За расставанием будет встреча

***

      Операционная гудела привычным, почти гипнотическим ритмом. Спустя минуту дверь распахнулась, и вкатили каталку. На ней лежал мальчик — лет пяти-шести, бледный, как мел, с окровавленной повязкой на голове. — Автомобильная авария, — выдохнула медсестра, переводя дыхание. — Состояние крайне тяжёлое. Марина замерла. Её взгляд упал на ребёнка — на его маленькие руки, сжатые в кулачки, на тонкую шею, на этот безжизненный, стеклянный взгляд, устремлённый в потолок. И вдруг мир перестал быть реальным: всё вокруг поплыло, звуки превратились в глухой, далёкий гул, а воздух стал вязким, как кисель. Она видела ребёнка, но вместо него перед глазами вдруг возник образ крошечного человека с закрытыми глазками, которого она так и не увидела, которого ждала и полюбила ещё до того, как его размер превысил яблоко, — только он не успел родиться. Её руки дрогнули, она попыталась вдохнуть, но лёгкие сжались, и воздух не прошёл. Зажмурившись, чтобы прийти в себя, через секунду выдохнула и стальным голосом произнесла, оставляя мысли на потом: — Начинаем. И вызовите Брагина, если он свободен. Медсестра кивнула и выбежала в коридор.       Кровь всё ещё сочилась из-под повязки. Нейрохирург работала быстро, чётко, автоматически — навыки, отточенные за годы, вели её руки, пока разум старался не думать о том, что такой же мальчик мог бы быть её сыном, что у него могли быть тёмные глаза, как у отца, и такие же ямочки на щеках. — Давление падает, — выдохнула анестезиолог. — Нужно переливание, — бросила Марина, не поднимая головы.       Дверь операционной открылась, вошёл Олег, быстро надел маску с перчатками и подошёл к столу, занимая место напротив неё. Их взгляды пересеклись на долю секунды, но Брагин увидел в её глазах пустоту. Он хотел спросить, но понимал, что сейчас не время. Операция длилась почти четыре часа. Марина работала на автомате: ни одного лишнего движения, ни одной заминки. Она удалила гематому, остановила кровотечение, восстановила повреждённый участок. Когда монитор показал, что давление стабилизировалось, а пульс вошёл в норму, она выдохнула. — Коллеги, спасибо за работу, — сказала она ровно, и только Олег заметил, как дрогнули её пальцы, когда она снимала перчатки. Ребёнка увезли в реанимацию. Марина стояла в предоперационной, умываясь. — Как думаешь, он восстановится? — Надеюсь. Травма вроде не особо серьёзная. — Это да, тем более операция прошла успешно. — Олег замолчал на секунду, замечая, что её глаза стали почти прозрачными. — Что с тобой? — Ничего, — буркнула она. — Не, Марин Владимировна, так не пойдёт. — Закончив фразу, Олег стянул шапочку и повёл её к себе. — И куда ты меня тащишь? — Как куда? На кудыкину гору, воровать помидоры. — Брагин, я серьёзно. — Так, я тоже. — Произнеся это, мужчина улыбнулся, показывая очаровательные ямочки на щеках. Олег закрыл дверь, прислонился к ней спиной и пару секунд просто молчал, сканируя её взглядом. Она была бледной, а глаза — прозрачными, не выражающими ни единой эмоции. — Марин, — тихо позвал он, подходя и садясь перед ней на корточки. — Ты чего так побледнела? Она молчала, сжимая пальцы в кулаки так, что костяшки побелели. Воздух в кабинете стал густым, словно перед грозой. Она подняла на него глаза, а в них была такая тоска, что у Олега внутри всё сжалось. — Помнишь, — начала она, но голос был чужим, скрипучим, будто она не говорила несколько дней, — когда мы расстались в первый раз? Он не перебивал, только смотрел и ждал. — Через две недели я поняла, что у меня задержка. Сделала тест, а там две полоски. — Она выдохнула, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала их из глубокого колодца. — Я не знала, как тебе сказать, поэтому решила, что справлюсь сама, что это мой ребёнок. Олег сглотнул. В горле пересохло, в груди заныло так, будто он сам только что получил удар ножом в самое сердце. — А потом, — она перевела дыхание, и на мгновение её глаза заволокло пеленой, — на тринадцатой неделе у меня началось кровотечение. Врачи сказали: «Ничего нельзя было сделать, это бывает». Как будто речь шла о сломанном ногте, а не о жизни, которая не успела начаться. Она замолчала, и тишина в кабинете стала осязаемой. Олег сидел, не дыша, боясь пошевелиться. — Я лежала одна, — продожила она, и голос её стал почти беззвучным. — И смотрела в потолок, а внутри была пустота. Такая огромная, что я думала — меня просто раздавит. Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы, которые она больше не пыталась скрыть. — И вот после этого, — сказала она, голос сорвался, — я поняла, что потеряла всё. А потом, когда я была с Андреем, он говорил о делах, а я даже не могла думать об этом, и ненавидела себя за то, что не могу вернуть то, что потеряла, и за то, что, может быть, больше никогда не захочу. Она замолчала, Олег тоже не знал, что сказать. Мужчина просто смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Семь лет она носила это в себе, семь лет притворялась, что всё в порядке, а он просто жил, шутил, флиртовал, думал, что жизнь — это просто череда операций и редких интрижек, а она в это время... — Марина, — сказал он охрипшим голосом. Он поднял руку и провёл пальцами по её щеке, стирая мокрую дорожку. — Почему ты мне не сказала? Тогда, когда узнала? Она покачала головой: — А как ты себе это представляешь? Где и что бы ты сделал? Тогда я подумала, что это будет выглядеть, словно я пытаюсь привязать тебя к себе с помощью ребёнка. Он закрыл глаза и выдохнул. В груди закипала злость — на себя, на свою идиотскую гордость, на свою слепоту. Сколько раз он хотел вернуться? Сколько раз думал о ней? И всё это время она носила эту боль в себе. — Господи, Марина, — выдохнул он, открывая глаза. — Я бы никогда не подумал, что ты пытаешься меня удержать. Я бы обрадовался. — Да ты что? А зачем тебе это было бы знать? Тем более когда его не стало. Он вздрогнул, ссутулился, словно стал меньше в размерах. — Я бы хотя бы был рядом, — сказал он, и голос его стал твёрже, чем он сам чувствовал. — Потому что это был наш ребёнок. Потому что тебе нужна была поддержка. Она смотрела на него, и в её взгляде боролись сомнение и надежда. Он взял её за руки, сжал их, чувствуя, насколько они холодные. — Девочка моя, ну что ты? — его голос окончательно сел, став очень тихим. — Ты же знаешь, что ты очень важный для меня человек. — Не осознавая своих действий, Олег поднёс её ладонь к губам. И это сработало как катализатор. Одним резким движением Марина сократила расстояние, цепляясь пальцами за его плечи, прижалась плотнее и крепко обняла, выплёскивая в этом действии всю боль, накопленную за все эти годы. Олег замер на секунду, ошеломлённый силой её рывка, а потом его руки сами сомкнулись вокруг неё, прижимая к себе насколько это было возможно. Он чувствовал, как её пальцы впиваются в ткань его хирургички, как её плечи вздрагивают, как она дышит — глубоко, судорожно. — Марина, — прошептал он ей в макушку, и голос его дрогнул. Олег гладил её по спине, по волосам, чувствуя, как она дрожит, как её слёзы пропитывают его плечо. — Ну что ты, ну.. Она не ответила, просто стояла, вцепившись в него, и плакала — тихо, беззвучно, но так, что его сердце разрывалось на тысячу атомов. — Прости, — прошептал он, и в голосе его послышалась хрипота, почти мольба. — Прости, что меня не было рядом. Она подняла голову, и её глаза, красные, опухшие, смотрели на него с такой смесью боли и надежды, что у него перехватило дыхание. — Брагин, я тебя давно простила. — Она вытерла слёзы и отстранилась. — А теперь извини, мне работать надо.

***

      Она стояла на крыльце, укрываясь от дождя, и снова курила. Как-то подозрительно много никотина появилось в её жизни с приездом в культурную столицу. Пора бы с этим закругляться, возвращаться в Москву и жить как раньше, не думая о Брагине. Олег появился на крыльце весьма неожиданно. Мужчина крутил в руке ключи от автомобиля, а подойдя ближе к ней, спросил: — Подвезти тебя? — Давай, — она выкинула недокуренную сигарету. — Но это только потому, что я очень сильно устала. — Конечно, конечно.