La Mer

      Над Ко Тао, словно борясь друг с другом, сошлись ночь и день: тьма ещё укрывала запад, а восток уже истекал золотом зари, окрашивая небосвод в цвет грозовой тучи.       Дженни остановилась в шаге от края причала.       Часы били четыре — её привычное время для подготовки pH-метра, пробирок и камеры. В этот час она не ожидала увидеть ни души, ведь туристы поднимались с десяти, инструкторы — к семи, а местные рыбаки и вовсе обходили это место стороной.       Однако, на краю дощатого настила, едва различимая в полумраке, застыла фигура женщины. Одна её нога безвольно болталась в воде, другая была подогнута под себя, а в зубах тлела сигарета. Она была подобна изваянию, в то время как остров постепенно просыпался под звуки плещущихся волн, скрипа лодок и первого крика петуха.       Взгляд незнакомки остановился на Дженни. Она глубоко затянулась, и тлеющий кончик сигареты вырвал из темноты её мягкую скулу, прямой нос, ровные пряди. Выпустив дым, она промолвила что-то на тайском.       — Прошу прощения? — переспросила Дженни на английском.       — Говорю: вы рано, — акцент её был плотным и тягучим, как кокосовое молоко.       — Неужели?       — Вы — туристка? — указала она на сумку за спиной Дженни. В безветренном, тридцатиградусном воздухе дымок сигареты вздымался ровной струйкой.       — Нет. Биолог.       — Биолог, — произнесла та с оттенком удивления и интереса.       — Морской, — уточнила Дженни. Она опустила сумку на доски пирса и, присев, принялась раскладывать оборудование.       Женщина лишь молча наблюдала.       — Кораллы изучаете? — наконец спросила она.       — Как вы догадались?       — Все, кто приходит сюда с пробирками — из-за кораллов. Смотрят, ахают: «Какой ужас, всё обесцветилось, всё погибает!» — а потом садятся в самолёт и улетают обратно.       Дженни неторопливо закрыла сумку:       — А вы?       — А я здесь живу. Достаточно долго, чтобы видеть, как они умирают. Без всяких пробирок.       Вдавив сигарету во влажные доски пирса, женщина выпрямилась во весь рост. Она была выше Дженни на полголовы, но её внушительность воплощалась не столько ростом, сколько властной манерой держаться. Широко расставив ноги и уперев руки в бока, она смотрела свысока, чуть приподняв подбородок.       — Лалиса, — представилась незнакомка и протянула руку странным жестом, ладонью вниз, будто намереваясь что-то забрать.       — Дженни.       Ладонь Лалисы оказалась на удивление шершавой, с мозолями у основания пальцев, а хватка была крепкой и деловитой. Она разжала пальцы первой.       Затем подняла с причала маску и ласты, которые до этого ускользнули от внимания Дженни.       — Вам нужен ба́дди, — заявила Лалиса.       — У меня сертификат на соло-погружения.       — На Ко Тао нельзя. Сильные течения. Утонете — с кого-то спросят, — она перекинула снаряжение через плечо. — Приходите в восемь в «Синюю черепаху». Сразу за 7-Eleven.       И зашагала она прочь по причалу. Босая, оставляя за собой влажную цепочку следов, она двигалась с таким плавным изяществом, что Дженни, провожая её взглядом, невольно подумала, что так может двигаться только река.       

