Пустой храм

Она пришла в себя от холода. Каменный пол был ледяным, и этот холод проникал сквозь ткань одежды, сквозь кожу, добираясь до самых костей. Она лежала на боку, поджав ноги к груди, в позе эмбриона — так она всегда спала дома, в своей тёплой постели, под мягким одеялом. Но сейчас под ней был не матрас, а твёрдый камень, и вместо одеяла — только тонкая ткань, которая почти не грела. Она открыла глаза и сразу же зажмурилась от яркого света. Солнечные лучи пробивались сквозь дыры в крыше, падая на пол золотыми столбами, и в них танцевали пылинки. Она приподняла голову, и длинные волосы упали ей на лицо, щекоча щёки. Она откинула их рукой — и замерла. Рука была не её. Пальцы — длинные, изящные, с бледной фарфоровой кожей. Ногти аккуратные, чуть заострённые. Она посмотрела на свою левую руку, на правую, потом провела ладонями по груди — плоской, твёрдой, совершенно незнакомой. Она нащупала ключицы, плечи, и всё это было чужим. Она сглотнула и почувствовала кадык — выступ на горле, которого у неё никогда не было. Паника начала подниматься откуда-то из глубины живота, холодная, липкая. Она села, и тело подчинилось ей с пугающей лёгкостью — мышцы напряглись и распрямились, словно привыкли к движению. Она оглянулась вокруг и поняла, что находится в разрушенном храме. Высокие колонны, покрытые трещинами, уходили в темноту под крышей. Алтарь был разбит, свечи поломаны, курильница опрокинута. Везде — пыль, каменные крошки, запах старости и запустения. — Где я? — прошептала она, и её голос был низким, чуть хрипловатым. Мужским. Она встала на ноги — плавно, почти грациозно — и замерла, пытаясь вспомнить, что случилось. Последнее, что она помнила: она сидела на диване, пила чай, читала книгу. Кажется. Она не была уверена. Всё было словно в тумане, как сон, который стирается из памяти через секунду после пробуждения. Она сделала шаг вперёд и чуть не споткнулась о длинные полы одежды. Одежда была белой, расшитой серебряными нитями, и она была ей велика, но сидела идеально, как будто сшита специально для этого тела. Она подняла руки к лицу и ощупала его. Скулы — острые, высокие, как у модели. Подбородок — чётко очерченный, волевой. Нос — прямой, аристократичный. Губы — мягкие, но с твёрдой линией. Брови — тонкие, немного приподнятые. Она провела пальцами по своим бровям, по переносице, по линии скул, и сердце колотилось всё быстрее и быстрее. Это лицо не было её лицом. Оно было чужим. Мужским. Идеальным. Она сделала шаг вперёд и наступила на что-то острое. Взгляд упал вниз. На полу, среди пыли и обломков, лежал кусок разбитого зеркала. Большой фрагмент, неправильной формы, с неровными краями, но достаточно целый, чтобы увидеть в нём отражение. Она медленно опустилась на колени перед этим осколком, боясь того, что увидит. Её (его) пальцы дрожали, когда она взяла зеркало в руки, и холодный край резанул по коже — но она даже не почувствовала боли. Она поднесла его к лицу. И в ту же секунду мир вокруг неё перестал существовать. Из зеркала на неё смотрел он. Каштановые волосы, длинные, гладкие, как шёлк, падали на плечи и спину. Бледная кожа, почти фарфоровая, с лёгким сиянием. Светлые, глубокие глаза, обрамлённые длинными ресницами. Тонкие, изящные брови, которые словно приподнимались в вечном удивлении. Аккуратный нос. Чуть приоткрытые губы, розовые, мягкие. Это было самое красивое лицо, которое она когда-либо видела в своей жизни. Но оно не было её. Она закричала. Звук вырвался из её горла — низкий, хриплый, мужской крик, полный паники и ужаса. Она отбросила зеркало, и оно со звоном ударилось о каменный пол, разлетевшись на мелкие осколки. Она отползла назад, царапая ладони о камни, и прижалась спиной к колонне. Её дыхание сбилось, сердце колотилось так сильно, что она слышала его гул в ушах. — Нет, — прошептала она. — Нет-нет-нет-нет... Она снова поднесла руки к лицу. Ощупала щёки, скулы, нос. Всё было реальным. Плоть. Кости. Кожа. И это было её лицо. То есть — теперь её. Но она знала это лицо. Она видела его на картинках, на иллюстрациях, в кадрах из аниме. Она читала о нём. Она плакала