Warrior's Heart

Талия стояла в кругу, образованном десятком подростков и молодых стражников. Место для поединка выбрали у старых конюшен. Здесь было достаточно пространства, а земля, утоптанная сотнями ног, не скользила даже после дождя. По краям круга сидели зрители: кто на перевёрнутых бочках, кто прямо на земле, подстелив плащ. В воздухе пахло конским потом, кожей сбруи и свежей травой, которую ветер принёс с верхних ярусов.  Пот стекал по вискам Талии, волосы прилипли ко лбу, выбившись из косы, но глаза горели азартом. Её противником был Лукас, сын кузнеца с нижних ярусов. Он был старше на два года, выше и шире в плечах. Все знали Лукаса. Трудно не знать человека, который говорит громче всех, смеётся громче всех и влезает в неприятности чаще всех. Лукас тренировался с ней на дворе, и тренировался неплохо, он быстрый, гибкий, с хорошими рефлексами. Его руки, привыкшие к молоту, сжимали тренировочный меч с такой силой, что побелели костяшки. Но Талия без труда парировала его удары, уворачивалась от выпадов и время от времени наносила лёгкие, но ощутимые тычки тренировочным клинком.  — Ещё! — выкрикнула она, отбивая удар. Лезвие со свистом рассекло воздух. — Ты слишком предсказуем, Лукас! Снова бьёшь слева, я это уже три раза видела!  — Да я тебя сейчас… — прошипел тот, делая резкий выпад. Его лицо покраснело от напряжения, на шее вздулись жилы.  Но Талия уже скользнула в сторону, чуть присела, подставила подножку, и Лукас растянулся в пыли. Толпа взорвалась хохотом и аплодисментами. Кто‑то свистнул, мальчишки захлопали в ладоши, а пара стражников постарше одобрительно закивали.  — Талия! — окликнул её Рэм. Он сидел на бочке, болтая ногами, и размахивал зажатыми в кулаке монетами. — Я поставил на тебя два медяка и серебряную пуговицу матери, так что не оплошай! Она меня за эту пуговицу прибьёт!  — Покажи ему, Талия! — подбадривал Кристоф, хлопая в ладоши. Он стоял, прислонившись к стене конюшни, и широко улыбался.  Кристоф. Высокий, на голову выше Талии, а она была не из маленьких. Широкоплечий, но уже не мальчишески-коренастый, а по-мужски крепкий, с тяжёлыми руками и широкой грудной клеткой, обтянутой простой рабочей рубахой с закатанными рукавами. Рыжие волосы, всё ещё торчащие во все стороны, всё ещё не поддающиеся ни гребню, были короче, чем в детстве, стрижены ножом под горшок, и это делало его лицо шире, старше, взрослее. Веснушки покрывали его щёки, нос, лоб и даже шею, как россыпь медных монет. Глаза щурились от солнца, пробивающегося сквозь крону. Лукас поднялся, отряхнул колени, провёл рукавом по лбу. Пыль осела на его взмокших волосах, придав им сероватый оттенок. Он усмехнулся на этот раз без злости, скорее с уважением. — Ладно, маленькая воительница. Давай на три раунда без поблажек. Деньги забирает тот, кто устоит на ногах все три раунда. — Идёт, — кивнула Талия, принимая стойку. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как успокаивается дыхание. На этот раз он действовал осторожнее, хитрее. Использовал свой рост и силу, пытался загнать её к стене, где было меньше места для манёвров. Его меч свистел в воздухе, но Талия была быстрее: она кружила вокруг него, уходила от ударов, провоцировала ошибки. На втором раунде она ловко выбила меч из его руки, клинок со стуком упал в пыль. На третьем поставила подножку и приставила клинок к его груди.  — Ты победила, — он тяжело дышал, но в глазах было искреннее восхищение. — Признаю: дерёшься лучше, чем половина стражников на нижних ярусах.  