***

      Вывеска «Синяя черепаха» привела Дженни к строению, больше похожему на сарай, чью жестяную крышу облюбовал для дрёмы рыжий кот. Внутри царил полумрак, пахло морем и мокрым неопреном. Стойка, сколоченная из грубых досок, соседствовала с грифельной доской, где кривые меловые строчки на тайском, английском и немецком обещали встречу с подводным миром. Единственным движением в этой сонной картине был вентилятор, что монотонно поворачивал свою голову, словно утомлённый старик.       Из-за стойки на неё поверх очков взглянула молодая восточноазиатка; на её красной футболке значилось: «Мастер-инструктор PADI».       — По поводу бадди? — осведомилась она на безупречном корейском.       Дженни, застигнутая врасплох, произнесла:       — Д-да… верно.       — Кораллы, значит?       — Слухи здесь так быстро расходятся? — моргнула Дженни.       Инструктор улыбнулась, сверкнув отбелёнными зубами.       — Маленький остров... Сейчас самый сезон, почти все заняты. Поэтому могу предложить… только Лалису.       — А она не занята?       — Утром — нет. Лучший дайвер на острове: четыре тысячи погружений, знает здесь каждый камень. — Она выразительно покрутила пальцем у виска. — Девка с причудами, конечно, но как дайвер — настоящий профессионал, можете не сомневаться.       Шорох за спиной заставил Дженни обернуться. Лалиса возникла в дверях, подобно вышедшей из моря русалке: в облегающем гидрокостюме, с мокрых волос капала вода, маска покоилась на лбу. Та скользнула по ней взглядом, перевела его на инструктора и перешла на тайский:       — Пугаешь нашего биолога страшилками про загадочные смерти, Джису?       — Нет. Просто предупреждаю, что ты сумасшедшая.       — Тоже мне новость.       Как хирург перед операцией, Лалиса уверенными, доведёнными до автоматизма движениями принялась проверять баллоны.       — Так куда вам нужно? — спросила она, не оборачиваясь.       — Японский сад. Шестнадцать метров. Участок A-7 по моей карте.       — Покажите.       Дженни разложила на стойке свою карту рифа, испещрённую пометками и координатами. Лалиса тут же подошла ближе, их плечи почти соприкоснулись, и на Дженни обрушился шквал запахов, диких и подлинных. Это был голос самого моря: горьковатый йод, прелые водоросли и резкий дух рыбы сплетались в коктейль, который был далёк от глянцевых картинок.       — Вот здесь. В прошлом году коллеги зафиксировали обесцвечивание на семьдесят процентов. Мне нужно сделать повторные замеры и фотографии для сравнения.       Лалиса молчала. Её взгляд был прикован к одной-единственной точке на карте, к крошечной пометке «침몰지(30m+)» далеко на юго-востоке.       — Абурагири… — выдохнула она, и тут же отскочила от стойки, будто от огня. — Проверьте снаряжение. Выходим через двадцать минут.       

***

      Почва ушла из-под ног.       Дженни был знаком этот миг — шаг за грань, в бездонную синеву, где вес исчезает, а тело, освободившись от земных законов, становится чем-то иным. Она погружалась с пятнадцати лет: начинала в Чеджудо с тёткой-хэнё, которая, посмеиваясь над её маской, учила: «Настоящие женщины смотрят в воду без преград». Затем были университетские экспедиции, Большой Барьерный риф, глубины Красного моря и Мальдивы — за плечами четыре сотни погружений. Дженни была уверена, что познала суть подводного мира.       Но Лалиса доказала, как сильно она ошибалась. Вода преобразила её. Исчезла её земная угловатость, уступив место текучей, почти неземной грации. Она не плыла — она стала частью течения, её тело изгибалось в его потоках, подобно длинному стеблю водоросли.       Дженни поймала себя на том, что любуется не рифами, а самой Лалисой: линией её позвоночника, движением лопаток и гирляндами пузырьков, рвущихся к далёкому свету. Когда та обернулась и молча спросила, в порядке ли она, Дженни поспешно ответила утвердительным жестом. Лалиса указала на дно. Дженни опустила взор, и у неё перехватило дыхание.       Она видела всё это раньше на снимках и в отчётах коллег. Но ничто из этого не могло подготовить её к такому зрелищу. Это было самое что ни на есть кладбище. Бескрайние поля кораллов, белых, аки вываренные кости. Некогда живой, пульсирующий цветом мир превратился в призрачный, выжженный лес под водой.       Дженни достала камеру и, следуя заученной методике, начала съёмку. Она работала по строгой схеме: общий план, затем средний, крупный, и наконец, кадр с масштабной линейкой. С каждым щелчком затвора и поворотом корпуса она мысленно вела счёт, пока внезапно не осознала, что Лалисы нет рядом.       Дженни огляделась. В нескольких метрах от неё в толще воды висела она, неподвижная, напоминая замершую в штиль медузу. Внимание её было приковано не к мёртвым кораллам, а к самой Дженни. За стеклом её глаза казались неестественно большими и тёмными. Она тщетно пыталась угадать мысли Лалисы — маска и регулятор надёжно их скрывали. Однако вся её фигура, от положения рук до наклона головы, излучала некое безмолвное послание.       Лалиса медленно подплыла ближе. Её пальцы замерли над мёртвым кораллом, а затем опустились с той благоговейной осторожностью, с какой касаются лица спящего. Затем, отстранившись, она вновь впилась взглядом в Дженни. В ответ та подняла камеру и сделала снимок. Но не коралла, а её руки. Лалиса, словно очнувшись, моргнула и жестом приказала всплывать.       Поверхность овеяла Дженни хаосом ощущений: шум, вес и свет — такой нестерпимо яркий, что веки сомкнулись сами собой. Она сорвала маску, и в лицо ударил знойный, липкий воздух, казавшийся грубым на ощупь после ласки воды.       Катер мерно покачивался под управлением Джису; Лалиса освобождалась от гидрокостюма подле неё. Дженни устремила взгляд к берегу — к пальмам и белоснежному песку, — но периферийное зрение так и норовило выхватить её обнажённое тело.       — Что думаете? — Лалиса натянула футболку, заставив Дженни наконец обернуться.       — Хуже, чем год назад.       — С каждым годом так, да.       Дженни промолчала, сосредоточенно высушивая камеру. Пальцы её двигались медленнее обычного, будто вязли в воздухе. В мыслях стояли образы кораллов — образ смерти, что не отталкивает кровью и некрозом, а предстаёт в чистой, почти что стерильной белизне.       — Завтра тоже ныряем? — нарушила тишину Лалиса.       — Да, южнее. Участок B-3.       — Буду готова в четыре.       — Это ведь рано.       Лалиса вскинула бровь, и уголок её рта дёрнулся в улыбке, тонкой, как трещина на фарфоре.       — В четыре, — повторила она и встретилась глазами с морем.       