над ним. Она знала его историю. Это лицо принадлежало Се Ляню. Она смотрела на свои руки — тонкие, изящные пальцы. Она провела ладонью по груди — плоской, сильной. Она снова коснулась шеи и нащупала кадык. Она раздвинула ворот одежды и увидела ключицы — острые, красивые. — Я в теле Се Ляня, — выдохнула она, и её голос дрожал. — Я — Се Лянь. Я — главный герой этой истории... Она засмеялась. Или заплакала? Из её горла вырвался странный звук — смесь смеха и рыданий. Она сидела, прижавшись к колонне, и тряслась всем телом. — Это просто сон, — сказала она себе, зажмурившись. — Это просто очень плохой сон. Я проснусь, и всё будет хорошо. Она открыла глаза. Вокруг неё был разрушенный храм. Пыль. Камни. Запах горелой травы. Всё было реальным. Слишком реальным. Она снова подползла к осколкам зеркала, дрожащими руками собрала самый крупный фрагмент и поднесла к лицу. На неё смотрел Се Лянь. Каштановые волосы, бледная кожа, светлые глаза. В них был страх. Чистый, животный страх, который невозможно скрыть. Она видела, как её (его?) глаза расширяются, как зрачки сужаются от ужаса, как дрожит нижняя губа. Она смотрела на это лицо — на лицо человека, чья история начиналась с падения с небес, продолжалась восемьюстами годами страданий и заканчивалась счастьем. Она знала эту историю наизусть. И она знала, что этот путь, который должен был привести к счастью, был вымощен болью. — Игольница, — прошептала она, и в тот же момент перед её глазами вспыхнула сцена из канона. Храм. Толпа. Крики. Мечи, сотни мечей, пронзающих тело. Она читала об этом. Она представляла это. И каждый раз, когда она представляла это, она чувствовала тошноту, почти физическую боль. Но сейчас... сейчас она понимала, что она будет стоять там. Она будет чувствовать каждый меч, входящий в её тело. Она будет слышать крики, видеть лица. И она не сможет умереть. Бессмертие не даст ей умереть. Она будет страдать снова и снова, и каждый раз она будет выживать. Она уронила осколок зеркала на пол и спрятала лицо в ладонях. — Я не выдержу, — выдохнула она в свои руки. — Я не выдержу, я не выдержу, я не выдержу... Она начала раскачиваться вперёд-назад, как маленький ребёнок, который пытается успокоить себя. Её тело — тело Се Ляня — двигалось с грацией, которую она не ощущала в своём прежнем теле. Она чувствовала, сколько силы в этих мышцах, сколько гибкости в этих суставах. Но это не приносило ей радости. Это только напоминало ей о том, что это не её тело. — Где ты, Се Лянь? — прошептала она в пустоту. — Где твой дух? Почему ты не здесь? Почему вместо тебя — я? Ответа не было. Только ветер завывал в щелях храма, разнося её отчаяние по пустым залам. Она подняла голову и посмотрела на разбитое зеркало. Там, в осколках, отражалось множество лиц Се Ляня — каждое с искажённым от ужаса выражением. Она смотрела на них и видела себя. Девушку из другого мира, которая оказалась в теле принца, обречённого на страдания. — Ты не я, — сказала она отражению. — Ты — идеальный герой. А я — просто трус. Я не хочу спасать мир. Я не хочу никого защищать. Я не хочу... я просто хочу домой. Она замолчала, и слёзы снова потекли по её щекам. Она смотрела на своё отражение в разбитом зеркале и понимала, что больше не узнаёт себя. И в этот момент она приняла решение. Не геройское решение. Не благородное. Трусливое решение. — Я сбегу, — сказала она вслух. — Когда начнётся игольница — я сбегу. Я спрячусь где-нибудь, где меня никто не найдёт. Я заберусь в пещеру или в нору и буду сидеть там, пока всё не закончится. Я не буду героем. Я не буду страдать. Я просто буду ждать. Она знала, что это правильно. Единственное правильное решение для такой, как она. Она обняла себя за плечи и снова уткнулась лицом в колени. Слёзы капали на белые одежды, оставляя тёмные пятна. Она плакала и плакала, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая небо в кровавый цвет. И где-то далеко, в мире, который она знала только по книгам и экранам, начиналась история. История, в которой она должна была стать главным героем. Но она не хотела ею быть. Она хотела просто исчезнуть.