Талия протянула ему руку и рывком подняла его на ноги. Он отряхнулся, подобрал меч, хотел сказать что-то еще, но передумал. Толпа зааплодировала. Кто-то свистнул. Кто-то заулюлюкал. Мальчишки на бочках заколотили пятками по дереву. Старый конюх, наблюдавший из дверей стойла, покачал головой и сплюнул — то ли с одобрением, то ли с осуждением, поди разбери.  Рэм спрыгнул с бочки, на которой просидел весь поединок, комментируя каждый удар голосом ярмарочного зазывалы, с жестикуляцией одержимого и азартом, от которого у окружающих болели уши, и подбежал к Талии. Длинные ноги замелькали, как ходули. Его лицо сияло как у человека, который только что выиграл все ставки в Минас-Тирите. Он торжественно вложил в ладонь Талии горсть монет. Медяки, пара серебряных, и... пуговица. — Вот твой выигрыш, воительница! — провозгласил Рэм. Талия посмотрела на сияющего, как начищенный медяк, Рэма. Где‑то вдалеке протрубили горны — сигнал к смене караула. Солнце клонилось к западу, отбрасывая длинные тени на стены Минас‑Тирита. Талия вытерла лоб рукавом, оглядела своих друзей и почувствовала, как в груди разливается тепло.  Кристоф стоял в трёх шагах. Он был рядом, и это было нормально. За четыре года «рядом» стало нормальным. Они тренировались рядом, сидели рядом у костра после тренировок, ходили рядом по улицам, и никто уже не оборачивался, не шептался, не хихикал. Кристоф, Талия и Рэм — тройка, спаянная годами, синяками и тем особенным клеем, который не продаётся ни в одной лавке: доверием. — Поделим поровну, — Талия отпила из фляги прохладной воды и тут же зашипела, стиснув зубы: острая боль пронзила плечо. Она невольно схватилась за него, морщась, и на мгновение прикрыла глаза. Она почувствовала это во время поединка, на третьей минуте, когда Лукас сделал тот длинный косой удар слева, который она парировала, но не совсем чисто, и кончик его тупого, но все же стального клинка скользнул по её плечу, как язык змеи. Она почувствовала тогда жгучее касание и не обратила внимания. Потому что тело научилось не обращать внимания. Кристоф схватил её запястье, отвел ладонь от плеча и одёрнул рукав рубахи. Все трое уставились на порез. Он шёл наискось от края ключицы к середине плеча. Длинный, но неглубокий. Кожа рассечена, мышца под ней цела, но края раны рваные, неровные. Кровь сочилась медленно, но упрямо, пропитывая ткань рубахи тёмными расплывающимися пятнами. Одна крупная капля сорвалась с края раны и побежала по руке, по предплечью, оставляя за собой красную дорожку на загорелой коже. — Зацепил, — скривилась она. — Вот же слон неуклюжий, — выругался Рэм и сплюнул. Талия одёрнула рукав обратно одним движением, накрыв рану тканью. Не на что смотреть. Наклонилась, подобрала меч, вложила в ножны и выпрямилась. — Идём, — голос её вдруг стал почти весёлым. — Хлеб только испекли. Пахнет, аж слюнки текут. И пошла по узкой улице, вымощенной неровным булыжником, мимо конюшен. Кристоф и Рэм переглянулись. — Она опять... — Да. — Идём? — А куда мы денемся. Улица была узкой, одна из сотен таких же в нижних ярусах Минас-Тирита, петляющая между домами, как ручей между камнями. Стены — серый камень, потемневший от времени и дождей, увитый плющом, который цеплялся за каждую трещину, каждый выступ, каждый карниз. Из приоткрытых окон лилась жизнь: запах жареного лука и чеснока из одного, тихая колыбельная из другого, звон посуды и приглушённая ругань из третьего. Бельё сушилось на верёвках между домами: рубахи, простыни, детские распашонки, и лёгкий ветер шевелил