***

      Три дня сряду они погружались в морскую глубину. Там, в немом царстве воды, господствовала полная гармония; два тела двигались единым механизмом, подчиняясь общему ритму. Но стоило им подняться на поверхность, как это волшебство исчезало. Его место занимали неловкость, обрывки фраз и взгляды, которые они боялись довести до конца. Единственным прорывом стал переход на «ты».       На исходе третьего дня Дженни явилась в пляжный бар, где днём заприметила один столик. Простенькое место с деревянными стойками, регги из колонок и неуместными в апреле рождественскими гирляндами. Она хотела лишь немного выпить и поделать записей. Но за столиком уже сидела Лиса с песком на щиколотках и бутылкой холодного «Chang» в руке.       — Смотрите, кто пожаловал, — она пододвинула Дженни запотевшее ведёрко со льдом, в котором утопали бутылки с напитками.       Та без сил опустилась на стул и, не раздумывая, выудила из ледяной крошки бутылку «Singha». Щёлкнув крышкой, она тут же погрузилась в свой планшет. Работа полностью захватила её, заставив забыть и о зное, и об усталости, и даже о сидящей рядом Лисе. Однако её пристальный взгляд игнорировать было сложно.       — Что такое? — поинтересовалась она, не отрываясь от экрана.       — Всё пишешь, — с ноткой обиды и любопытства протянула Лиса.       — Такая работа, — безразлично бросила Дженни.       — И что там? Про сегодня?       Дженни пробежалась глазами по тексту.       — «Участок B-3, температура воды 31°C, обесцвечивание кораллов достигло 84%, биоразнообразие упало на...» — она осеклась и, встретившись взглядом с Лисой, кратко подытожила: — Отчёт, в общем.       Лиса молча вертела в руках бутылку, погружённая в свои мысли. Тишина затянулась настолько, что Дженни невольно обратила на неё свой взор.       — В свой первый год, — нарушила молчание та, — я после работы каждый вечер чистила баллоны и уходила нырять. Одна. Ты бы видела те краски под водой… — она умолкла, сделав глоток пива. — Впрочем, забудь. Что прошло, то прошло.       — Ну уж нет, расскажи.       — Сперва сомневаешься, списываешь всё на игру воображения. А потом детали всплывают в памяти, и ты осознаёшь: это не иллюзия. Они и впрямь вымирают. И никакие отчёты этого не передадут.       — Ну, без этих отчётов нас никто и слушать не будет.       — Думаешь, с ними будут? — она пронзила её взглядом.       Дженни погасила экран планшета.       Лиса опустила бутылку и посмотрела на неё, как тогда, три дня назад под водой:       — Ты не похожа на тех, кто был до тебя.       Дженни хотела что-то сказать, но передумала и взглянула на свои руки: с обветренной кожей и сломанным ногтем. То были руки учёного — руки, что последние три дня сжимали лишь холодное оборудование, так и не прикоснувшись к той жизни, которую они намерены спасти.       — Лиса.       — М?       — Что такое «Абурагири»?       Лиса сделала последний, томительный глоток пива.       — Японское грузовое судно, — с точностью шахматиста, она вернула пустую бутылку на стойку. — Затонуло в сорок пятом на Ко Нанг Юань. Под глубиной тридцать два метра. Ребята пугают туристов: мол, не суйтесь, там сильные течения и акулы… Но байка это всё. Ни акул, ни течений страшнее, чем в других местах.       — Тогда в чём проблема?       Улыбка тронула губы Лисы — но совсем не та, что была в катере. Эта была медленной, согревающей и полной тихой грусти.       — Там, на глубине, всё выглядит иначе. Свет другой. Цвета уходят. Красный исчезает первым, потом оранжевый, потом жёлтый. Остаётся только синее. И в этой синеве… — Она задумчиво покрутила бутылку. — В этой синеве ты понимаешь что-то. Про себя. Что-то, что на поверхности понять даётся с трудом.       — Что именно?       — Приходи завтра на причал, — бросила она, поднимаясь. — Так же, в четыре. Я покажу.       С этими словами она растворилась в лиловых сумерках, оставив после себя на стойке бутылку да помятую купюру в пятьсот бат.       

