Warrior's Heart

Утро начиналось с запаха. Не с солнца, не с крика петухов и не с далёкого перезвона колоколов, хотя всё это было каждое утро, как прилив. Первым всегда был запах. Хлеб. Горячий, свежий, с хрустящей корочкой цвета тёмного мёда и мягкой, дышащей паром мякотью. Мама пекла его до рассвета. В ту темную, безымянную пору, когда ночь не ушла, а утро ещё не наступило. Только вот Талия этого запаха уже не слышала. К тому моменту, когда хлеб поднимался в печи, когда корка начинала трещать и дом наполнялся тёплым, сдобным, домашним духом, Талии уже не было. Её кровать была пуста. Одеяло отброшено к стене. На стуле у двери ни рубахи, ни штанов, ни пояса. Только тряпичная кукла на полке с нарисованными глазами и шерстяными волосами смотрела в пустую комнату своей вечной нарисованной улыбкой. Кукла давно покрылась тонким слоем пыли. Никто к ней не прикасался. Но никто и не убирал. Лирин замечала это каждое утро. Каждое утро она поднималась по скрипучей лестнице с кружкой горячего травяного отвара с мятой и чабрецом, как Талия любила в детстве, и каждое утро находила комнату пустой. Стояла на пороге, держа кружку обеими руками, и смотрела на смятую постель. На пустой стул, на пыльную куклу. И пар от отвара поднимался к потолку, завиваясь тонкими белыми спиралями, и растворялся в утреннем свете, просачивающемся через ставни. Она не звала. Не искала. Не бежала к окну, чтобы высмотреть тёмную фигурку с косой, скользящую по рассветным улицам во дворы. Она давно перестала. Хотя ее карие глаза, тёплые, с золотистыми крапинками, которые проступали на солнце, глаза, которые умели быть мягкими и строгими одновременно, которые видели больше, чем говорили, которые замечали всё. Замечали штопку на рубахе дочери. Грубую, торопливую, явно сделанную самой Талией без иголки, обычным шилом и суровой ниткой. Замечали сбитые костяшки, распухшие и лиловые, с трещинами на коже, из которых сочилась сукровица. Замечали новый синяк на скуле или на предплечье, или на рёбрах, всегда новый, всегда в другом месте, словно тело дочери было картой, на которой кто-то постоянно рисовал новые метки. Замечали запах пота, пыли, оружейного масла, кожи, и ещё чего-то неуловимого, чужого, что Лирин не могла определить, но что безошибочно говорило: она была не здесь. Она была там, в том мире, куда Лирин не имела доступа. В мире мечей и щитов. В мире Ариндела. И в мире мальчишек. Лирин замечала и это. Голоса под окном — низкие, ломающиеся, подростковые. Смех громкий, бесцеремонный, какой бывает только в компании, где все свои. Имена, которые Талия бросала мимоходом, за ужином, между двумя ложками похлёбки: «Кристоф говорит, что северные ворота будут чинить до зимы», или «Рэм вывихнул палец на тренировке, вот балда», или «Лукас опять притащил яблочный пирог, его мать печёт лучше всех, ну, после тебя, мам, конечно». Лирин не ревновала. Это было бы глупо — ревновать к друзьям, к юности, к тому жадному, ненасытному желанию жить, которое бурлит в шестнадцатилетних, как вода в котле на большом огне. Она помнила себя в шестнадцать. Помнила, как мир казался огромным, бесконечным, полным обещаний. Помнила, как родительский дом казался маленьким. Клеткой, из которой хочется вылететь, потому что крылья чешутся. Она не ревновала. Она скучала. Лирин ставила кружку на стол у кровати, там, где Талия найдёт её вечером, уже остывшую, и спускалась обратно на кухню. К своему миру, пахнущему дрожжами и сухими травами, развешанными под потолком в тугих пучках. К миру, в котором дочь бывала всё реже.