их, как разноцветные флаги на параде. Талия шла впереди. Левое плечо чуть опущено, что было незаметно для стороннего глаза, но заметно для тех, кто знал её тело, как знали Кристоф и Рэм. Плечо болело. Она прятала. — Нужно обработать. Рэм догнал её, обогнал и оказался слева, заглядывая ей в лицо. Его длинные ноги уверенно поддерживали её темп. Голос звучал торопливо, нервно, с той особенной тревогой, которая проявлялась не в тихих переживаниях, а в непрерывном потоке слов. Когда Рэм волновался, то говорил много и быстро, обо всём сразу. Пальцы его нервно теребили край рубашки, скручивая ткань в тугой жгут. — Вдруг попадёт зараза какая? Талия не ответила.  — Вы в курсе? — Рэм понизил голос для эффекта. — В городе уже шепчутся, что орки травят оружие... Кристоф, шедший справа, покосился на него. Рыжие брови сдвинулись. — Рэм, — начал он. — Я сам слышал! — Рэм вскинул руки. — Стражники говорили, что у одного воина рана загноилась за ночь. За ночь, понимаете? Будто её ядом смазали. Он утром проснулся, а рука чёрная, как... — он осёкся, подбирая сравнение, — как... ну, как уголь. Или как... — Рэм, — повторил Кристоф тверже. — Что? Кристоф мотнул головой в сторону Талии. Посмотри на неё. Рэм посмотрел и замолчал. Талия шла с поднятым подбородком. Но кожа вокруг губ побелела. Так белеют губы, когда зубы стиснуты изнутри. Когда челюсть сжата так крепко, что скулы проступают под кожей, как камни под тонким льдом. Левая рука висела вдоль тела. Она не размахивала ею при ходьбе, как обычно, держала прижатой, как держат сломанное крыло. — Отец говорит, что воины умирают от одной царапины. Орочьи стрелы, клинки... — Рэм проглотил остаток фразы.  Талия остановилась резко, что Рэм едва не налетел на неё, а Кристоф, шедший на полшага позади, качнулся вперёд и замер. Пальцы ухватили край ткани рубахи и рванули. Полоска оторвалась от подола ровно и чисто. Мамина рубаха. Ещё одна мамина рубаха. Мысль мелькнула виноватая, тут же задавленная. Талия задрала рукав, обнажив длинный, алый, всё ещё сочащийся, порез. Намотала полоску ткани вокруг плеча, затянула узел зубами, резко дёрнув головой в сторону, и ткань впилась в кожу, сдавив рану. Алые капли проступали сквозь серую ткань, расплываясь маленькими тёмными цветами. — Сойдёт. Талия делала вид, что всё в порядке, а Кристоф делал вид, что ей верит, но при этом говорил правильные вещи, потому что кто-то должен. — Твоя мама-целительница не одобрила бы такого, — покачал он головой, хмуря рыжие брови. Они сошлись над переносицей, как две медные гусеницы, выражающие всё неодобрение мира. Он провёл рукой по взъерошенным волосам. Волосы, и без того торчавшие во все стороны, приобрели совсем уж хаотический вид. — Она бы сейчас ворчала: «Девочка, да как ты с собой так обращаешься? Рану надо промыть отваром тысячелистника, да подорожник приложить...» Он произнёс это голосом Лирин или тем, что считал голосом Лирин: чуть выше своего обычного, с мягкими, округлыми интонациями, с тем особенным материнским укором, который звучит одновременно как ругательство и как объятие. Получилось неожиданно похоже. Настолько похоже, что Рэм фыркнул, а Талия почувствовала, как дрогнули уголки губ. — Сейчас не об этом, — сказала она, бросив взгляд на Рэма. — Слышал вести от отца? Рэм быстро переменился в лице, как меняется небо, когда облако закрывает солнце. Губы сжались. Его отец воин гарнизона нижних ярусов. Высокий, худой, с теми же острыми чертами, что и у сына, только жёстче, суше, как дерево, из которого