***

      Кругом властвовал непроглядный мрак. Над головой, в глубине тёмного неба, мерцали холодные, колкие звёзды, точно рассыпанные по бархату кристаллы; внизу же простиралась бездна моря, немая и непроницаемая. Дженни стояла на самом краю пирса, недвижная, как статуя, и тщетно пыталась проникнуть взором в эту тьму, но перед ней зияла одна пустота.       За спиной раздались шаги Лисы. Та уверенно шла по знакомому настилу, неся два комплекта снаряжения.       Она молча опустила акваланги и протянула ей тяжёлый фонарь, чья рукоятка хранила тепло её ладони.       — Правила, — голос Лисы звучал уверенно, рассекая тишину. — Первое: делай, как я. Второе: не теряй меня из виду. Третье: если что-то не так — просто дёргай за руку. Я буду рядом.       — А если не будешь?       Лиса обратила на неё свой взгляд. Густая тень скрывала её лицо, позволяя угадать лишь абрис, где выделялись высокие скулы да твёрдая линия челюсти. И только глаза сияли в этом полумраке, словно два осколка кометы.       — Буду.       

***

      Спинами вперёд, они перевалились через борт катера, оставленного Лисой у причала. Девушки зажгли фонари; лучи их сплелись и разошлись, будто души, потерявшиеся в темноте и отчаянно ищущие друг друга.       Десятиметровая глубина была для Дженни обыденным делом, но под ночной толщей воды она казалась порталом в другой мир. Она взглянула на свой декомпрессиметр — все показатели в пределах нормы.       Двадцать метров. Заложило уши. Знакомым движением, зажав нос сквозь маску, Дженни продулась. Впереди и ниже мелькали ласты Лисы, на самой границе света и тьмы. Дженни поспешила за ней, боясь отстать.       Двадцать пять. Бездна внизу ожила, обратившись в голодную, плотную пустоту, что пожирала свет, оставляя после себя лишь мёртвую, вязкую тину. Красный цвет исчез, оставив на экране прибора только призрачное белёсое пятно.       Тридцать. Из синей мглы вырос силуэт «Абурагири».       Огромный, ржавый, обросший кораллами и губками, он лежал на боку, сросшись с морским дном. Нос корабля утонул в песке, а корма, подсвеченная фонарями, тянулась к поверхности, словно рука утопающего. В борту зияла пробоина, вскрытая то ли взрывом, то ли временем. Из неё сочилась не подводная тьма, а другая, застывшая, какая бывает лишь в покинутых домах.       Лиса подплыла к разлому, остановилась и жестом позвала Дженни за собой. Та колебалась, переводя взгляд с пробоины на напарницу и обратно, но в итоге последовала за ней.       Нутро «Абурагири» встретило Дженни не безмолвием, а его плотной, осязаемой противоположностью. Лишь собственное дыхание — вдох, россыпь пузырей — напоминало ей, что она ещё жива. Стены трюма превратились в подводный сад, где даже без солнечного света цвели актинии и мягкие кораллы. Луч её фонаря походил на кисть, что рисует на тёмном холсте отдельные мазки: мутный глаз иллюминатора, скелет лестницы, змею цепи на песчаном дне.       И рыбы. Сотни крошечных созданий застыли в воде, точно хрустальные фигурки. Свет оживлял их на миг, заставляя вспыхивать искрами, чтобы тут же изнова погрузить во мрак.       Дженни больше не следила за приборами. Важна была только Лиса, её присутствие рядом — такое ощутимое, такое близкое, каким оно никогда не бывало на суше. Их фонари выхватывали из темноты одно и то же пространство, рождая на стенах живые тени.       Внезапно Лиса погасила свой фонарь. Дженни вздрогнула, инстинктивно потянувшись к её запястью — проверить, всё ли в порядке. Её пальцы коснулись прохладной кожи под неопреном. В ответ Лиса крепко сжала её руку, не отпуская, и жестом приказала: «Выключи».       Дженни подчинилась, и над ними сомкнулся мрак.       Не тот мрак, к какому привыкает глаз, а всепоглощающий, почти физически ощутимый. Он давил, лишал звуков, просачивался в мысли. В этом вакууме единственными ориентирами были прикосновение Лисы, давление воды и пульс, отбивающий бешеный ритм в ушах.       Тотчас в этом непроглядном мире родилось свечение.       Сперва робкая точка, затем другая, третья… Биолюминесцентный планктон, пробуждённый их движением, вспыхивал голубым огнём. Каждый взмах, каждое колебание воды рождало россыпь живых звёзд, и трюм затонувшего «Абурагири» обратился в перевёрнутое небо, где сами они были творцами светил.       С плавностью, достойной дирижёра, Лиса провела ладонью сквозь воду, и полутьма тут же отозвалась, ожив, наполнившись зыбким сиянием. Дженни заворожённо наблюдала, забыв о необходимости дышать. Мягким, направляющим движением Лиса потянула её за запястье, и та подалась вперёд, пока их лица не оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.       Лиса коснулась маски Дженни; её ладонь легла на стекло, а пальцы замерли у виска. Три миллиметра силикона отделяли их кожу, и всё же Дженни ощутила это прикосновение, едва уловимое, но точное, с теплом, будто и не было между ними преград. В ответ она подняла свою руку и накрыла ладонь Лисы.       Они висели в сиянии, в безмолвии, нарушаемом лишь выдохами. И Дженни поняла: вот оно, то самое ускользающее от слов на поверхности. То, что открывается лишь здесь, в глубине, где меркнут все краски, кроме синего.       

