Devil’s pool

Сумерки расползались по улицам, пропитывая их грязным, удушливым полумраком. Переулки были слепыми. Забытыми. Как старые псы, которых пристрелили, но они ещё какое-то время продолжали дёргаться в агонии. И в одном из них, среди вонючих отбросов и луж застоявшейся воды, раздавался чужеродный, слишком правильный стук каблуков. Кейтлин двигалась быстро. Она не смотрела по сторонам, не отвлекалась, не давала себе замедлиться. Она пришла исправить свою ошибку. Тот самый переулок. Та же грязь. Те же мешки с мусором, насквозь пропитанные потом и мочой этого грёбаного города. Кейтлин резко отшвырнула мешки. Она стояла, не моргая — секунда, две, три. Тела не было. Воздух словно затянулся пеленой — глухо, гнетуще. Ошибка, спешка, слепая ярость. Она промахнулась, не добила. Такое с ней не случалось. Никогда. Челюсть сжалась. Она опустилась на корточки, провела пальцами по засохшей крови на асфальте. След вёл в сторону — он полз, как червь, как ничтожество, упрямо вцепившееся в жизнь, которой не заслуживал. Кейтлин глубоко вдохнула и принюхалась. Кровь наполнила лёгкие — густая, тягучая, мерзкая. Но она вела. Запах, скользнув по рецепторам, превратился в маршрут. Он был близко. И он знал, что она идёт. И она пошла за ним, без спешки, выверенно, как палач, знающий: приговорённый уже в петле. Её слух выхватывал каждый сбивчивый вдох, каждый отчаянный ритм сердца. Он выдыхался. Он сдавался. Она свернула за угол — и увидела его. Прижался к стене, как жвачка к подошве — липкий, ненужный, обречённый. Бледный, как покойник, которого забыли похоронить. Лицо в пятнах, лоб мокрый от страха, губы посинели, будто курил лёд. Из шеи текла кровь — не быстро, но решительно. Она писала на его теле некролог лучше любого патологоанатома. Мужик пытался дышать, но это был не вдох — скорее, жалкий намёк на то, как дышат другие. Как будто город, этот старый бродяга с тлеющей сигарой, положил на него руку и не собирался отпускать. Кейтлин остановилась. Брови дёрнулись. Она выдохнула — так выдыхают, когда в пепельнице кончились сигареты. — Живучий, — сказала она. Ровно. Без интереса. Будто комментировала качество консервов. Она смотрела на него, как смотришь на дохлого голубя, который ещё подёргивается от рефлексов. Плачущий, дрожащий, весь в соплях и страхе. Мешок костей и сожалений. Ужас тряс его так, что казалось — внутри всё давно сломалось, а снаружи просто забыло рассыпаться. — Прости… пожалуйста… Слова были влажными. Противными. Как будто он сам не верил в них, но цеплялся за них — что-то вроде детского "я больше так не буду", сказанного уже после того, как всё испортил. Кейт молчала. Она не любила, когда её пытались растрогать. Особенно мужчины, особенно в крови, особенно те, кто не заслужил ни капли её сочувствия. Только вот вопрос — у кого он просил прощения? У бога? У себя? Или у неё — той, чьё молчание страшнее приговора? — Вы все одинаковые, — сказала она, цокнув языком. Не зло, не с ненавистью — просто с усталостью. Словно он снова подвёл её, как сотни до него. Смотрела на него, как кассир смотрит на фальшивую купюру: без удивления, без интереса. Просто хочется закончить смену и пойти домой. Она приседает перед ним. Медленно, с каким-то ленивым изяществом. Ни жеста лишнего, ни тени сочувствия. И он вздрагивает — глупо, по-щенячьи. Как будто её приближение значит что-то, кроме банальной необходимости добить начатое. — Ты ведь уже умирал, не так ли? — бросила она. Он покачал головой. Неуверенно, как будто тело само двигалось, а мозг отстал где-то по дороге. Она угадала. Он действительно умирал. Не в прямом смысле — но каждый день, по чуть-чуть. С каждой дозой, с каждым похмельем, с каждой грязной сделкой, которую он заключал с этим городом, чтобы