высушили всю влагу. Рэм редко о нём говорил, потому что отец был на стене, в дозоре, на патрулировании. Дома он бывал мельком. И Рэм привык. Привык к пустому стулу за ужином. К сапогам у двери, которые то стоят, то нет. Он помрачнел, устремив взгляд за стены, туда, где, по слухам, по шепотам, по ночным разговорам стражников, которые он подслушивал, прижавшись ухом к щели в казарменной стене, копилось тёмное. — Говорят, орки скапливаются у Чёрных Врат, — сказал он. — Как саранча. Он сглотнул. Кадык дёрнулся на тонкой шее. — В Итилиэне уже нет ни одного мирного поселения. Только пепелища да кости. Тишина. Плющ на стене тихо шелестел, бельё на верёвках покачивалось. Детская распашонка с вышитым солнцем на груди крутилась вокруг своей оси, как маленький призрак. — Караваны пропадают на дорогах к северу от Андуина, — продолжал Рэм. Голос набирал тяжесть. — Будто в пропасть проваливаются. Вчера ещё один с зерном не пришёл. Он провёл рукой по лицу, ладонь закрыла глаза на секунду, потом опустилась. — Стражники нашли только телеги, разломанные в щепки. Да следы копыт. Будто кони понесли. Все трое знали, что кони бежали от того, что пришло с востока. От того, от чего бегут даже животные, потому что животные умнее людей. Они не стоят на стенах, не точат мечи, не говорят «мы выстоим». Они бегут. — Но Минас-Тирит крепок, — сказал Кристоф. Он произнёс это, и сам услышал, как это прозвучало. Так говорят, когда хотят убедить не собеседника, а себя. Он выпрямился, расправил плечи, рубаха натянулась на груди. — Стены высокие, — продолжал он. — Стража надёжная. Мы выстоим. Вон, на верхних ярусах новые лучники тренируются. Я сам видел, как они мишени с трёхсот шагов поражают. Рэм посмотрел на него с тем выражением, которое бывает у людей, когда им предлагают зонтик от наводнения. Но не сказал ничего. Потому что хотел верить. Они все хотели. — Крепость — это не только камни, — сказала Талия. Она стояла чуть впереди них на границе между вечерним золотом и наступающей синевой. Смотрела на восток, туда, где за крышами нижнего яруса, за стенами, за холмами, за долиной Андуина, за Итилиэном с его пепелищами и костями, горизонт темнел, как разрастающийся синяк на теле мира. Ветер дунул с востока, и в нём, если прислушаться, если принюхаться, под запахом жареного лука и свежего хлеба, под ароматом плюща и сохнущего белья, чувствовался запах дыма, чего-то палёного, чего-то, у чего не должно быть запаха, но он есть, и от него холодеет затылок. Каждый чувствовал эту тревогу зверя перед землетрясением. Тревогу дерева перед бурей. Тревогу воина перед настоящей войной. — Крепость — это люди, — она повернулась к ним, оторвав взгляд от восточного горизонта с видимым усилием, как отрывают руку от раскалённого железа. — Пока хоть один из нас держит меч, мы не падём. Слова были слишком простыми, может быть, для того, что надвигалось с востока. Слишком человеческими для тьмы, которая не знала, что такое человек и что такое меч. Но в этом отцовском упрямстве, которое Талия несла в себе, как несут знамя, было что-то настоящее. Что-то, во что можно было верить. Улица, полная голосов и запахов, словно задохнулась на полуслове. Крики торговцев осеклись. Стук колёс затих. Звонкий, беспечный, невыносимо мирный гомон детей отдалился, как будто кто-то накрыл его стеклянным колпаком. Где-то за спиной залаяла собака в ту сторону, откуда дул ветер. Лай был хриплым и тревожным, и оборвался так же резко, как начался, будто собака сама испугалась собственного голоса.

