Успеть

«Дети помнят не события. Они помнят ощущения. Запахи. Тепло. То, как кто-то смотрел на них — как будто они самое важное, что есть в мире.»

***

Гарри просыпался всегда рано. Не потому, что кто-то будил — просто просыпался. Глаза открывались сами, и сразу становилось понятно, что уже утро и лежать дальше невозможно, потому что за окном свет и в доме тихо, но скоро будет нетихо, и это нетихо нужно начать как можно скорее. Он лежал секунду — одеяло тёплое, подушка мягкая, Снежок где-то в ногах, тяжёлый и недовольный. Снежок не любил, когда Гарри двигался. Снежок вообще мало что любил, кроме еды и папиного кресла. Потом Гарри вставал. Ноги на холодный пол — брр. Но это быстро. Потом тапки — он научился сразу надевать тапки, потому что однажды не надел и прошёл босиком по коридору зимой, и это была плохая идея. В коридоре было тихо. Мамина дверь — закрыта. Папина дверь — тоже закрыта. Гарри подходил к папиной двери. Стоял секунду. Потом толкал.

***

Папа спал. Это было всегда немного удивительным — что папа вообще спит. Днём папа был таким, что казалось: он никогда не устаёт, никогда не останавливается, всегда знает, что делать. А тут — лежит под одеялом, и лицо у него другое. Спокойное. Без того выражения, которое Гарри называл про себя «думательное». Гарри подходил к кровати. — Пап. Папа не просыпался. — Па-ап. Папа двигался — чуть-чуть, одно плечо. — Папа, я проснулся. — Я слышу, — говорил папа. Голос сонный, низкий. — Это событие. — Уже утро. — Это я тоже слышу. — Ты встанешь? Пауза. Долгая. Гарри уже начинал думать, что папа снова заснул. — Через десять минут. — Это долго. — Это не долго. — Долго, — настаивал Гарри. — Я буду ждать. — Жди в своей комнате. — Я лучше здесь. Папа открывал глаза — один сначала, потом второй. Смотрел на Гарри с тем выражением, которое Гарри не мог расшифровать точно, но которое ему нравилось. Что-то там было тёплое, за этим выражением. — Здесь, — говорил папа. Не вопрос. Просто — констатация. — Здесь, — соглашался Гарри. Пауза. — Хорошо, — говорил папа. И откидывал одеяло чуть в сторону. Гарри залезал на кровать. Устраивался рядом — не под одеяло, просто рядом, сидел и смотрел в окно. Папа лежал и смотрел в потолок. Они молчали. Это было хорошо. Гарри любил такие утра — когда не надо ничего говорить, просто быть рядом, и за окном начинается день, и папа живой, тёплый рядом. Потом папа вставал. И начинался день.

***

Завтрак делала мама. Это было законом природы — мама готовила, папа делал кофе. Гарри сидел на подоконнике и смотрел на обоих по очереди. Мама была громкой по утрам. Она пела что-то — не всегда правильно, иногда путала слова, — и гремела кастрюлями, и говорила сама с собой, когда что-то не получалось: «Ну вот, опять. Нет, подожди. Куда ты...» — это была сковородка. Сковородка у мамы всегда делала что-то не то. Папа делал кофе молча. Стоял у плиты, ждал, пока закипит. Иногда смотрел на маму — с тем выражением, которое Гарри знал: что-то немного смешное, но папа не смеялся, просто смотрел. — Что? — говорила мама, не оборачиваясь. — Ничего. — Ты смотришь. — Я жду кофе. — Ты смотришь на меня и думаешь что-то. — Я думаю о кофе. Мама оборачивалась. Смотрела на папу. Папа смотрел на кофе. — Врёшь, — говорила мама. Но улыбалась. Гарри смотрел на них обоих и думал, что взрослые странные. Говорят одно, думают другое, смотрят в третью сторону. Он пока не умел так, но, может, это приходит само. Блины у мамы получались разными каждый раз. Иногда — хорошими. Иногда — по краям тёмными. Однажды она их сожгла с трёх сторон одновременно, и Гарри до сих пор не понимал, как это вообще возможно физически — с трёх сторон. — Я съем, — сказал он тогда. — Они горелые, — сказала мама. — Немного. — Очень. — С вареньем будет нормально. Мама смотрела на него. Потом засмеялась. — Ты добрый, — сказала она. — Я голодный, — сказал Гарри честно. Папа в этот момент поставил кружку и вышел. Вернулся через несколько минут — с тарелкой нормальных блинов, которые он сделал сам, пока они разговаривали. Поставил на стол. — Откуда? — спросила мама. — Приготовил. — Когда? — Пока вы обсуждали варенье. Мама смотрела на блины. Потом на папу. Потом взяла полотенце и бросила в него. Гарри тихо взял блин и начал есть. С вареньем. Было хорошо.