выжить. — Ты был мертвецом задолго до меня. Кейтлин протянула руку и сжала его горло. Без надрыва. Как будто выключает надоевший телевизор. Щелчок — и всё. Даже боли не было. Просто хлоп — и пустота. Глаза остались открытыми. Парадоксально, но только сейчас в них появилась честность. Тело оседает, как что-то, что больше не нужно ни этому городу, ни самому себе. Кейт выпрямилась, провела пальцами по ладони — там всё ещё липло. Как всегда. Ничего особенного. Ничего, что бы не случалось раньше. Он умер. И что? Но грудь сдавило. Чуть-чуть. Не тоской — нет, эту гадину она давно вытравила. Не виной — тут вообще не о чем говорить. Скорее… знакомым привкусом. Как будто старая пломба дала трещину, и сквозь неё в голову вернулся гнилой, забытый вкус. Она вспомнила — без предупреждения, без повода. Свою смерть. Не громкую. Не трагичную. Просто… кражу. Как её вытащили — не ради спасения, а потому что кто-то решил, что ей ещё есть, чем послужить. Сшили заново. Без просьбы. Без права отказаться. Теперь она не человек. И не труп. Просто нечто, что не имеет конца. Что вечно голодно. Что не может забыться, напиться, заснуть. Что может только помнить. И жаждать. Иногда ей кажется: всё, чего она по-настоящему хочет, — умереть. Не театрально, без фейерверков. Просто исчезнуть. Как он. Как этот потный, жалкий кусок мяса, что ещё минуту назад умолял о пощаде, как щенок. У него хотя бы была роскошь закончиться. Вот за это она и ненавидела людей. Не за их слабость. Даже не за их страх. А за то, что у них был выход. Зависть, спрятанная под отвращением. Злость, прячущая стыд. Он ушёл. А она осталась. Опять. Дерьмо. Лишнее. Она выкидывает эту мысль из головы, как горсть мусора, сжимая челюсти. Наклоняется и сгребает тело за ворот. Оно мягкое, тяжёлое — как мокрое пальто. В переулке пусто. Всё под контролем. Это просто уборка. Просто один из многих. И вдруг — замирание. Воздух меняется. Становится холодным, как лезвие. Кейт делает вдох — машинально, как в приступе паники. Глубокий, мгновенный. И чувствует её. Въедливый запах, знакомый до боли в животе. Как духи, которые ненавидишь, потому что любишь. Вайолет. Она рядом. Не за квартал. Не на другом конце улицы. Где-то в тени. Настолько близко, что Кейт ощущает её, как давление в висках. Как занозу в пальце. Её тело знает: можно обернуться. Можно убить. Одним движением. Так, чтобы ничего не осталось. Ни тепла. Ни воспоминаний. Чтобы эта женщина стала очередной выцветшей деталью на карте города. Но Кейт не делает этого. Жажда — да, она есть. Как всегда. Но не она рулит. В животе — дрожь. Сырая, глупая, чужая. Почти… человеческая. Она ненавидит это чувство. И всё же — остаётся стоять. Что-то в ней — не от крови, не от ночи, не от проклятья — тянется к ней. К Вайолет. Не за тем, чтобы укусить. А за тем, чтобы остаться рядом. Её запах — грех. Алкоголь. Табак. И тление. И всё же в этом дурмане прячется нечто невозможное. Что-то сладкое. Что-то недосягаемое. Вай должна была стать жертвой. Очередной крошечной историей, законченной под челюстью. Быстрый страх, короткий вскрик, немного крови — и тишина. Но она не вписывается. Глядя в её глаза — колючие, усталые, слишком живые — Кейтлин не чувствует привычной власти. Вай не боится. Или боится не так, как надо. И это пугает. Потому что рядом с ней рушится всё, что Кейтлин в себе выстраивала. Она перестаёт видеть тело — начинает видеть силу. Не добычу, а пламя, способное оставить ожоги. Живое. Упрямое. Грязное. Прекрасное. И всё же она не уходит. Потому что, возможно, это и есть то, чего она хотела. Не крови — смысла. Не жертвы — отражения. И, может быть, Вай — её шанс. Или её последняя ошибка. Но есть ли разница? Кейтлин не знает. Но одно она знает точно. Опустить — не в состоянии.