***

      Над ними уже занималась розовая заря, когда в пятом часу их головы, наконец, показались из-под воды. В катер они взбирались молча, в той густой, наполненной тишине, какая бывает после сильного потрясения.       Сбросив маску, Лиса подставила рассвету своё лицо — на удивление уязвимое, отмеченное следами снаряжения, с влажными прядями, прильнувшими ко лбу.       Дженни также освободилась от маски, и прохлада утра коснулась её лица. Они сидели друг против друга, разделённые всего лишь полуметром. Казалось, там, в глубине, сквозь стекло и толщу воды, они были ближе, нежели здесь, где достаточно было протянуть руку.       И Лиса протянула её.       Лёгким, почти невесомым движением она убрала с щеки Дженни мокрую прядь; пальцы её, тёплые и солёные, вновь задержались у виска, растянув мгновение в вечность.       — Дженни, — произнесла Лиса вполголоса. В голосе её наметился надлом — то ли от соли, то ли от долгого безмолвия, то ли от тех чувств, коим не дано имени. — На суше всё иначе, да?       — Да.       — А там, под водой, я не думаю. Просто… — Лиса отняла руку, сжала пальцы, будто желая удержать ускользающее, и тотчас разжала их. — Ты как-то сказала, что возвращаешься в Корею через четыре дня.       — Через три.       — Три…       Катер качнуло; волна с глухим шумом ударила в борт. Лиса отвернулась к морю. Её профиль — строгий, тёмный силуэт, словно вырезанный на фоне розовеющего небосклона, — застыл у самой линии горизонта.       — Лиса.       — М?       — Я не хочу, чтобы это осталось там.       Дженни заметила, как Лиса едва заметно вздрогнула. Медленно обернувшись, она взглянула на неё. В её глазах уже не было ни прежнего высокомерия, ни привычной брони. И смотрела она на Дженни так же, как тогда, в подводной тьме, — искренне, с огоньком души.       Повинуясь одному и тому же желанию, они молча склонились навстречу друг другу, покуда не прикоснулись их лбы. Солёная влага морского ветра, тепло живой кожи... Дженни смежила веки, и мир для неё стянулся в узкий круг из неровного дыхания Лисы, мягкого ропота волн о борт и далёкого крика чайки.       Поцелуй их был краток, с едва уловимым вкусом моря. Дженни отстранилась на мгновение, и выдох Лисы, тёплый и зыбкий, коснулся её губ.       А затем она ответила; уже не мимолётно, но долго, глубоко, будто желая постигнуть в поцелуе нечто большее, чем просто прикосновение.       Память её была выжжена страстью.       Она не помнила, как они оказались в доме Лисы, но память цепко держала образ её загорелой до бронзы кожи. Она помнила солёный вкус на разгорячённой, покрытой мурашками шее — вкус, что кружил голову, пока они, освободившись от плена тесных одежд, не предстали друг перед другом в первозданной наготе.       Помнила текстуру её кожи под своими ладонями, когда вела ими по талии. Помнила жар её губ на своей груди, ввергающий соски в сладкую боль. Помнила и то, как они обе сплелись в падении на кровать, и она, оказавшись сверху, познала всю полноту власти над ней.       Её уста прокладывали путь по коже тайки, неторопливо спускаясь от ключиц к ложбинке живота, пока не достигли самого источника её женственности. Когда Дженни заметила, как та отзывается на ласки, рука её нашла путь в податливую и влажную плоть.       Под аккомпанемент нежных поцелуев, Дженни исследовала её лоно кончиками пальцев, покуда наконец не ощутила, как и её собственное отозвалось трепетной влагой. Тогда, самые сокровенные точки их тел соприкоснулись, и они, влекомые общим порывом, отдались ритму танца, полного чувственности и желания.       Их близость обрела свой язык, где души без слов шептали «люблю». Каждое касание превратилось в признание, каждая дрожь — в новую строку в их песне страсти. Щёки Лисы оросили слёзы блаженства. И когда тела достигли пика, их недра вспыхнули фонтаном наслаждения, ознаменовав финал сей оды любви.       Дженни смахнула слезу с её лица, и в ту же секунду их губы слились в едином порыве. Под оглушительный стук двух сердец, бьющихся в унисон, их уста находили друг друга, пока истома не взяла своё, увлекая обеих в безмятежную дрёму.       