***

В три года Гарри нашёл кота. Он был у забора — мокрый, облезлый, смотрел на Гарри с видом существа, которое всё уже повидало и больше ничему не удивляется. Гарри посмотрел на него. Кот посмотрел на Гарри. — Ты потерялся? — спросил Гарри. Кот моргнул. — Пойдём к нам. Гарри завернул кота в куртку — кот позволил, из чего Гарри сделал вывод, что кот умный и понимает хорошее обращение, — и принёс домой. Папа сидел в кресле с книгой. Гарри поставил кота на пол. — Я нашёл. Папа опустил книгу. Посмотрел на кота. Кот посмотрел на папу. Потом немедленно пошёл к папиному креслу и запрыгнул на подлокотник. Папа смотрел на кота. Кот смотрел на папу. — Папа, он наш теперь, — сказал Гарри. — Нет, — сказал папа. — Почему? — Потому что он чужой. — Он потерялся. — Он живёт у Флиннов через два дома. Я видел его в саду. Гарри посмотрел на кота. Кот уже устраивался на подлокотнике с видом кота, который никуда не торопится. — Он сам пришёл, — сказал Гарри. — Это не делает его нашим. — Но он хочет остаться. — Коты не говорят, чего хотят. — Этот говорит, — сказал Гарри уверенно. — Я понял. Папа смотрел на него долго. — Ты расстроишься? — спросил он наконец. — Да. — Сильно? — Очень. Пауза. — Хорошо, — сказал папа. Встал. Взял кота. — Я отнесу его домой и узнаю, можно ли иногда брать. — Насовсем нельзя? — Он чужой кот, Гарри. Гарри подумал. — А ты можешь попросить, чтобы они отдали? — Нет. — Почему? — Потому что он их кот. — Но он хочет к нам. — Гарри. — Да. — Я отнесу его домой, — сказал папа. — Это правильно. Гарри смотрел на кота в папиных руках. Кот смотрел на Гарри с тем же видом — ничему не удивляется. — Хорошо, — сказал Гарри. Папа ушёл. Вернулся через полчаса без кота. Но через неделю принёс Снежка — чёрного, маленького, из питомника. Сказал, что это учебная птица. Снежок не был учебной птицей. Снежок был совой, которую выбрали специально, и Гарри это понял сразу. Но ничего не сказал. Просто обнял папу — быстро, крепко — и пошёл знакомиться со Снежком.

***

Гарри любил сад. Не потому, что там было что-то особенное — обычный сад, трава, несколько деревьев, грядки, которые мама делала каждую весну с большим энтузиазмом и переменным успехом. Но там было хорошо. Летом они выходили все вместе. Мама занималась грядками. Говорила с ними — с грядками, буквально: «Ну что ты лежишь, расти давай. Вот, молодец». Гарри однажды спросил, слышат ли они. Мама сказала: «Конечно, растения всё слышат». Папа сказал: «Это не доказано». Мама сказала: «Некоторые вещи не нужно доказывать». Папа не ответил, но потом Гарри видел, как тот стоял у розового куста и тихо говорил что-то. Совсем тихо, чтобы никто не слышал. Гарри не стал подходить близко. Некоторые вещи лучше не трогать. В саду было дерево — старое, с широкими ветками. Гарри давно хотел на него залезть. — Мама, можно на дерево? — Спроси папу. — Папа, можно на дерево? Папа смотрел на дерево. Оценивал. — Нижняя ветка, — сказал он. — Не выше. — А если выше? — Нижняя ветка, Гарри. Гарри залезал на нижнюю ветку. Сидел там. Смотрел на сад сверху. Это было хорошо — видеть всё сверху. Маму у грядок. Папу у зельеварни. Снежка, который охотился за чем-то в траве. Однажды Гарри решил, что нижняя ветка — это скучно. Что средняя будет лучше. Полез. Нога скользнула. Он не упал — успел схватиться — но было страшно на секунду. Сердце прыгнуло куда-то вниз. — Слезай. Это был папа. Стоял под деревом, смотрел на него снизу. — Я не упал, — сказал Гарри. — Слезай. — Я просто хотел посмотреть. — Гарри. Гарри слез. Встал перед папой. Смотрел на него снизу вверх — папа был высокий. — Ты испугался? — спросил папа. — Немного, — сознался Гарри. — Хорошо. — Хорошо, что испугался? — Хорошо, что честно сказал. Гарри думал об этом. — А лезть выше — нельзя? — Нижняя ветка, — повторил папа. Потом добавил: — Пока. Это «пока» Гарри запомнил. Потому что «пока» — это не никогда. «Пока» — это значит потом будет можно. Папа всегда говорил точно.

