спасёт? Он не придёт. Я позаботился об этом. Ты — моя.» — Почему ты смотришь на дверь? — его голос потерял бархат, в нём зазвенела тонкая, опасная сталь. Рука с букетом опустилась. Идеальные розы бессильно поникли. — Что? — её шёпот был хриплым, дыхание перехватило. Мозг отказывался обрабатывать абсурдность вопроса. — Ты ждёшь его? — слова вышли сквозь стиснутые зубы, шипящие, как змеи. Он резко отвернулся, уставившись в потолок, пытаясь вдохнуть, собрать в кулак расползающееся спокойствие. «Нет. Нельзя дать гневу всё испортить. Я должен объяснить. Она должна понять.» — Почему? — он обернулся обратно, и его шаг вперёд был уже не робким, а властным. Она отпрянула, и её поясница больно упёрлась в острый край стола. В тот самый стол. Проклятый символ его «заботы». Ее пронзил страх ведь отступать больше некуда. Шивон сделал последний шаг, сократив дистанцию до нуля. Его парфюм теперь бил в нос удушающей волной. — ПОЧЕМУ?! — он рванулся вперёд, наклонившись так близко, что она почувствовала тепло его кожи. Его глаза, чёрные и горящие, впивались в её, выискивая, выскребая оттуда хоть искру, хоть отблеск того, что он видел у неё для Итана. «Где оно? Где это тепло? Отдай его мне!» — Чем он лучше?! Он швырнул букет в сторону. Розы с глухим стуком ударились о стену, рассыпавшись лепестками, похожими на капли крови на полу. Кейра вздрогнула всем телом, вжавшись в стол. — Улыбнись мне! — это был уже не вопрос, а приказ, полный яростной боли. Его пальцы впились ей в щёки, грубо, механически приподнимая уголки её губ. Больно. Унизительно. Это была не улыбка, а гримаса страха, искажённая его силой. — Ну же! — он тряхнул её за лицо, как марионетку, и отпустил. Её кожа горела от прикосновения. Он отпрянул, сделал несколько резких, нервных шагов по комнате, сжимая и разжимая кулаки. «Всё не так! Всё не то! Она портит всё!» Он развернулся к ней снова, и в его позе не осталось ничего от приготовленного джентльмена. Теперь это был хищник, раненый в самое своё больное место. В свое самолюбие. — НИКОГДА! — его голос сорвался на низкий, хриплый рёв, от которого задрожали стекла в зеркалах. — Никогда не смей улыбаться ему! Ты слышишь?! Он был вне себя. Кейра замерла, как кролик перед удавом. Каждая клетка тела кричала «беги», но ноги были ватными. «Нужно успокоить его. Переждать бурю. И выйти живой.» — Чем он лучше? — он повторил вопрос, но теперь голос его был тише, надтреснут, в нём сквозила неподдельная, детская обида. — Я ведь лучше… «Давай. Говори то, что он хочет услышать. Иди на жертву. Спаси себя.» — Да, — её собственный голос прозвучал удивительно ровно, плоским эхом. — Конечно, это я… недостаточно хороша. Чтобы заслужить внимание такого великого человека. Я о таком и мечтать не смею. «Молись, чтобы купился. Молись, чтобы этих слов хватило на пропуск к двери.» На его лице что-то дрогнуло. Гнев не исчез, но поверх него, как масляная плёнка, растеклось удовлетворённое понимание. Её слова попали точно в цель его нарциссизма. — Да, — Шивон выдохнул, и его осанка снова начала выпрямляться, возвращая величие. — Ты действительно из другого мира. Он снова приблизился. Медленно, неотвратимо. Она вжалась в стол так, что дерево впилось в поясницу сильнее. — Но я сам решаю, — произнёс мужчина, и каждый слог падал, как камень, в ледяную тишину, — кто достоин моего внимания. Его лицо было безупречно серьёзным. В нём не было ни страсти, ни даже злости в этот миг. Была непоколебимая уверенность бога, объявляющего свою волю. И от этих слов, от этого взгляда, Кейре стало физически холодно. Холоднее, чем от страха. Это был холод приговора, без эмоций, без надежды на апелляцию. Он не угрожал. Он констатировал новый, ужасающий закон её вселенной. Шивон сказал это, и его рука поднялась. С медленной, театральной неотвратимостью, как занавес в последнем акте. Его пальцы коснулись её шеи. Она замерла. Дыхание перехватило. Касание было легким, почти невесомым, но оно жгло. «Вот. Видишь? Моё прикосновение — это милость.» Его пальцы скользнули вниз, по напряженной линии ключицы, к хрупкой косточке у основания шеи, и дальше к