***

Солнце село за городские стены полчаса назад, оставив на западе широкую багровую полосу с золотым подбоем, как плащ Лорда-Наместника на торжественном выходе. Город затихал. Лавки закрывались. С улицы доносилисть стук ставней, лязг засовов, скрип петель. Фонарщик, старый Хэмиш, хромой на левую ногу, с масляным фонарём на длинном шесте ковылял по улице, зажигая уличные светильники один за другим. Маленькие огоньки вспыхивали в сумерках, как звёзды, упавшие с неба и застрявшие в железных клетках. Лирин сидела у кухонного стола и штопала льняную, серую рубаху, которая когда-то была белой, а потом стала серой от бесконечных стирок, а потом серой с бурыми пятнами, которые не отстирывались никаким щёлоком. Рубаха была порвана на левом боку от подмышки до пояса. Рубленая рана. Мечом, поняла Лирин, и пальцы её дрогнули на игле. Мечом по ткани, которая была на теле её дочери. Ещё дюйм левее и это была бы не прореха на рубахе, а... Она не стала додумывать. Стежки получались мелкие, плотные, почти незаметные. Лирин шила красиво. В стопке рядом ещё три рубахи, ждущие своей очереди. Все принадлежали Талии. Одна с прожжённой дырой на рукаве. Другая с оторванным воротником. Третья просто грязная настолько, что Лирин не была уверена, какого она изначально цвета. Стопка росла каждую неделю, как сорняк в огороде. Лирин стирала, штопала, латала и через два дня получала обратно, в том же или худшем состоянии. Дверь хлопнула. Стук сапог прошел по деревянному полу прихожей. Скрип третьей от двери половицы, она всегда скрипела. Звякнул пояс с ножнами, брошенный на крючок у входа. — Мам, я дома! — голос хриплый, ломающийся. Лирин не подняла глаз от шитья. — Ужин на печи, — сказала она. — Остыл, наверное. Шаги пробежали из прихожей в кухню. Запах ворвался раньше, чем Талия показалась в дверном проёме. Пот, пыль, железо, кожа. И ещё яблоки. Сладкие, осенние, те, что продаёт тётка Инна у южных ворот. Талия стояла в дверях. Шестнадцать лет. Высокая почти с мать, ещё чуть-чуть, и перерастёт. Худощавая, но крепкая, жилистая, с сухими, рельефными мышцами, которые обозначались под тонкой тканью рубахи при каждом движении. Плечи были широкие для девушки, узкие для воина, идеальные для того и другого. Коса тёмная, тяжёлая, растрёпанная, с выбивающимися прядями, в которых застряли сухие травинки и что-то, подозрительно похожее на паутину. Лицо загорелое, скуластое, с тонким белым шрамом над правой бровью и на скуле, который видно под особым углом. Глаза серые, глубокие, отцовские, с искрами, которые не гасли никогда. Лирин заметила сбитые костяшки правой руки и свежую ссадину на подбородке. Рубаха, которую Лирин штопала позавчера, снова порвана с левой стороны. — Что? — Талия перехватила её взгляд и машинально прикрыла дырку ладонью. — Это... это пустяк. Кристоф чуть перестарался. Ерунда. — Ерунда, — повторила Лирин. — Правда, мам. Даже не кровило почти, — она прошла к печи, сняла крышку с горшка, заглянула внутрь и втянула носом воздух. — О, рагу! С тимьяном? — С тимьяном, — подтвердила Лирин, не отрываясь от шитья. Игла мелькала вверх, вниз, вверх, вниз. — Три часа назад было горячим. Талия пропустила «три часа назад» мимо ушей или сделала вид, что пропустила. Достала миску с полки, зачерпнула рагу и села за стол напротив матери, вернее плюхнулась, откинувшись на спинку стула, разведя ноги, одну руку бросив на стол. Расположилась. Так садятся мужчины после работы. Так садился Ариндел. Талия ела быстро, наклонившись над миской, будто кто-то мог отобрать. Привычка, подхваченная на тренировочном дворе, где перерыв на еду десять минут, и кто не успел, тот голодный. Деревянный, старый стол, с кольцами от горячих горшков и зарубками от ножа, разделил их. Стол, за которым маленькая Талия когда-то рисовала углём на обрезках пергамента. За которым учила буквы. За которым сжимала ложку как меч, пока мама не отбирала. Тишина не враждебная, а привычная. Тишина людей, которые любят друг друга, но разучились об этом говорить. Тишина, в которой слышно всё: потрескивание фитиля в масляной лампе, шорох иглы в ткани, стук ложки о глиняный край. Талия облизала ложку, и тут же, спохватившись, покосилась