***

      Причал застыл под ногами Дженни, а тяжесть рюкзака, казалось, вжимала её в доски. У ног покорно пристроился чемодан. Впереди маячила утомительная дорога — сперва два часа по воде до Чумпхона, затем тряский автобус в аэропорт и, наконец, рейс на Сеул. А дальше её без остатка поглотит стерильный холод лабораторий, где море вытеснят нескончаемые массивы данных, кривые графиков и вечная гонка с дедлайнами.       Лиса стояла совсем близко, засунув руки в карманы шорт. Дженни понимала, что прощание — лишь повод. Истинной причиной же был рассвет, которому Лиса никогда не могла отказать.       Ровно в четыре, как и ожидалось, она спустилась к воде. Дженни знала это время до секунд, ведь сон этой ночью так и не коснулся её век. Она лишь лежала на кровати в комнате Лисы, вдыхая смешанный аромат моря и её кожи, ведя счёт ускользающим мгновениям, покуда он не растворился в бесконечности.       — Три минуты, — прошептала Дженни.       — Да...       — Лиса…       — Давай без этого, — прервала она, не поднимая глаз. — Не обещай, что вернёшься. Не клянись, что будешь писать. Давай просто… насладимся последними минутами.       Она послушно сомкнула губы. В этот момент бухту наполнил низкий, вибрирующий гул парома — звук расставания, который, казалось, отдавался в самых досках причала и в их сердцах.       Дженни молча протянула руку, и на ладонь Лисы лёг снимок. С глянцевой поверхности на неё смотрели её же пальцы, замершие у коралла — призрачно-белого, словно выбеленного не одним только солнцем и солью, но и властью времени.       Миг спустя уста их сошлись в поцелуе, долгом, пронзительном, полном такой сокрушительной нежности, что в ту минуту весь мир для них умолк, и само будущее, со всеми его заботами и страхами, отступило, не имея над ними никакой власти.       Судно мягко коснулось причала. Полетели на берег тяжёлые швартовы, и рампа с металлическим скрежетом соединила паром с сушей.       Схватив чемодан, Дженни сделала шаг — тот самый, что всегда даётся тяжелее всего, ибо пропитан он горечью расставания. Лиса, не проронив ни слова, опустила себе в карман её прощальный подарок и отвернулась, не в силах смотреть вслед.       И тут же мир вокруг Лисы замер: плески воды, крики чаек оборвались, уступив место тишине.       Но то была тишина, исполненная иллюзии. За ней, как и за тёмной гладью воды, угадывалась глубина, где среди останков затонувшего судна упрямо мерцал планктон.       Сокрытый, одинокий, но хранящий в себе свет.