покатому плечу, задержавшись на тонкой бретельке топa, что выделялась под рубашкой. Движение было исследующим, оценивающим. — И ты более, чем достойна, — его голос стал густым, самоуверенным. Взгляд, до этого впивавшийся в её испуганные глаза, медленно сполз вниз. С лица на изгиб горла, на линию груди, на талию, затянутую в юбку. Он смотрел на нее как на объект, на который предъявил право собственности. — Моего внимания. Кейра осознала. Окончательно и бесповоротно. Осознала не только страх, но и физическую истину. «Он может сделать всё, что захочет. Сейчас. И никто. Никто не придёт.» Мысль ударила ее глухим, тошнотворным холодом в самой глубине живота. Спазм прошел по внутренностям. Кейра сглотнула, но комок в горле не исчез, а словно пророс колючками. Его пальцы, скользнув по талии, впились ей в бедро, и притянул её к себе, грубо устранив сантиметры, которые она пыталась выстроить. Её тело уперлось в его, и она почувствовала всю чужую, отталкивающую твердость его мускулатуры под тонкой тканью костюма. От его парфюма закружилась голова. — Пожалуйста, не надо, — её голос сорвался тонким, надтреснутым шёпотом. Это была не просьба человека к человеку. А мольба. Она надеялась на его благоразумие. На благоразумие отпрыска Вандерлихов. Какое безумие. В отчаянии, нащупывая хоть какую-то соломинку, её мозг выхватил единственное, что могло иметь в его мире вес. — Ваша семья… Они не одобрят та… Он не дал договорить. Указательный палец, холодный и твёрдый, лег ей на губы, грубо заставляя их сомкнуться. В его глазах мелькнуло раздражение. «Тише. Не порти момент.» — Я решаю, — повторил он, и в этих двух словах заключалась вся его философия. Бог не советуется с паствой. Для него картина выстраивалась очень понятной и пустой. Он был благородным джентльменом, снизошедшим до признания. А она была смущённой простолюдинкой, ослеплённая честью, дрожащая от неожиданного счастья и робко выражающая «законные» опасения о сословных предрассудках. Как трогательно. Как по-настоящему. Её страх он читал как волнение, её лепет о семье, как заботу о его репутации. — Надеюсь, что мы поняли друг друга, — произнёс он, и это прозвучало как подведение итогов успешных переговоров. Он разжал хватку и отступил на шаг, словно давая ей пространство для осмысления дарованного счастья. Его лицо было спокойным, даже удовлетворенным. Миссия выполнена. Он повернулся, деловито подошёл к двери, щёлкнул замком. — До завтра, — бросил Шивон через плечо, и в этом обыденном, рабочем слове «завтра» прозвучала вечность обещанного кошмара. Его взгляд скользнул по ней в последний раз. — Кейра. И он исчез. Дверь закрылась за ним. Тишина, которая нахлынула следом, не принесла облегчением. Она была оглушительной и в ней отдавался грохот собственного сердца. Сначала дрогнули колени. Потом ноги полностью отказали, подкосившись, как подрубленные. Она рухнула на холодный пол, ударившись коленями и ладонями. Боль была далёкой, незначительной. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом, вышибающим воздух короткими, судорожными вздохами. «До завтра». Эти два слова застряли в мозгу, пульсируя в такт пульсу. Завтра. И послезавтра. И каждый следующий день. Он не отпустит. «Боже…» — мысль была не молитвой, а стоном. — «Где я так согрешила? В чём?» Она сидела на полу, обхватив себя за плечи, трясясь мелкой, неконтролируемой дрожью. Взгляд упал на разбросанные розы. Алые, бархатные, умирающие. Они казались теперь кровавыми пятнами на полу её тюрьмы. А там, на столе, из-под папки всё так же торчал уголок того автографа. «Что мне теперь делать?» — вопрос висел в пустоте, не находя ответа. —«Бежать? Можно ли от него убежать? Рассказать? Кто поверит «счастливице», в которую «влюблён» Шивон Вандерлих? Бороться?» Она осталась сидеть в холодных сумерках гримёрки, и единственным ясным чувством сквозь ледяной ужас была абсолютная, всепоглощающая беспомощность. Кейра даже не догадывалась, что это был романтический жест, признание от великого актера. Ведь для нее это было чем-то более ужасным. И ей предстояло решить, что теперь делать с этим, чтобы выжить.