***

Через час, когда боль в плече притупилась, а тени вытянулись, они поднялись на второй ярус и сели на выщербленный край стены, с которого открывался вид на Пеленнорские поля. Ноги болтались над пустотой, хотя внизу был ещё первый ярус, крыши и переулки, но легкое, щекочущее ощущение высоты было приятным. Такое, от которого чуть сжимается живот и хочется дышать глубже. Они купили свежий хлеб у старой Мирры, пекарши со второго яруса, чья лавка ютилась в арке между оружейной мастерской и цирюльней. Её хлеб был знаменит на весь нижний город: круглые караваи с хрустящей коркой цвета тёмного золота, посыпанные крупной солью и семенами тыквы, с тянущейся упругими нитями мякотью. Когда Мирра открывала дверь печи, запах вырывался на улицу, как живое существо. Перед этим запахом были бессильны все. Даже лошади в конюшнях поворачивали головы и раздували ноздри. Янтарный свет лился на стены Минас-Тирита, и белый камень, холодный и строгий днём, преображался. Становился золотым. Каждая трещина, каждый выступ, каждый карниз ловил свет и держал его, как ладони держат воду, бережно, зная, что скоро утечёт. Красиво. Невыносимо красиво. Той красотой, от которой сжимается горло. Потому что красота закатного Минас-Тирита, красота белых стен и золотого света, красота, которую они видели каждый вечер и принимали как должное, вдруг стала хрупкой. Как стеклянный шар в руках ребёнка. Как пламя свечи на ветру. Как всё, что может закончиться. Талия задумчиво смотрела на горизонт, где золото заката встречалось с чем-то другим. Где свет, чем дальше на восток, тем тоньше, тем бледнее, пока не растворялся в сизой дымке, и за дымкой, если знать, куда смотреть, темнело. Кристоф сидел справа от неё, свесив ноги с уступа. Его кусок хлеба лежал рядом.  — Отец говорит, мне уже пора вступать в стражу, — он опустил глаза на сцепленные пальцы. Рэм поперхнулся. Хлеб встал поперёк горла. Он хрипло закашлялся, согнувшись пополам на своём участке стены. Лицо побагровело, глаза выпучились. Талия развернулась и хлопнула его по спине. Ладонь врезалась между лопаток с силой, от которой Рэм качнулся вперёд. Кусок хлеба вылетел. Рэм втянул воздух и закашлялся снова. Глаза слезились. Нос покраснел. — Уже? — растерянно переспросила Талия. Кристоф поднял глаза на Пеленнорские поля, залитые светом. — Отец говорит, что я слоняюсь без дела, хотя мог уже как два года служить Гондору. Талия слышала голос Гарета, отца Кристофа. Грубый, низкий, пропитанный запахом крови и соли голос человека, который всю жизнь провёл с мечом в руке и считал, что мужчина без службы — не мужчина. Гарет не был жестоким, он был простым. С простой картиной мира: есть долг, есть служба, есть Гондор. Остальное бездействие. Кристоф нёс этот голос в себе, как Талия несла голос Ариндела. Только её голос говорил: «Ты можешь.» А его — «Ты должен». Талия нахмурилась. Рэм прокашлялся, вытер слёзы рукавом и посмотрел на Кристофа, и в его глазах мелькнула тревога за друга. — И что ты решил? — осторожно спросил он. — Не знаю, — сказал он наконец. Вся его жизнь зажата между «хочу» и «должен», между отцовским голосом и собственным, между серым плащом на плечах и мальчишкой, который когда-то дразнил девочку с деревянным мечом и не думал ни о чём серьёзнее яблок и уличных драк. Он поднял взгляд на друзей. Под бронёй прятался испуганный, растерянный мальчишка, ищущий ответ в глазах тех, кому доверяет больше всего на свете. — С одной стороны, я хочу быть полезным. Хочу защищать город, как мой дед. Кристоф рассказывал редко, но, когда рассказывал его голос становился мягче. Дед Альберт погиб при обороне Осгилиата, когда Кристофу было восемь. Талия знала об этом обрывками из случайных фраз, из недосказанных историй, из того, как Кристоф замолкал, когда разговор касался восточного берега Андуина. Дед был простым пехотинцем, не капитаном, не командиром, не героем из баллады. Просто человеком с копьём, стоявшим в строю, когда орки хлынули через реку. Отец Кристофа снял со стены дедов щит на следующий день после похорон и убрал в сундук. Запер. Кристоф нашёл ключ в щели между половицами, и два дня носил