***

Она шла. Сколько времени прошло? Часы? Дни? Она потеряла счёт. Тело двигалось с лёгкостью, но внутри уже нарастала усталость — тупая, ноющая, которая не убивала, но делала каждый шаг пыткой. Бессмертие не спасало от голода. Желудок сводило от пустоты, во рту пересохло, в висках стучало. Она чувствовала, как слабеют мышцы, как дрожат колени, но тело продолжало идти — потому что остановиться значило признать, что она не знает, куда идти дальше. Она избегала людей. Каждый раз, когда замечала дымок от костра или слышала голоса, она сворачивала в лес, пряталась за деревьями, ждала. Ждала, пока они уйдут, пока дорога снова станет пустой и безопасной. Она знала: в этом теле — лицо принца, павшего с небес. Лицо, которое легко узнают. И тогда случится то, что она читала в каноне. То, чего она боялась больше всего на свете. Она шла по пыльной дороге. Белые одежды, в которых она очнулась, давно стали серыми от грязи, на подоле темнели пятна от травы и земли. Волосы спутались, прилипли к вискам. Она выглядела как нищий, как бродяжка. И это было хорошо. Чем меньше она походила на принца, тем безопаснее. Дорога привела её к деревне. Маленькая, тихая, с десятком домов, окружённых полями. Солнце клонилось к закату, и воздух пах дымом, хлебом и навозом. Она остановилась на опушке леса, спряталась за стволом старого дуба. Вгляделась в деревню. Люди ходили по улицам, разговаривали, смеялись. Всё было мирно. Спокойно. Она облизнула пересохшие губы. Желудок сжался, напоминая о себе. Голод был почти физической болью — тупой, ноющей, которая не давала сосредоточиться. — Я просто пройду мимо, — прошептала она, стараясь убедить себя. — Я обойду эту деревню стороной. Не буду вмешиваться. Не буду привлекать внимания. Она уже развернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала крик. Она замерла. Крик повторился — высокий, жалобный, надрывный. Она обернулась и увидела на краю деревни, у старого колодца, старуху. Та лежала на земле, пытаясь подняться, и кричала — негромко, но с такой болью и отчаянием, что у неё внутри всё сжалось. Она увидела это, и её тело рвануло вперёд. Она не успела остановиться. Ноги побежали сами — не потому что она хотела помочь, а потому что тело Се Ляня помнило: если кто-то упал, нужно поднять. Если кто-то страдает, нужно помочь. Это было в нём с детства, когда он был маленьким принцем, когда ему твердили: "Ты — наследник, ты должен защищать свой народ". Это было в его крови, в его мышцах, в его сердце. И теперь это сердце билось в её груди. Она оказалась рядом со старухой раньше, чем осознала, что сделала. Она опустилась на колени, подхватила старуху под руки. Пальцы впились в худые плечи, и она почувствовала, как кости хрустят под её ладонями. Она помогла старухе подняться, поддерживая, пока та хватала ртом воздух. — Вы в порядке? — услышала она свой голос. Низкий, мягкий, обеспокоенный. — Вы не ушиблись? Старуха подняла голову. Их глаза встретились. Взгляд старухи сначала был мутным, непонимающим. Потом в нём мелькнула благодарность. Потом — удивление. А затем — ужас. — Это... это ты... — прошептала она, и её голос сорвался на хрип. — Ты... Тот самый принц... Тот, кто пал с небес... Тот, кто принёс проклятие... Сердце в груди пропустило удар. Она оглянулась. Вокруг начали собираться люди. Сначала несколько, потом больше. Они выходили из домов, из-за углов, останавливались на дороге. Кто-то указывал на неё пальцем. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью. — Наследный принц СяньЛэ... — пронеслось в толпе. — Свергнутый бог... Тот, кто наслал поветрие ликов... Она попыталась отступить. Ноги дрожали, и она чувствовала, как холодный страх разливается по венам, как желудок сжимается от голода и паники, как сердце колотится где-то в горле. — Нет... — прошептала она. — Я... я не... это не я... Она хотела сказать: "Я не он, я не сделала этого, я просто хочу уйти". Но слова застряли в горле, потому что это тело было его телом. И любое её действие воспринималось как его действие. Кто-то схватил её за руку. Сильная рука, мужская, с грубыми пальцами. Она дёрнулась, но ещё одна рука сжала плечо. Потом третья, четвёртая. Её окружили со всех сторон. Она чувствовала, как её тащат вперёд, как её ноги волочатся по земле, как её пальцы царапают пыльную дорогу, пытаясь удержаться. — Нет! — закричала она. — Отпустите меня! Я не хочу! Я ничего не делала! Но они не слушали. Они тащили её к храму. Она видела его впереди — старый, полуразрушенный, на окраине деревни. И внутри неё всё обрывалось, потому что она знала, что будет. Её втолкнули внутрь. Она упала на колени, ударившись о каменный пол так сильно, что из глаз брызнули слёзы. Воздух выбило из лёгких. Она попыталась встать, но чья-то нога наступила ей на спину, прижимая к полу. Вокруг неё стояли люди. Их лица были искажены, глаза горели — страхом, злостью, ненавистью. Она видела их всех, каждого, кто смотрел на неё с этим общим, единым чувством. — Ты принёс проклятие! — крикнул кто-то из толпы. — Из-за тебя умирают наши дети! — Ты должен искупить свою вину! Она подняла голову, насколько могла. Её трясло. Слёзы смешивались с пылью на лице, оставляя грязные разводы. Она хотела сказать что-то, объяснить, умолять, но из горла вырвался только жалкий всхлип. — Пожалуйста... — прошептала она. — Я не делала ничего плохого... Я просто хочу уйти... Старейшина выступил вперёд. Старый, с седой бородой и холодными глазами, в которых не было ни капли сострадания. — Один даос сказал нам, — заговорил он, и голос его разносился по храму, как похоронный звон. — Он сказал, что проклятие поветрия ликов не исчезнет, пока жив тот, кто его наслал. Ты — этот человек, Се Лянь. Ты принёс беду на наши земли. Ты должен быть наказан, чтобы проклятие ушло. Она смотрела на него, и внутри неё всё холодело. — Но... но я не... — начала она, но старейшина перебил её. — Ты бессмертен, — сказал он. — Мы не можем убить тебя. Но мы можем пронзать тебя снова и снова, пока проклятие не уйдёт. Даос сказал: каждое пронзание — это молитва. Каждая молитва очищает землю от скверны. Она слышала этот голос, и перед глазами вспыхивали строки из канона. Она знала, это был Безликий Бай, и он солгал. Знала, что поветрие ликов не связано с её телом. Знала, что это просто пытка, обёрнутая в ритуал. Но она не могла сказать этого. Не могла объяснить. Не могла остановить. Из-за алтаря вынесли мечи. Тонкие, длинные, острые — столько, сколько было людей в храме. Их передавали по рукам, и каждый сжимал рукоять, глядя на неё с решимостью. В их глазах она видела страх. Страх перед ней. И жестокость, которую рождает страх. Она попыталась отползти. Её руки скользили по каменному полу, оставляя влажные следы от пота и слёз. — Пожалуйста... — прошептала она, но её голос заглушил шум толпы. Первый удар пришёлся в плечо. Она закричала. Крик вырвался из её горла — хриплый, мужской, полный агонии. Она почувствовала, как