Пустой резонанс

Нижняя Башня. 10 лет назад

Время без внешней привязки течет странно. Терминал показывает одно — а внутри ощущается совсем по другому. Медленным, вязким. Зыбкая бессонница путает восприятие еще больше, не давая четко разграничивать дни. Раньше он мог спокойно не спать несколько суток без последствий. Но этот навык, похоже, остался в прошлой жизни. К тому же в это раз Кун ждет. Хочет, чтоб проклятый Император вся Башни появился, пока он собрал все мысли в кучку, пока собственная логика кажется заслуживающей доверия. Потому что знает, чем больше времени проходит, тем сильнее его будут грызть сомнения. Ему уже приходят в голову самые невероятные сценарии, в которых он остается в полусвете этой комнаты один, навечно. Сходит с ума от изоляции. Это чудовищно пугает. Поэтому, когда пространство рядом с ним идет складками, давление воздуха нарастает, шинсу колеблется — он готов. Готов изобразить говорящий тектоскоп… или к чему он там приравнен в иерархии предметов. Он начинает свою партию точно в тот момент, когда Захард полностью складывается в материальный объект.       — Ты чувствуешь то же, что и я. Это звучит как утверждение. У него только две карты, которые он может разыграть. И Кун даже не до конца понимает сам их номинал. Первая выложена на стол. Захард поворачивает голову и смотрит в его сторону. И возможно даже на него самого.       — Почему? — Вторая карта ложится рубашкой вниз. Кун надеется, что он задал правильный вопрос. Иначе он продолжит мучиться без ответов. В прямом и переносном смысле.       — Это называется Резонанс, — теперь зрачки Императора Башни точно фиксируются на нем. Кун пытается одновременно переварить ответ и взгляд. Внутри все натягивается тонкой струной — у него получилось! Захард снизошел до ответа. На него смотрят, словно увидев впервые. Словно заговорил предмет мебели. «Резонанс»? Кун лихорадочно думает — этот термин ни о чем не говорит ему. Звучит, словно, что-то умножается? Сердце больно ударяется о ребра. Громко отстукивает секунды тишины между ними. В голове бьется следующий вопрос, который навязывает паника «Почему я?! Почему я?!», но он пересиливает себя и задает другой.       — Почему в нем так важен баланс? Сначала ему кажется, что он ошибся, но Захард не сводит с него взгляда и, чуть помедлив, отвечает.       — Твое тело не способно принять этот контакт. Разница между нами слишком велика. В этой фразе, наверное, была бы уместна досада, но даже ее нет. Просто констатация факта. Ровным приятным голосом. Кун старается максимально расслаблено сидеть на самом краю кровати, слегка опираясь на нее руками, не напрягая мышцы. Словно показывая своим видом, что он понял, что бежать ему некуда. Ритм сердца не желает замедляться, несмотря на все внутренние мантры. Фальшиво, весьма фальшиво. Интересно, Захард слышит эту повторяющуюся синкопу? Кун не знает, что еще спросить. Если вопрос будет неверным, его снова низведут до неодушевленного уровня. Захард подходит к нему. Не вздергивает к себе, не парализует силой. Просто подходит. Наверное, это тоже можно как-то трактовать?.. Останавливается вплотную и заводит прядь волос ему за ухо. Это прикосновение безобидно. Пока безобидно. Кун пытается осмыслить все полученные ответы. Важен контакт. Прямой физический контакт, создающий то, что называется Резонансом. И Кун отчаянно этого контакта не желает. Но его не спрашивают. Лимит на вопросы и ответы на сегодня в принципе исчерпан. Когда Захард касается его предплечья, Кун остается в сидячем положении и не делает попыток отстраниться. Чужая рука движется до локтя, потом еще ниже и останавливается на запястье. Поднимает его, словно меряя пульс. Вена заполошно стучится под большим пальцем, который осторожно поглаживает стык запястья и ладони. Кун видит, как дрожат