***

Когда Гарри было пять лет, они пошли к пруду. Это было в парке — не близко от дома, надо было идти через лес и через луг. Мама взяла корзинку с едой. Папа взял книгу. Гарри взял всё, что мог: мяч, сачок для бабочек, который он никогда ещё не использовал, кусок верёвки зачем-то. — Зачем верёвка? — спросила мама. — Не знаю, — сказал Гарри. — Может, пригодится. Верёвка не пригодилась. Но кто знает заранее. Пруд был хорошим. Большим, с камышами по краям, с лягушками — Гарри нашёл лягушку сразу, очень обрадовался и хотел принести домой, но помнил историю с котом и решил, что лягушка тут счастливее. Мама расстелила плед. Папа открыл книгу. Гарри пошёл к воде. — Недалеко, — сказал папа, не поднимая взгляда. — Хорошо. Гарри шёл вдоль берега. Смотрел в воду — там было мутновато, но если присмотреться, видно было дно. Камни, трава подводная, маленькие рыбки. Потом он увидел лягушку на камне. Большую, зелёную. Шагнул ближе. Ближе. Нога поехала. Гарри понял, что сейчас упадёт — в ту самую секунду, когда уже ничего нельзя было сделать. Просто понял и упал. Вода была холодной. Неглубокой — по пояс примерно. Гарри стоял в пруду и смотрел на берег. Мама уже бежала. Кричала: «Гарри!» — и лицо у неё было такое, будто случилось что-то страшное. Папа шёл. Не бежал — шёл. Спокойно. Дошёл до берега, протянул руку. Гарри взял. Вылез. Стоял мокрый, смотрел на свои сапоги. Хорошие сапоги, синие, любимые. Теперь мокрые. — Ты прыгнул? — спросил папа. — Я не прыгнул, — сказал Гарри. — Я упал. — Точно не прыгнул? — Я хотел посмотреть на лягушку. Нога поехала. Папа смотрел на него. Потом на сапоги. — Сапоги не рассчитаны на скользкий берег, — сказал он. — Я понял, — сказал Гарри. — Хорошо. Мама уже была рядом — обнимала его, говорила что-то, вытирала лицо полотенцем, которое достала из корзинки. Гарри позволял себя вытирать и смотрел на папу. Папа смотрел на его сапоги. С таким лицом, как будто думает о чём-то. — Что? — спросил Гарри. — Ничего, — сказал папа. — Переодевайся. Потом они ели на пледе. Мама — с видом человека, который только что пережил что-то ужасное. Папа — с книгой, но читал медленно. Гарри ел бутерброд и думал про лягушку. — Я почти поймал, — сказал он. — Лягушку? — спросила мама. — Да. Она сидела на камне. — В следующий раз лучше смотри под ноги, — сказала мама. — В следующий раз — другие сапоги, — сказал папа, не отрываясь от книги. — С высоким краем? — спросил Гарри. — Да. — Чтобы если снова упасть — не намочить ноги? — Чтобы не упасть. — А если всё равно упаду? Папа опустил книгу. Посмотрел на него. — Тогда высокие сапоги всё равно лучше, — сказал он. Гарри подумал. Кивнул. — Логично, — сказал он. Папа снова поднял книгу. Но Гарри видел — самый краешек, самый маленький — что-то изменилось у него в лице. Что-то хорошее.