металл входит в плоть, как разрывает мышцы, как боль пронизывает всё тело. Она упала на четвереньки, но кто-то схватил её за волосы и дёрнул вверх, заставляя поднять голову. — Молись! — крикнул кто-то. — Покайся, и проклятие уйдёт! Она не могла молиться. Она не могла говорить. Она могла только кричать. Второй меч вошёл в спину. Третий — в живот. Четвёртый — в ногу. Она кричала. Кричала до хрипоты, до тех пор, пока голос не сорвался на хриплый шёпот. Она чувствовала каждую рану, каждую боль, каждое движение клинка в своём теле. Кровь заливала её одежду, и она видела, как она стекает по рукам, по ногам, капает на каменный пол. Она попыталась закрыть глаза, чтобы не видеть лиц, но кто-то схватил её за подбородок и заставил смотреть. — Смотри на нас, — сказал старейшина. — Смотри на тех, кому ты принёс страдания. Она смотрела. Она видела их лица — искажённые, ненавидящие. Она видела, как они заносят мечи, как они вонзают их в её тело, как они отступают, чтобы дать место следующему. Она слышала их голоса, их молитвы, их проклятия. Боль была невыносимой. Каждый удар отдавался во всём теле, каждая рана горела огнём. Она хотела потерять сознание, но бессмертие держало её в сознании, не позволяя сбежать в спасительную темноту. — Я хочу умереть... — прошептала она между ударами. — Пожалуйста... дайте мне умереть... Но её не слушали. Десять ударов. Двадцать. Тридцать. Она перестала считать. Она перестала чувствовать время. Были только мечи, и боль, и лица, и кровь, которая заливала всё вокруг. Она упала. Тело больше не держало её. Оно рухнуло на каменный пол, и она почувствовала, как холодный камень касается её щеки. Кровь стекала из ран, собираясь в тёмные лужи вокруг неё. Она чувствовала, как каждая рана пульсирует, как тело пытается восстановиться, как плоть начинает затягиваться, но тут же разрывается новым ударом. Она не двигалась. Она не могла двигаться. Она лежала на полу, и её тело дрожало мелкими судорогами, но она не пыталась встать. Она не пыталась бежать. Она просто лежала, чувствуя, как боль заливает её сознание, как она становится всё более далёкой, более размытой. Вокруг неё стояли люди. Они смотрели на неё, и в их глазах она видела торжество. — Проклятие уходит, — сказал кто-то. — Я чувствую это. — Мы должны продолжать, — сказал старейшина. — Пока он не перестанет дышать. Но она уже почти не дышала. Дыхание было поверхностным, прерывистым, и каждое движение грудной клетки приносило новую боль. Она лежала на полу, в луже собственной крови, и думала только об одном — о том, что она не хотела этого. Она не хотела быть здесь. Она не хотела быть им. Она просто хотела домой, в свою квартиру, к своему дивану, к своим книгам, к своей тихой жизни, в которой не было боли. — «Я не герой, — думала она, чувствуя, как сознание начинает уплывать в спасительную темноту. — Я не хочу быть героем. Я просто хочу, чтобы это закончилось.» Люди продолжали пронзать её. Но она уже не чувствовала боли. Только пустоту. Только холод. Только тишину, которая наступала между ударами. Она лежала на холодном каменном полу, истекая кровью, и ждала, когда всё закончится. Когда они устанут. Когда они поверят, что проклятие ушло. Когда оставят её в покое. Она ждала. И в этой темноте, в этой пустоте, она приняла решение. Когда она сможет подняться — если сможет — она сбежит. Она спрячется где-нибудь, где её никто не найдёт. Она не будет никому помогать. Она не будет никому доверять.