его полусогнутые пальцы. А ведь так намного сложнее, чем быть закованным в каркас, ограничивающий все инстинктивные движения. Ему жизненно необходимо отделить сейчас чувства от мыслей. Что б вся полученная информация не прошла даром. Он пытается сосредоточиться на противоестественных реакциях. Это всего лишь прикосновение к руке. Но у него учащенное дыхание, его нервные окончания реагируют так остро, словно он под наркотой, что активирует всю сенсорику на полную мощность. Это и есть Резонанс? Ему заводят локоть за голову, придерживают за затылок. И пальцы свободной руки Захарда скользят вниз, от подмышечной впадины по ребрам и до талии. То, что могло бы быть щекоткой оборачивается, потоком жалящих игл в голове Куна. Словно чиркают спичкой по боку спичечного коробка. Его прошибает вдоль всего позвоночника, мышцы расслабляются и он заваливается на кровать. Захард опускается рядом. В том, как он двигается, нет и намека на возбуждение, нетерпение или Кун просто уже не может ничего распознать. Пока ему кладут руку на грудь, надавливают, пресекая попытку подняться. Что при этом ощущает сам Захард? Кун чувствует, как его нестройные теории все меньше и меньше похожи на правду. Ни одно из пяти чувств не подтверждает их. Все, что он видит — это ровные движения крыльев носа, ритмичное редкое движение ресниц. Все что он слышит — это только собственное свистящее дыхание. Все, что он чувствует — это плавные движения рук. А может все это ему уже просто мерещится. Захард касается центра его груди ногтями, потом подушечками пальцев. Собирает все пять в одной точке и царапающим движением разводит, прижимаясь ладонью. За чем внешним Кун пытается уследить, пока внутри, прямо в солнечном сплетении у него прокручивают что-то похожее на раскаленную спираль? Он пытается как в прошлый раз вызвать и собрать воедино свою злость. Хочет, чтоб тот, чья рука теперь снова, снова и снова очерчивает его сосок, выпил этот дикий коктейль ощущений. И захлебнулся в нем, как захлебывается он сам. Но мысли рассыпаются, как мячики, закатываются в темные углы подсознания. То, как медленно все происходит на этот раз плавит ему мозги с особой жестокостью. Кун цепляется за мысль, что теперь лучше понимает лягушку, которую варили живьем. Неторопливо-неторопливо. Время странно растягивается, теряет линейность. Он лежит, не контролируя слабые судороги, что пробегают по телу. Считает их. Одна, две, три… сбивается на десятой. Начинает заново. Все что угодно, лишь бы не погружаться в ощущения. Пытается не закрывать глаза, даже не моргать, увидеть что-то. Марево красного плаща постоянно сбивает его концентрацию на лице Захарда. Черные наручи, серые детали воротника, мерное покачивание красной сережки. Расплавленные глаза. Как текучий металл. Его вдавливает в кровать, словно тело весит тонну. Словно его погружают под воду, все глубже и глубже, с каждым прикосновением. Как же велика между ними в действительности разница? Демонстрация ответа на его вопрос все длится и длится. Кун хочет уже наконец перестать. Сгореть. Но ему дают только тлеть. Это такое наказание за расспросы? Было бы слишком просто если б это было так. Скорее всего это и есть некий искомый баланс. Растягивающий время, держащий его целым, оттраханным ментально, но все еще в рассудке. Пальцы рук сжимаются на влажной ткани простыни, соскальзывают с нее, впиваются в ладони. Мысли фрагментарны, скачут между болью и удовольствием, формой происходящего и реальным содержанием. Что он чувствует? В нем сшибается столько противоречивого разом. Разве Захард переживает это унижение тоже или вбирает в себя только те ощущения, что сейчас спустились по его животу? Он не может осознать себя в этот раз ни холстом, ни картиной, ни объектом. Все эти попытки абстракции и анализа роняют его об