***

В шесть лет у Гарри начала проявляться магия. Сначала — мелочи. Игрушка с полки, которую он хотел, вдруг оказывалась ближе. Кружка с молоком, которую он задел локтем, не упала — зависла на секунду и встала обратно. Однажды он нарисовал птицу в альбоме, и птица моргнула. Гарри смотрел на неё. Птица смотрела на него. — Мама! — позвал Гарри. — Что? — Птица моргает. Мама пришла. Посмотрела на альбом. Птица снова моргнула. — Северус! — позвала мама. Пришёл папа. Посмотрел. Птица моргнула ещё раз и стала просто рисунком. — Я нарисовал, — сказал Гарри на всякий случай. — Я вижу, — сказал папа. — Она моргала. — Да. — Это нормально? — Для волшебника — да. Гарри думал. — Я волшебник? — Да. — Как ты? — Да. — И как мама? — Да. — Хорошо, — сказал Гарри. И пошёл рисовать дальше. Потом — позже, когда магия начала случаться чаще и не всегда приятно — папа начал его учить. Не официально, не как в школе. Просто — объяснял. Когда что-то случалось. Когда книги слетали с полки после того, как Гарри рассердился. Когда однажды зеркало в ванной треснуло, потому что Гарри не хотел идти к зубному врачу. — Это ты, — говорил папа. Спокойно. Не обвинял — просто констатировал. — Я не специально. — Знаю. — Оно само. — Нет. Ты. Просто неосознанно. Гарри смотрел на треснутое зеркало. — Как научиться осознанно? — Медленно, — сказал папа. — Сначала надо понять, что именно ты чувствуешь, когда это происходит. — Я злился. — На что именно? — На зубного врача. — Почему? — Потому что больно. — Это понятно. — Папа сел на край ванны. — Страх боли — это нормально. Но злость от страха выходит наружу. — Он посмотрел на зеркало. — Нужно научиться держать её внутри. — Это разве хорошо — держать внутри? — Держать — нет. Понимать — да. Злость не нужно держать, нужно понимать, откуда она. Тогда она не выходит сама. Гарри думал. — Это трудно. — Да, — согласился папа. — Ты умеешь? Пауза. — Учусь, — сказал папа. Это Гарри запомнил. Что папа — тоже учится. Что у взрослых тоже не всё сразу. Это было, наверное, важным знанием.

***

Гарри любил зельеварню. Она была в дальнем углу сада — небольшая, с деревянной дверью, которая всегда была закрыта. Папа ходил туда часто. Иногда — на несколько часов. Оттуда пахло — всегда по-разному, иногда хорошо, иногда странно, однажды — так, что даже Снежок улетел с дерева. — Можно мне? — спросил Гарри однажды. — Туда нельзя, — сказал папа. — Почему? — Там опасно без присмотра. — А с присмотром? — С чьим? — С твоим. Пауза. — Когда будешь старше. — Мне уже пять. — Семь. — Это долго. — Это правило. Гарри ждал. Он умел ждать — не потому, что терпеливый, а потому что знал: папа говорит «правило» — значит, так будет. Но если подождать, потом можно. В семь лет папа открыл зельеварню. — Заходи. Смотри. Не трогай ничего без разрешения. Гарри зашёл. Там было много всего. Полки с флаконами — разные цвета, разные размеры. Котлы — несколько, разных размеров. Пучки сушёных трав, которые Гарри не знал, как называются. Книги на полке — толстые, потрёпанные, с пятнами. — Что это? — спрашивал Гарри. — И это? А вот это? Папа отвечал на каждый вопрос. Коротко, точно. Гарри слушал и думал, что папа знает всё это так, как знают что-то своё. Как он сам знал свою комнату с закрытыми глазами. — Ты любишь это? — спросил Гарри. — Да. — Почему? Папа думал. — Потому что здесь есть правила, — сказал он. — Если соблюдать правила — получается. Если нарушить — нет. — Это как математика? — Похоже. — Мне математика не нравится. — Знаю. — Но зелья, может, понравятся? — Возможно. — Папа взял с полки маленький флакон. — Хочешь посмотреть, как делается простое зелье? — Да! — Тогда слушай. Не трогай. Не подходи близко к котлу без разрешения. — Хорошо. — И не задавай вопросы посередине процесса. После — сколько угодно. — Хорошо. — Ты уверен? Ты всегда задаёшь вопросы посередине. — Я постараюсь. Папа смотрел на него. Потом — едва-едва — что-то изменилось в лице. То хорошее, что Гарри умел замечать. — Хорошо, — сказал папа. — Смотри. Гарри смотрел. Молчал. Это было трудно — молчать, когда хочется спросить, — но он справился. Почти. Один раз всё-таки спросил, но папа просто поднял руку — подожди — и Гарри ждал. Потом, когда всё было готово, папа сказал: — Теперь вопросы. И Гарри спрашивал долго. Очень долго. Папа отвечал на каждый.

