Devil’s pool

Смешно. Не в смысле "ха-ха", а в смысле "сейчас разобью кулак об стену и посмотрим, кто первый хрустнет — бетон или я". Хохот в горле — такой, что превращается в кашель и оставляет солёный привкус металла на губах. Что это было? Серьёзно. Что, чёрт возьми, это было? Какая-то отвратительная инсценировка. Кошмар, который забрался в голову и решил остаться. Присел, закурил, развалился на её сознании, как дома. Рапорт лежал на столе, как улика против неё самой. Чернила размазаны, строчки перекошены. Слова выглядели так, будто их выдавливали из больного бреда. Ни одна мысль не шла прямо. Всё извивалось, как дохлая змея на асфальте. И всё же — это было. Это происходило. С ней. Стук. Ручка катится по столу. Лист перечёркнут жирной чертой. Если бы можно было стереть себя вместе с этим днём, Вайолет бы не раздумывала. — Боже, да что с тобой не так? Голос — молодой, слишком лёгкий для этого кабинета. Насмешка, присыпанная сочувствием, как сахаром по тухлому пирогу. Джейс крутится на стуле, ухмыляется. У него в глазах — пустота. Не темнота. Просто ничего. Ни страха, ни понимания. Порой ей казалось, он просто не замечает, в каком дерьме живёт. Счастливый ублюдок. — Ты закончил рапорт? Слова вылетают хрипло, будто голос встал поперёк горла. — Ещё не совсем… — Тогда пиздуй писать. Пока пальцы не отвалятся. Она вышибла дверь на улицу так, будто за ней был кто-то, кого стоило ударить. Плечи дрожали, в груди гудело, как в моторе, которому забыли долить масла. Всё работало — через скрежет, злость и нехватку воздуха. Щёлкнула зажигалкой, затянулась так, будто этот дым был последним шансом всё удержать. Табак не помог — слишком слаб, чтобы перебить вкус, который застрял под кожей. Вкус чужого рта. Чужой власти. Чужой темноты. Три грёбаных дня. С того момента, как её распотрошили и не зашили обратно. С того момента, как что-то чужое проникло в неё, проросло, пустило корни. С того момента, как её губы разорвали. Как чёртова тварь, вылепленная из мрамора, запечатала её дыхание, впитала в себя, как в бездну, и исчезла. Вайолет думала, что это пройдёт. Что алкоголь спустит пар, а работа сотрёт лицо. Что рутина заглушит всё, как радиопомехи на волне. Но ничего не исчезло. Только пряталось в самых гнилых углах её памяти, в коротких вспышках сна. Словно было бы проще — просто врезать ей. Не из ненависти. Из принципа. Чтобы выбить из этой мраморной маски хоть намёк на человеческое. Чтоб с лица стекло что-то, кроме равнодушия. Чтобы понять, есть ли там под кожей хоть капля чего-то настоящего. Но руки были заняты. Сигарета тлела между пальцами, а дым лез в лёгкие, как нищий в открытую дверь. Ни облегчения, ни толку — только гарь в горле и мысль о том, что даже яд слабее того, что у неё внутри. Почему она это сделала? Наверное, от скуки. Эта богемная сука. Богиня с пыльного пьедестала. Та, кто смотрит сверху, как играют и гибнут другие. Для неё это, видимо, было развлечением. Легкое прикосновение к низшему — из каприза. Погладить шавку. Слизнуть с губ её слабость. Отметить — и уйти, не оборачиваясь. Сигарета догорает в пальцах, пепел сыплется на тротуар. Всё это кажется каким-то нарочито обычным — но в этом есть насмешка. Обычность здесь как обёртка от чего-то опасного. Ты — её. Эта мысль не звучит вслух, но ощущается телом. В животе — вязкое, неприятное чувство, как будто проглотила что-то острое и оно не переварилось. И в затылке — будто кто-то приложил туда холодный дуло револьвера и сказал: танцуй. Это не про месть. Не про контроль. Это про то, как одна женщина может войти в другую и остаться там. Как заноза под ногтем. Как песок в зубах. Бессмысленно пытаться вытравить — только сильнее саднит. Это про то, что чёрт дёрнул её за руку и вытащил на танцпол. И теперь она в этом танце. Не по своей воле, но уже в шаге. Уже под музыку. А музыка — не весёлая. Скорее, как старый блюз, хриплый, тяжёлый. Тот, что играет внутри черепа, пока не станет ясно: выхода нет. //// Вайолет вернулась. Вроде бы спокойная, если не смотреть на её рот, сжатый в ту самую линию, когда сигарета уже не нужна — она внутри. Злость сидела в ней глубоко, свернувшись клубком. Не лаяла, не выла — просто смотрела ей в затылок и ждала сигнала. И едва она перешагивает порог, как Джейс влетает в неё, как бешеная шавка, почуявшая опасность. В руках её скомканный, смятый плащ, будто его выдирали из чьих-то рук. — У нас вызов. Труп. Рядом со "Старым Мёрфи". Слова звучат обыденно. Но она слышит в них больше. Потому что это — то самое место. Там, где всё оборвалось. Где остался наркоман, которого она связала. Там, где могла бы быть развязка. Или начало чего-то хуже. Она смотрела на него, как будто искала в его глазах развязку. А находила только усталость. —Прекрасно, — пробормотала она. Плащ перекладывается из его рук в её. Мягкая, смятая ткань — как отчёт, который не хочется читать. И всё стало ясно. Шаг в темноту уже сделан. Всё, что осталось — идти дальше. И надеяться, что пули кончатся не раньше, чем догонит ответ. //// Переулок был заклеен жёлтой лентой, как рана, которую пытались зашить пальцами пьяного дока. Лента хлопала на ветру, цеплялась за кирпичи, словно хотела сбежать первой. Вайолет не стала ждать. Она не из тех, кто мнётся у дверей. Пролезла под лентой, будто в бар, где её уже ждёт старая счёт-фактура и пыльный стакан. Она шла быстро, уверенно, как человек, который знает: что бы он ни нашёл — хорошим это не будет. Труп лежал на животе, в луже, впитавшей в себя всё: и дождь, и грехи, и дешёвый перегар. Типичный мертвец из хроник этого города — безымянный, ненужный, валяющийся там, где его уронили. Но внутри что-то вздрагивает. Нечёткое предчувствие. Лёгкий нажим — не интуиция, скорее память, слишком уставшая, чтобы быть уверенной. Может, это он? А может, очередной фальстарт. Она даёт знак Джейсу. Он опускается, осторожно переворачивает тело. Лицо вываливается в поле зрения, как мокрая тряпка. Глаза вытаращены, застыли в мёртвом ужасе, словно в последние секунды он увидел нечто, что не вместилось в его жалкий мозг. Губы потрескались, рот распахнут, будто он пытался что-то сказать, но город снова перебил. И в эту секунду ожидание рушится. Это не он. Не тот, кого она искала. Просто ещё один мертвец из бесконечной очереди. — Блядь! Вай пнула мусорный бак. Не сильно, но с толком. Тот загрохотал, как пьяный в переходе, разметал вокруг себя грязь, обрывки газет, запах старого жира. Откуда-то выпала дохлая крыса, и это отлично дополняло вечер. Опять тупик. Очередной безымянный мертвец, которого никто не хватится. Очередной уик-энд, начавшийся с трупа и закончившийся разочарованием. Ещё одна вдова с пустыми глазами и водкой вместо сердца. Ещё одно дело, которое даже не стоит класть в папку. Город прожёвывал людей, как бычки, и плевался костями. Иногда — в её сторону. Джейс стоял рядом, молча, как умеет. Он знал, когда надо держать язык за зубами. У него было хорошее чутьё на плохие настроения. Детектив достала сигарету, щёлкнула зажигалкой. Пламя выхватило из тени её лицо — острое, напряжённое, выжатое. Она затянулась. Глубоко. Как будто могла затушить злость дымом. И снова посмотрела на труп — и что-то в нём не срослось. Не в том смысле, что он был мёртв. А в том, как он лежал. Шея. Сломана. Под странным углом, как будто кто-то её не просто свернул — а хотел отторвать от хребта. Это не передоз: наркоманы дергаются, захлёбываются, вываливают на асфальт остатки себя. Этот лежал тихо. Как выброшенная свинья на скотобойне. Вай выдохнула дым. Посмотрела на тело иначе. Теперь оно говорило. И говорило одно — это было убийство. — У него шея разодрана, — тихо сказал Джейс. Детектив тут же опустилась на корточки и достала складной нож. Лезвие вспыхнуло под фонарём. Осторожно поддела рубаху — ткань разошлась, как старая бумага. Под ней — кожа. Разодрана. Не нож, нет. Линии рваные, тупые, как будто кто-то работал когтями, но делал это не впервые. И не по пьяни. Крови почти не было. Что-то не сходилось. При таких порезах всё должно было быть в красном. А тут — синева, липкая пустота. Будто тело выжали, прежде чем принесли сюда. Вайолет глядела молча. В таких ранах не было смысла. Джейс сглотнул. — Будто медведь его подрал… Вай замерла, потом фыркнула, как если бы это был самый тупой комментарий за весь её, мать его, карьерный путь. — Ага. Сам Граф Дракула, наверное. Сарказм вышел автоматически. Но внутри уже зудело — не так это должно было выглядеть. Что-то здесь было чужим, непривычным даже для такого города, где смерть подают на ужин. — Или дворняги, — добавила она тише. Смотрела на рану, как хирург перед операцией: спокойно, сосредоточенно, без лишних мыслей. Да, собака могла бы. Если бы не одно но. Псы рвут наобум — брюхо, бока, мягкие ткани. У них нет таланта к расчёту. А здесь — только шея. Один укус. Один удар. Точный, как игла. Шея была не просто изодрана — она была сломана. Грязно, но уверенно. Кто-то знал, куда бить. И вот тут уже возник вопрос: от чего он всё-таки умер? — Ты когда-нибудь видел, чтобы шавка так убивала? — спросила она, не отрывая взгляда от трупа. Джейс молчал. И это молчание было ответом. Вайолет снова затянулась. Дым скользнул между зубов, как яд. — Если это была собака, я сожру свой значок. Джейс ёрзает, скривившись. — Ну а что ещё? Люди не делают такое. Ещё как делают. Но даже среди человеческого дерьма это слишком странно. Это не гопник, не бандитские разборки. Это другое. Этот тип встретился со смертью раньше, чем та успела взять своё. И не факт, что она была человеческой. Шея была сломана. Кожа — натянута, будто кто-то пытался вытянуть из неё всё до последнего. Не просто порвано — выжато. Обескровлено. Вай моргнула. Что-то нехорошее пробежалось по позвоночнику. Ощущение липкое, чужое. Этот труп был не просто мёртв — он был предупреждением. Или приглашением. И путь, куда он вёл, ей точно не понравится.