реальность, где его тело откликается на беззастенчивое нарушение границ. Все усиленно, умноженно на трехзначное число. То, как палец Захарда с осторожностью водит над поясом брюк. Как давят брюки, пережимая кровоток. Не давая ему разрядки. Как он пытается сжать колени, но это лишь усиливает ощущения. Что из всего этого он делит?! Чего именно недостает второй стороне? Он подвешен между пределом воспринимать и пределом думать. Эти крайности невыносимо растягивают его. Еще чуть-чуть и что-то порвется, ткань сознания пойдет прорехами. Это потому, что вместо того, чтобы быть поглощенным, он пытается анализировать процесс? Пытается посмотреть снаружи? Если он остановится сейчас, даст вытеснить все рациональное, ему станет легче? В ушах шумит. Его ломает, и все накопленное за сегодняшнюю бесконечность напряжение, пытается найти хоть какой-то выход. Кажется, он бьется в агонии. Захард удерживает его, не давая скатиться с кровати. Плечи, в которые впиваются чужие ладони, горят как от ожогов. Кун прикусывает себе щеку и рот наполняется кровью. Старается удержать глаза открытыми. Ищет отголоски своего надтреснутого экстаза в другом. Хоть что-то… увидеть хоть что-то… начинает задыхаться. Комната плывет — пляшущие цветные пятна, кислотные круги на бежевых стенах.

***

Захард нависает, не отпуская, сохраняет контакт с кожей, пока Кун выгибается от осознания как ему липко, мерзко, стыдно. Зрачки его глаз расширены, так что синей радужки почти не видно. Подстройка в этот раз сработала плохо. Эмоции были приглушенными, доходили до Захарда как сквозь толщу воды. А когда он подцеплял их — просачивались сквозь пальцы как верткие золотые рыбки. Что-то яркое, переливчатое, все еще теплилось внутри, приятно обвивало нутро — он поймал финальное ощущение. Но слишком многое нуждалось в фильтрации, при том что баланс был хрупким. Увеличивать силу нажима было нельзя — это не сделало бы Резонанс чище, а просто сломало бы его. Захард думает. Наблюдая, как Кун пытается не прийти в себя.       — Вот это то, о чем я говорил, ты слаб. Кун чувствует, как его все еще выкручивает отголоском болезненного наслаждения, он давится слюной напополам с кровью. Это может считаться за маленькую, но победу? Его удостоили еще одной целой репликой… Какая честь. Как же он мог оказаться в таком безнадежном дерьме. Шепот получается булькающим:       — Ну так сделай меня сильнее… И ему снова чудится отклик. В движении глаз, наклоне корпуса, в том как позвякивают цепочки на черном поясе. Захард окутывает свои руки золотистым сиянием, этот барьер не позволит продолжаться Резонансу, изолируя физический контакт. Поворачивает голову Куна, вытирает рот. Его влажные голубые волосы создают контраст с красными пятнами. Кожа, еще недавно пылающая, прохладная на ощупь. Неосознанно регулирует свой термобаланс? Сейчас действительно слабый, чуть сильнее обычного Офицера. Но он демонстрировал достаточно редкую для воплощения форму шинсу и у представителей этой династии обычно высокий потенциал.       — Как тебя зовут, дитя семьи Кун? Этот вопрос настолько неожиданный, что Кун не сразу понимает его смысл. От него веет обезличенностью, необходимым и достаточным уровнем классификации, которая у него была ДО. Это добавляет какие-то новые нотки в то, каким диссонансом сейчас отзывается его поврежденное сознание. Он действительно чертовски невезучее, отвергнутое дитя семьи Кун. У него саднит горло, щека еще кровоточит, но ровного голоса на одно слово хватает.       — Агнис.       — Я подумаю, как исполнить твою просьбу, Кун Агнис. И это звучит так официально, так неуместно, словно они на приеме во дворце. Что между ними — не сантиметры, а все положенные протоколом расстояния, одежды и люди. Эта неуместность вбивает клин в его реальность даже сильнее чем все, что было до.