на мать. Лирин не подняла глаз, но уголок её губ дрогнул. — Мам. — М? — Сегодня Кристоф сказал, что капитан Верен набирает добровольцев для патрулирования северного тракта. Говорят, орки опять расплодились в предгорьях. И я подумала... Игла остановилась. Лирин медленно подняла глаза. — Подумала, — повторила Талия, — что можно было бы попробовать записаться. Не в стражу, пока нет, но в добровольческий отряд. Папа говорит, что это хороший способ набраться опыта, и... — Папа говорит? Два слова. Тихие. Спокойные. Но что-то в их звучании, в том, как Лирин их произнесла, заставило Талию умолкнуть. Не резкость, не злость. Что-то, что Талия не сразу уловила, потому что слышала редко. Усталость. Лирин положила рубаху на стол, аккуратно расправив ткань, воткнув иглу в катушку ниток, чтобы не потерялась. Она подняла руки и потёрла виски медленным, круговым движением. Её пальцы подрагивали. — Талия, — обратилась она к дочери. Талия выпрямилась на стуле. Что-то в мамином голосе или, может быть, в маминых глазах, медовых, усталых, с тенями под нижними веками, заставило её обратить внимание. — Мам? Лирин смотрела на дочь, как художник смотрит на картину, которую писал шестнадцать лет и вдруг обнаружил, что она другая. Не та, что он задумал. Не хуже и не лучше, другая. С линиями, которых он не рисовал. С красками, которых не смешивал. С чем-то чужим и незнакомым, проступившим сквозь знакомые черты, как лицо взрослой женщины сквозь лицо ребёнка. Она видела Ариндела. В развороте плеч, в посадке головы, в манере откидываться на стуле, во взгляде. Дочь была отцовской. Была всегда. С первого дня, с первого крика, с первого вздоха. Лирин помнила, как акушерка положила новорождённую ей на грудь, и крошечные серые глаза, мутные ещё, незрячие, уставились на мир с таким вызовом, что акушерка рассмеялась и сказала: «Ну, мать, эта у тебя боевая». Боевая. Лирин тогда не придала значения. Все младенцы кричат. Все младенцы хмурятся. Все младенцы боевые, пока мир не обтешет их, не сгладит углы, не научит улыбаться вместо того, чтобы кричать. Талию мир не обтесал. Талию обтесал Ариндел, заточил, убрав мягкое, оставив твёрдое. Лирин подняла со стола рубаху, которую штопала, развернула, показывая прореху. Длинную, рваную, страшную. — Кристоф перестарался, — сказала она. Её тихий, всегда спокойный голос впервые за вечер треснул, как лёд на пруду в первый тёплый день. — Ерунда, ты говоришь. Даже не кровило. Почти. Она медленно разгладила ткань ладонью, как гладят больное место. — Я каждый день штопаю твои рубахи, Талия. Каждый день я стираю кровь. Я мажу мазью твои синяки, когда ты приходишь и позволяешь мне, а ты всё реже позволяешь. Я слышу, как ты охаешь по ночам, когда поворачиваешься на ушибленный бок. Я вижу, как ты хромаешь, когда думаешь, что никто не смотрит. Я... — она замерла, закрыла глаза, вдохнула глубоко, выдохнула. — Я не прошу тебя бросить. Я знаю, что ты не бросишь. Я знаю, что ты упрямая. Она подняла взгляд на дочь. — Но я твоя мать. И мне больно, Талия. Каждая прореха на этой рубахе — это... это здесь. Она прижала ладонь к груди туда, где сердце. Тем же жестом, каким Ариндел когда-то коснулся груди шестилетней Талии и сказал: «Вот здесь живёт воин». Только у Лирин там жило другое. Не воин. Мать. Талия сидела неподвижно. Она открыла рот и закрыла. — Мам, я... Слова не шли. Те, что нужны, не шли. Она знала тысячу слов для боя, она могла описать двадцать видов стоек и тридцать способов обезоружить противника. Но для этого, для маминых глаз, маминых рук, маминой боли у неё не было слов. Отец не учил этому. Тренировочный двор не учил этому. Никто не учил. — Я не хочу, чтобы ты волновалась, — сказала она наконец. И тут же поняла, как это прозвучало. Пусто. Беспомощно. Как деревянный щит против боевого тарана. Лирин невесело усмехнулась. — Не волновалась, — повторила она. — Талия, я мать, а ты моё дитя. Волноваться — это всё, что мне остается, — она покачала головой. — Мам, ну ты чего, всё же нормально. Потому что для Талии всё было нормально. Порванные рубахи — нормально. Синяки — нормально. Ссадины — нормально. Мечи, спарринги — нормально. Это был её мир, её воздух, её нормально. И