Пустой резонанс

Нижняя Башня. 10 лет назад

Кубы беспомощно светятся у стены, сваленные пирамидкой. Сил убрать их в пространственный карман — нет. Даже это, казалось бы, простое и привычное действие сейчас за гранью. Умноженная горечь внутри окрашивает все в серый. Идея не чувствовать больше ничего и никогда кажется такой заманчивой. Кун сворачивается клубком на полу. Позволяет себе лежать в луже тоски и отвращения. Быть выжатым. Не быть сильным. Дышит. Один выдох за другим. Вылавливает какие-то разрозненные мысли. Давится ими, насухую пропихивая в осознание. То, как из него вытянули боль, страх и тоску оказалось еще более противоестественным, чем все тактильные эксперименты до. Оказывается, лучше уж было делить навязанное возбуждение. Возбуждение было «не его». Нейроны, эрогенные зоны, дофамин, окситоцин. Можно очень постараться и отсечь это от себя. Но когда брезгливо копаются в твоей уязвимости, двигаются по темным, серым закоулкам безнадеги… Черт возьми, лучше бы Захард просто его трахнул. До мультиоргазма, до звездочек в глазах, до того, чтоб его растворило и смыло, не оставило в этом ничего личного. Просто телесную использованность. Лучше уж так, чем топить его боль в своей императорской меланхолии. Это как смешивать нефть и вино. Взвесь, от которой потом практически невозможно оттереться. Кун подтягивает колени к груди. Обхватывает руками. Словно держит самого себя целиком, чтоб не истаять в серый пепел. Мягкое голубое мерцание светочей норовит просочиться под веки. Он зажмуривается плотнее. Вдохи рваные, ритм никак не желает устаканиваться, кожа горит, как от солнечного ожога. Как он дошел до того, что радуется тому, что можно унять дрожь, лишь прижимаясь щекой к холодному полу? Осторожно, по капле, пускает морозные узоры из пальцев, чтобы снизить жар, окружить себя ледяным облаком. Возможно получится отрицательными температурами вытравить отрицательные эмоции… Кто в здравом уме будет упиваться тоской? Остается только надеяться, что Захарду также это не понравилось и он не будет повторять.