***

Она лежала на холодном каменном полу. Боль не ушла. Она стала другой — более тупой, более далёкой, как будто её тело отделилось от сознания и теперь существовало само по себе. Она чувствовала, как раны пульсируют, как кровь продолжает сочиться из разорванной плоти, как тело пытается восстановиться — медленно, мучительно медленно. Каждый вдох отдавался ноющей болью в груди, каждое движение пальцев вызывало судорогу в мышцах. Она не пыталась встать. Она даже не пыталась пошевелиться. Она просто лежала на боку, уткнувшись щекой в холодный камень, и смотрела в одну точку. Её взгляд был пустым, затуманенным, как у человека, который находится где-то далеко-далеко, за пределами своего тела. Она не знала, сколько прошло времени. Люди ушли. Она слышала их шаги, их голоса, их смех — они смеялись, уходя. Они верили, что изгнали проклятие. Они верили, что принц СяньЛэ повержен. Она осталась одна. Она смотрела в потолок храма. Там, высоко, сквозь дырявую крышу было видно небо. Серое, хмурое. Или это в глазах темнело? Она не могла понять. Она вообще ничего не могла понять. В какой-то момент она услышала шаги. Маленькие, быстрые, неуверенные. Они приближались, и она слышала, как тонкие подошвы шлёпают по каменному полу. Ей было всё равно. Она не хотела знать, кто это. Она не хотела никого видеть. Она хотела, чтобы её оставили в покое. Но шаги остановились рядом. Она почувствовала на себе чей-то взгляд. Маленький, испуганный, но внимательный. Она не повернула головы. Она просто продолжала смотреть в потолок, в это серое, чужое небо. — Ваше Высочество... — раздался тихий, детский голос. Она не ответила. — Ваше Высочество, это... это я, — голос дрогнул. — Я пришёл... я хотел... Она медленно повернула голову. Каждое движение отдавалось болью в шее, но она заставила себя посмотреть на того, кто говорил. Перед ней стоял мальчик. Маленький, худой, в грязной одежде. Ему было, наверное, лет тринадцать, а может и больше. Было видно что он плохо питался, может он старше, просто не вырос. Тёмные волосы, спутанные и пыльные, падали на лицо. Глаза — огромные, полные страха и надежды одновременно, один чёрный, второй скрыт под бинтами,. На его левой руке была повязка, и она видела, как он прижимает её к груди, словно пытаясь защитить. Она узнала его. Этот мальчик. Этот взгляд. Эта повязка. Хун-Хун-эр. Маленький Хуа Чэн. Она знала, кем он станет. Она знала, через что он пройдёт. Она знала, что через восемьсот лет он встретит Се Ляня снова — и подарит ему счастье. Но сейчас перед ней стоял просто ребёнок. Испуганный, грязный, сломленный ребёнок, который пришёл к своему богу. — Ваше Высочество, — повторил мальчик, и его голос дрожал. — Я... видел, что они делали... я хотел остановить их, но я был слишком слаб... Она смотрела на него пустым взглядом. Её глаза ничего не выражали. Ни тепла. Ни мягкости. Ни того упрямого огня, который был у настоящего Се Ляня. Только пустота. Только усталость. Только боль, которую она не могла скрыть. Мальчик замолчал. Она видела, как меняется его лицо. Сначала — надежда. Потом — неуверенность. Потом — страх. Он видел её взгляд, и этот взгляд убивал его. Он искал в нём знакомую мягкость, знакомое тепло, которое он запомнил в тот день, когда они встретились. Но там было только ледяное равнодушие, смешанное с болью. Она смотрела на него, и где-то в глубине её сознания мелькнула эмоция. Жалость. Или, может быть, узнавание. Она