на шнурке под рубахой, пока отец не заметил и не отобрал. — Но с другой... — Кристоф запнулся. Пальцы сжались, костяшки побелели. — Что я смогу против орков? Кристоф спрашивал единственных людей, перед которыми мог спросить и не почувствовать себя трусом. Что я смогу против орков? — Ты будешь не один, — тихо сказала Талия. — В страже опытные воины. Они научат. Нести службу Гондору большая честь... — Так ты думаешь об этом? — резко спросил он, сверкнув глазами, и на мгновение его взгляд стал обжигающим, от которого Талия поморщилась. — Что это честь, да? Вступить в стражу — это честь? Долг? Привилегия? Он произнёс последнее слово так, будто оно было куском тухлого мяса на языке. — А для чего тогда это все? — спросила она, взмахнув рукой, что чуть не ударила Рэма по носу. — Для чего день ото дня мы тренируемся? Не для того, чтобы однажды встать на защиту Гондору? Кристоф опустил взгляд. — Ты боишься? — её голос вышел резче, чем она хотела, словно она ткнула котенка мордой в кипяток. Рэм стушевался. Хотелось зарыть голову в песок, чтобы не слышать, как ругаются друзья. — Да! — ответил Кристоф так же резко, подняв глаза. — Да, боюсь, Талия. А ты разве нет? Ты слышала, что говорят на улицах? Талия выдержала его взгляд. Она понимала, что Кристоф не злился на неё. Он злился на мир, в котором приходится идти умирать. На мир, в котором его дед ушёл в Осгилиат и не вернулся. На мир, в котором честь и смерть так часто оказываются одним и тем же словом. Она многое слышала от отца. Поздними вечерами, когда он приходил со службы и садился за кухонный стол, и лицо его было серым. Цвета вестей, которые приходили с востока каждый день и каждый день были хуже вчерашних. Он не рассказывал ей всего, но достаточно, чтобы хлеб потерял вкус, а закат над Пеленнорскими полями стал не только красивым, но и прощальным. — Говорят, — Рэм подался вперёд, — что в Осгилиате видели тени. Тёмные фигуры на стенах. Отец не говорит об этом. Но я слышал, как он разговаривал с матерью. Он сказал... — Рэм сглотнул, — если тени и правда вернулись, то у Гондора нет будущего. — И ты веришь в это? — Талия подняла голову. — Я верю, что мой отец не врал бы о таком. Талия опустила глаза. — Отец сказал, что Наместник собирает совет. Возможно, скоро объявят общий сбор. Все, способные держать оружие, должны будут явиться. — И что тогда? — спросил Рэм. — Мы просто возьмём мечи и пойдём умирать? — Мы пойдём защищать свой дом, — твердо сказала Талия. — Гондор — это не только стены Минас-Тирита. Это люди, которые в нём живут. Наши семьи, друзья, соседи. Если мы не встанем на защиту, кто встанет? — Что, если слухи о назгулах правдивы? — спросил Рэм наконец. — Тогда мы будем сражаться до последнего. Как сражались наши предки. Как сражался Исильдур. Все трое знали, что «сражаться до последнего» — это не обещание победы. Это обещание чести. А честь — единственное, что остаётся, когда всё остальное отнято. — Значит, я вступлю в стражу, — решительно произнес Кристоф, отпустив все сомнения. — Сегодня же скажу отцу. — Я тоже поговорю с отцом, — Рэм положил руку на плечо друга. — Может, и меня возьмут хоть в обоз, хоть в посыльные. Лишь бы не стоять в стороне, когда друзья идут. Талия слушала их. Её друзья. Её люди. Мальчишки, которые когда-то стояли над ней в пыли и смеялись. Которые выросли. Которые выбрали. Она почувствовала, как что-то сжалось в груди. — Я тоже. Они обменялись взглядами. Кристоф поднял свой кусок хлеба над головой, как клятву. — За Гондор! — тихо произнёс он два слова, затёртые до дыр тысячами глоток на тысячах стен в тысячах битв. Слова, которые произносили умирающие и выжившие, герои и трусы, короли и пехотинцы. Слова, которые ничего не значили и значили всё. — За Гондор! — повторили они с решимостью в сердце. Хлеб коснулся хлеба. Три куска, как три жизни столкнулись над пустотой с мягким, глухим тук. Последний тонкий луч, красный, как нить крови, протянулся через Пеленнорские поля и лёг на белые стены. На мгновение город вспыхнул весь, целиком, от подножия до вершины, от ворот до Цитадели. Белый камень стал алым, как раскалённый клинок и погас.