она искренне, по-настоящему, всем сердцем не понимала, почему мама смотрит на неё так. С этой тихой, невысказанной, бездонной тревогой, которая стоит в медовых глазах, как вода за плотиной. Но сейчас она начала понимать. Талия смотрела не мельком, не краем глаза, не на бегу — «пока, мам, я к Кристофу, вернусь к ужину» — а так, как давно не смотрела. Как в детстве, когда мамино лицо было целым миром, а мамины руки самым безопасным местом на земле. И увидела тени под глазами, синеватые, тонкие, как чернильные мазки. Их раньше не было. Или были, но Талия не замечала. Морщинки у губ не от улыбок, а от тех моментов, когда губы сжимаются, чтобы не сказать. Прядь у виска, упрямая, которую мама вечно заправляла за ухо, была седой. Тонкая, как серебряная нитка, вплетённая в тёмные волосы. И Талия не знала, когда это случилось. Месяц назад? Год? Она не знала, потому что не смотрела. Что-то сжалось у неё в груди, там, где, по словам отца, жил воин. Но сейчас это чувство не имело отношения к воину. Это было старое, детское, забытое под слоями мозолей и синяков чувство, которое она испытывала, когда была совсем маленькой и просыпалась ночью от грозы, и мама приходила, ложилась рядом, обнимала, и гроза становилась не страшной, потому что мама была рядом. Мама была. Всегда. Каждый день. Каждое утро — с травяным отваром, который Талия находила остывшим на столе у кровати и выпивала не задумываясь, как нечто само собой разумеющееся. Каждый вечер с горячим ужином, который остывал на печи, ожидая, пока дочь соизволит вернуться. Каждую ночь с бессонницей, с прислушиванием к шагам на улице, с тихим выдохом облегчения, когда дверь наконец хлопала дверью и знакомый голос кричал: «Мам, я дома!» И Талия ни разу не сказала спасибо. Эта мысль ударила её изнутри. Из того места, где жил не воин, а дочь. — Мам, — голос шестнадцатилетней девочки, которая вдруг увидела, что мир не заканчивается на тренировочном дворе. Лирин подняла глаза. — Я не забываю, — сказала Талия. — Я... я не забываю, что у меня есть дом. Слёзы пришли внезапно, без той медленной, нарастающей волны, которую можно остановить усилием воли. Горячие, крупные, стекающие по загорелым щекам, по тонкому шраму над бровью, по подбородку. Она уже не помнила, когда плакала в последний раз. — Прости, — прошептала она. — Мам, прости. Я не... я не думала... Лирин встала из-за стола, положила руку ей на голову, на тёмные растрёпанные волосы, в которых застряли травинки и паутина, и провела ладонью по макушке, по затылку, по косе. Так, как гладила, когда Талии было три. И пять. И семь. Так, как не гладила уже — сколько? Год? Два? Три? Талия прислонилась к матери лбом в мягкий живот, обтянутый фартуком, пахнущий мукой и лавандой. Как в детстве. Руки обхватили мамину талию. И Лирин обняла её в ответ обеими руками, крепко прижав к себе, уткнувшись подбородком в макушку дочери. И стояла так долго, не двигаясь, не говоря ни слова. Только рука снова и снова гладила тёмные волосы. — Я знаю, — прошептала Лирин. — Я знаю, что ты не думала. Ты у меня — не думающая. Талия всхлипнула и засмеялась сквозь слёзы. Мокро, сдавленно, в мамин фартук. — Это папино влияние, — пробормотала она. Лирин фыркнула. — Не сваливай на отца. Он хотя бы вовремя приходит к ужину. — Он обязан. Ты его кормишь. — Тебя я тоже кормлю. Толку-то. Талия подняла мокрое, красное лицо, с дорожками слёз и отпечатком фартучной складки на щеке. Посмотрела на мать снизу вверх. Медовые глаза смотрели в серые.  — Я буду приходить к ужину, — сказала Талия. — Обещаю. И буду осторожнее на тренировках, мам. Лирин подняла левую бровь тем самым жестом, и Талия с изумлением поняла, что переняла эту привычку не у отца. — Обещаю, — твёрдо повторила Талия. И добавила: — И... и я сама буду штопать свои рубахи. — Талия, — сказала она мягко, — я видела, как ты штопаешь.  Талия открыла рот, закрыла и расхохоталась. Громко, звонко, запрокинув голову, так что коса мотнулась и стукнула по спинке стула. Смех заполнил кухню, отскочил от стен, запутался в пучках сухих трав под потолком. Лирин положила ладонь Талии на щёку, мокрую от слёз. — Рагу ещё осталось, — сказала она буднично. — Хочешь добавки?