***

На час раньше

Расстояние до портала сократилось с пяти метров до одного и этот прогресс занял у него неделю. Полет стабилизировался и он почти научился не ловить откаты. Но самым главным было, что Кун ощущал себя — собой. Тем же Куном Агеро Агнисом, просто сильнее, а не каким-то модифицированным чудищем. В его арсенале все тот же лед и электричество. Копье откликалось мгновенно, красиво искрилось, но оценить насколько оно стало разрушительнее было сложно. На стенах ангара не оставалось ни единой царапины после его атак. Шинсу. Вот тут да, изменения были самыми заметными. То, что он мог теперь иначе воспринимать окружающее его пространство. Воспринимать и использовать. Но что-то все еще не сходилось окончательно. Ведь то, что связано со взаимодействием с сырым шинсу — разве это не прерогатива Проводников? Что имел в виду Захард, когда говорил ему разобраться «с тем, что его»? Преградой к порталу служила именно повышенная плотность энергии, через которую никак не удавалось пробиться. Сначала Куну казалось, что она просто нарастает равномерно, слой за слоем, которые он преодолевал. Пока не уперся в преграду в десятки, если не сотни раз более прочную. Вот же оно, совсем рядом! Но пространство даже не пружинит, не поддается ни на миллиметр, когда он пытается продвинуться глубже. На что тут задачка? На силу, на логику, на смекалку? Кун отлетает на несколько метров, кружит, в который уже раз рассматривая проблему под разными углами. Если бы он был Баамом, он бы разнес все орбом колоссальной мощности, весь ангар заодно, к Хранителям собачьим. Если бы он был Андросси, он бы вырубил мечом проход к цели. Если бы он был Кроко… он бы просто плюнул на все и сгрыз Терминал… Что он может, как Кун А.А…? Кун несколько раз перенастраивает зрение, то расширяя, то сужая восприятие, поднимая предел своей чувствительности и в этот момент понимает, что на него смотрят. Поворачивается медленно, стараясь не спугнуть самого себя. Захард идет в его направлении от входа в ангар. И Кун отстраненно думает, что это даже удивительно, что тот идет по полу, как обычный смертный, а не величественно парит, так чтоб плащ красиво развивался за спиной и светился алым. В самом конце Захард действительно взмывает вверх, чтоб оказаться с ним наравне. Оценивает расстояние между Куном и портальной рамкой.       — Осталось немного. Сам Император без малейшего усилия делает шаг вплотную к порталу, легонько постукивает по активирующему механизму с внешней стороны.        — …когда сможешь коснуться, это запустит таймер до следующего испытания. У тебя будет время подготовится. Кун медленно кивает. Он помнит, как резко в прошлый раз изменилось настроение его тюремщика из галантного на хищное. И старается предугадать его следующий шаг. Захард будто бы выпускает Куна из поля зрения, проводит пальцами по металлической рамке, перекрывая рукой зеленый огонек активации. Кун борется с желанием начать отодвигаться по сантиметру вдоль стены увеличивая расстояние между ними. Но понимает, что сейчас игра в догонялки по ангару будет короткой и ничем хорошим для него не кончится. Поэтому просто не шевелится. Захард поворачивается к нему и задает следующий вопрос:       — В материалах Терминала достаточно деталей?       — Да, очень впечатляет, — ответ вырывается быстрее, чем Кун успевает проконтролировать формулировки, — Что еще дальше в планах? Слить меня с мечом или переплавить в рой бабочек? Он дерзит, потому что хотя бы это позволяет ему не чувствовать себя ничтожеством. Пусть этого никто не услышит. Пусть богоподобному Императору плевать. Но самому Куну кажется, что так он отыгрывает несуществующие очки в несуществующей игре. Ответ ожидаемо рационален:       — Нет, в этом нет никакой практической пользы.       — А в чем есть? Зачем… это все? — все-таки он задает этот вопрос. На который нет ответа в исследованиях Мирая. Нет нигде, кроме сознания самого Захарда.       — Ты хотел бы бессмертия? Кун настораживается, такой внезапный вопрос озадачивает. Захард действительно интересуется его мнением? Или просто проговаривает вслух какие-то свои мысли, как с малозначительным питомцем. Ответить «да» или «нет»? Или попытаться подыграть Императору?       — В обмен на что?       — Отсутствие ненужного. Кун плотнее сжимает зубы. Если он выживет, его до конца дней будет тошнить от философских сентенций. Захард оставляет в покое портал, чуть снижается и обходит его сзади. Кун пытается развернуться лицом, но его придерживают за плечи, фиксируя в таком положении.       — То, что я хочу сделать сейчас, будет сложнее, — голос раздается над самым ухом. Кун внутренне сжимается, его теперь будут уведомлять о плане пытки? Захард словно читает его мысли:       — Просто не сопротивляйся, в тебе сейчас слишком много переменных, я могу какую-то не учесть. Кун борется с желанием послать Императора в бездну. На самое дно самого отрицательного Этажа. Чувствует как прохладные руки сзади касаются шеи, скользят вдоль скул, замирают на висках. Захард смотрит на затылок Куна, как на то же Преддверье. Стоит ли открывать. Сомнение. Как же он раньше ненавидел сомнения. Чувствует легкую дрожь под пальцами. То, как бешено бьется тонкая жилка. В чем причина такой реакции? Что там внутри? Страх? Ненависть? Захард впервые ничего не фильтрует. Ничего не провоцирует. Просто смотрит, как есть. Анализирует. Осознание беспомощности от чего-то, что неизмеримо сильнее тебя. Почти не знакомо. Это немного похоже на то ощущение предела, что ему внушала Дверь. Но Захард почти не сталкивался в прошлой жизни с этим. Злость, очень много злости. Это хорошо понятно. Злость и ненависть. Они во многом были топливом для его решений, движущей силой. Раньше он отнимал жизни с их помощью — сейчас все по-другому. Отчаянная решимость. Это тоже было ему близко. Не сдаваться. Ни в коем случае не сдаваться. Даже под угрозой смерти. Даже умирая, продолжать двигаться вперед, дальше ради… ради чего? Кун содрогается, ему кажется, что он голый. И по его телу скользят лучи прожекторов, высвечивая каждую трещинку, каждую складку кожи и волосок. Захард просто держит его голову, не меняя площадь контакта. Перебирая чувства, как четки. Кун смотрит вперед с вызовом. Он надеется, что это выглядит как вызов. А не как нечто искаженное мукой и жалкое. Он чувствует переползающее внимание на каждой своей составляющей: слабость, ненависть, решимость. На последнем император задерживается, высвечивает, словно ищет что-то, хочет копнуть глубже. Туда, где погребены его мотивы. Куда он запрятал дружбу, тоску, привязанности. Куда не хочет пускать. Кун стискивает зубы еще сильнее. Нет. Просто «нет». Ни за что. И ему кажется, что Император отступает, а потом внезапно накатывает она. Меланхолия. Созерцательная и настороженная. Она существует внутри Резонанса, внутри Захарда. Давно ли? Она была там всегда или это что-то свежеоттаявшее? Злость, ненависть, боль — весь спектр его унижения. Но меланхолия? Эта эмоция — не его. Такая монолитная, душная. Идет стеной. Выражение лица Захарда светлеет. Глаза чуть прикрываются. И Кун чувствует, как его незначительные неважные мелкие метания смывает этим напором. Как все становится легким, акварельным, с преобладанием серых и синих тонов. Бескрайнее поле из запредельной пустой тоски. Его раскатывает этим объемом. Он не может вместить в себя столько. Та пустота, что он видел в прошлый раз, обрядилась в серые одежды и торжественно скользит сквозь него. И это длится и длится. Пока он сам не становится таким же серым и легким изнутри. Вспыхивает золотистым, Захард изолирует контакт, при этом не убирая пальцы с его висков. Практически шепчет:       — Спасибо, это, то что было нужно. И Кун ни за что не может поверить, что печаль в этом монотонном голосе настоящая. Опора под ногами проминается и он рухнул бы вниз, если бы не золотые нити, что опутывают его, мягко поддерживая. Захард аккуратно кладет Куна на пол ангара, словно это роскошнейшая из постелей.       — Останься пока лучше здесь, сейчас эта плотность шинсу тебе подходит больше. Голубые кубы появляются как по щелчку, кружат вокруг руки Императора, льнут к ней, как живые.       — Возвращаю. Пригодятся на испытании. Кун, кажется, кивает одними ресницами. Захард молча смотрит на него еще некоторое время. Исчезает. Кубы беспомощно светятся у стены, сваленные пирамидкой.