знала, кем станет этот мальчик. Она знала, что он будет ждать её восемьсот лет. Она знала, что он будет любить её (не её, а его — Се Ляня) так сильно, что обернёт ради этого весь мир. Но она не хотела этого. Она не хотела быть той, ради кого ждут. Эмоция промелькнула в её глазах — только на мгновение, едва заметная вспышка. И тут же исчезла, уступив место той же пустоте. Мальчик сделал шаг назад. Его нижняя губа дрожала. — Вы... Вы узнаёте меня, Ваше Высочество? — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом. Она хотела сказать что-то. Она хотела сказать: "Уходи". Она хотела сказать: "Ты ошибаешься, я не тот, кого ты ищешь". Она хотела сказать: "Ты не должен ждать меня, я не стою этого". Но из горла вырвался только хриплый, сдавленный звук. Она не могла говорить. Её голосовые связки были повреждены, или она просто не находила сил. Она закрыла глаза. Когда она снова открыла их, мальчик стоял на том же месте, но его лицо изменилось. В нём больше не было надежды. В нём была решимость. Твёрдая, детская, почти отчаянная решимость. — Я стану сильнее, — сказал он, и его голос дрожал, но в нём звучала сталь. — Я стану настолько сильным, что больше никто не посмеет причинить Вам боль. Я обещаю Вам это, Ваше Высочество. Я вернусь к Вам, когда стану достаточно сильным, чтобы защищать Вас. Она смотрела на него. Она знала, что это правда. Она знала, что он сдержит обещание. Она знала, что пройдут годы, века, и он вернётся — уже не мальчиком, а тем, кто сможет свернуть горы ради неё. Но она не хотела этого. — Уходи, — прошептала она. Голос был тихим, хриплым, почти беззвучным. — Уходи и не возвращайся. Мальчик вздрогнул. Его глаза расширились, и она увидела в них боль. Но он не заплакал. Он сжал кулаки, прижал их к груди и кивнул. — Я вернусь, — сказал он. — Я обещаю. Даже если Вы не хотите меня видеть. Я вернусь и стану Вашим мечом. Он развернулся и побежал. Его маленькие ноги шлёпали по каменному полу, и звук шагов постепенно затихал, пока не исчез совсем. Она осталась одна. Она смотрела в потолок, в это серое, чужое небо, и думала о том, что видела. Маленький Хуа Чэн. Тот, кто станет её — не её, а Се Ляня — самой большой любовью. Тот, кто будет ждать восемьсот лет. — Я не хочу этого, — прошептала она в пустоту. — Я не хочу быть тем, ради кого ждут. Я не хочу быть чьим-то богом. Я не хочу быть чьей-то надеждой. Она закрыла глаза и попыталась оценить своё состояние. Боль пульсировала во всём теле. Раны ещё не затянулись — она чувствовала, как мышцы медленно срастаются, как кровь продолжает сочиться из самых глубоких ран. Она не могла встать. Она не могла даже пошевелиться без того, чтобы не застонать. — «Сколько времени мне нужно, чтобы восстановиться? — думала она. — Час? День? Несколько дней?» Она не знала. Она понятия не имела, как работает это тело. Но она знала одно: когда она сможет подняться, она уйдёт. Она найдёт место, где её никто не найдёт. Она спрячется так глубоко, что никто — ни люди, ни боги, ни даже маленький мальчик с горящими глазами — не сможет её найти. Она не хотела встречаться с каноном. Она не хотела встречаться с Хуа Чэном. Она не хотела встречаться ни с кем из этой истории. Она хотела просто исчезнуть. Она смотрела в потолок, и где-то далеко в лесу завывал ветер. Или это был плач? Она не знала. Ей было всё равно. Она просто лежала и ждала, когда тело восстановится, чтобы она могла сбежать.