***

Однажды папа заболел. Это было в ноябре — он лёг в кровать утром и не встал. Мама ходила озабоченная, говорила с кем-то по телефону. Гарри стоял у закрытой папиной двери и не знал, можно ли войти. Потом решил — можно. Открыл дверь тихо. Папа лежал — бледный, глаза закрыты. Гарри подошёл. Встал рядом с кроватью. — Папа. — Я не сплю, — сказал папа. Слабее обычного, но узнаваемо. — Ты болеешь? — Да. — Сильно? — Достаточно. — Тебе плохо? — Неприятно. Это разные вещи. Гарри думал. — Что нужно, когда болеешь? — Лежать. — И? — Больше ничего, как правило. — Мама приносит чай. — Да. — А я могу? Пауза. — Ты умеешь делать чай? — Нет. — Тогда чем ты хочешь помочь? Гарри думал. Потом сел на край кровати. — Я побуду, — сказал он. — Можно? Долгая пауза. — Можно, — сказал папа. Гарри сидел рядом. Папа лежал с закрытыми глазами. Они молчали. Потом Гарри вспомнил кое-что. — Пап. — Да. — Когда я болел, ты пришёл ночью. Помнишь? — Помню. — Ты тогда одеяло поправил и ушёл. — Да. — Мне стало лучше после этого. Не потому, что одеяло. Просто — ты пришёл. Пауза. — Я знаю, — сказал папа тихо. — Поэтому я тоже пришёл, — сказал Гарри. — Просто побыть. Тишина. — Хорошо, — сказал папа. Гарри сидел рядом долго. Смотрел в окно, где шёл ноябрьский дождь. Потом папа заснул — Гарри слышал по дыханию. Он встал осторожно, поправил одеяло — как папа тогда — и вышел. Прикрыл дверь тихо.

***

Семья гуляла по выходным. Это тоже было законом природы — суббота или воскресенье, утром, в парк или куда-нибудь ещё. Мама выбирала куда. Папа шёл молча. Гарри бежал вперёд, и возвращался, и снова бежал вперёд. — Ты как собака, — сказал однажды папа. — Это плохо? — спросил Гарри. — Нет. Просто наблюдение. — Собаки хорошие. — Да. — Можно мне собаку? — Нет. — Почему? — Снежок. — Снежок — сова. — Снежка достаточно. Гарри думал. — Но если б не было Снежка? — Гарри. — Да? — Нет. Они шли. Мама держала папу под руку и рассказывала что-то — про соседей, про подруг, про что-то, что произошло в магазине. Папа слушал. Иногда кивал. Иногда говорил одно слово. Гарри шёл рядом и слушал тоже. Взрослые разговоры были иногда непонятными, но иногда интересными. Надо было только слушать внимательно. Однажды мама сказала что-то — Гарри не запомнил что, что-то про дом — и папа ответил. Тихо, не для Гарри. Но Гарри услышал. — Ты счастлив? — спросила мама. — Да, — сказал папа. — Правда? — Правда. Мама ничего не сказала. Просто сжала ему руку. Гарри шёл рядом и думал, что это хорошо. Что папа счастлив. Что мама рядом. Что всё хорошо. Он не думал тогда, что это запомнит. Но запомнил.

***

Гарри рос и понимал разные вещи. Понимал, что мама тёплая, как солнце, — к ней хочется идти, когда что-то случилось, потому что она обнимет и скажет, что всё будет хорошо, и это помогает. Понимал, что папа — другой. К папе идёшь не когда плохо — к папе идёшь, когда хочешь понять. Когда есть вопрос, который мама не ответит, потому что ответит «всё хорошо», а тебе нужно не «хорошо», тебе нужно «почему». Папа всегда объяснял почему. Понимал, что они разные — папа и мама. И что это хорошо. Что разные — не значит неправильно. Что можно любить по-разному, и это всё равно будет любовь. Понимал, что папа умеет молчать. Что молчание у папы — не пустое, а полное. Что когда они сидят рядом и не говорят ничего — это тоже разговор. Просто другим языком. Гарри учился этому языку. Медленно. Но учился. Однажды — ему было восемь — они сидели вечером в папином кабинете. Папа читал, Гарри рисовал. Тихо. Хорошо. — Пап, — сказал Гарри. — Да. — Я тебя люблю. Пауза. Папа опустил книгу. Посмотрел на него — с тем выражением, которое Гарри всегда хотел запомнить и всегда запоминал. — Знаю, — сказал папа. — Ты тоже? Пауза. Долгая, папина — но Гарри уже умел их ждать. — Да, — сказал папа. — Тоже. Гарри кивнул. Вернулся к рисунку. Больше не говорили ничего. Папа — к книге, Гарри — к рисунку. Но что-то было — в этой тишине, в этом вечере. Что-то тёплое и настоящее. Гарри рос и забывал многое — детали, события, слова. Но это помнил. Всегда.