Протокол. Круги Сансары

Одиннадцать лет назад.

Б-у-у-у-м…       Гулкий, надрывный удар колокола прокатился по Кагэ-дзи, отражаясь от холодных каменных стен. Звук не утихал, он вибрирующим эхом оседал в груди, заставляя мелкие камешки на дорожках монастырского двора подпрыгивать, словно в лихорадке. Маленький Тихон, которому едва исполнилось шесть, испуганно вскинул голову. Охапка сухих веток, которую он бережно тащил к кухне, с негромким треском вывалилась из его рук. К горлу подкатил липкий, необъяснимый ком. Так колокол никогда не звонил. Хлёстко, рвано, будто железо кричало от боли. Мимо него, поднимая серую пыль полами одежд, со всех сторон к главному храму бежали монахи. В их привычной, размеренной суете вдруг прорезался первобытный хаос. — Помоги Сутра Очищения… — на ходу выдыхал молодой послушник, чьи пальцы судорожно путались в деревянных чётках. — Оружие! Забирайте арсенал у западных ворот! — рявкнул кто-то старший, на бегу перехватывая ритуальный шест.       Мальчик застыл, ничего не понимая. Страх взрослых заражал быстрее любого яда. Он сделал несколько нерешительных шагов следом за толпой, поддаваясь общему порыву, но тяжёлая, огромная ладонь легла ему на плечо, намертво пригвоздив к земле. — Не ходи туда, — раздался над головой глухой, ровный голос. Тихон задрал голову, едва не потеряв равновесие. Позади него стоял мастер Гэнкай. Огромный, необъятный мужчина, который в глазах шестилетнего ребёнка казался не просто человеком, а настоящей, сошедшей с поклонов каменной горой. От него всегда пахло сыростью подземных темниц и старым железом. — Мастер Гэнкай… — Тихон шмыгнул носом, ухватившись пальцами за край его жёсткого пояса. — Почему они бегут? Что случилось?       Гэнкай долго молчал. Его тяжёлый взгляд был устремлён куда-то поверх крыши храма, туда, где над лесом кружили встревоженные птицы. Он вообще редко говорил больше пары слов за день, предпочитая изъясняться хмурыми кивками, но сейчас его челюсть была сжата так, что на щеках ходили желваки. Выбора не оставалось. — Потому что сегодня, Тихон… — Гэнкай тяжело вздохнул, и этот вздох глухим эхом отозвался в его массивной груди. — Ты услышишь то, что не должен был слышать ещё очень много лет. Пошли. Но внутрь — ни ногой.       Они остановились у боковых дверей главного зала, скрытые густой тенью массивных деревянных колонн. Внутри царила удушливая, звенящая тишина, нарушаемая лишь свистящим, надрывным дыханием. На коленях перед старейшинами, пачкая светлые циновки тёмной кровью, стоял монах. Его одежда была разорвана в клочья, на груди зияли рваные следы от проклятых техник, а пальцы судорожно цеплялись за пол, оставляя красные разводы. — Отряд… — монах закашлялся так сильно, что выплюнул багровую юшку на пол, но упрямо пытался говорить. — Наш отряд возвращался через север… Старейшины посылали людей Хикаригава за тем запечатанным артефактом из заброшенного святилища…              Он тяжело сглотнул, его плечи мелко затряслись. — Мы забрали его. Но на обратном пути наткнулись на поисковый отряд клана Дзенин. Они тоже вышли на этот след… столкнулись лоб в лоб. Они не собирались делиться или уступать. Напали без предупреждения.       Мастер Досэн, сидевший на возвышении, даже не шевельнулся. Его сухие пальцы с тихим, костяным стуком продолжали перебирать массивные чётки из черепов. — Кто вёл их? — коротко, как удар хлыста, бросил слепой старец. В его голосе не было жалости, только леденящая пустота.       Монах судорожно зажмурился, словно до сих пор видел перед глазами тот бой. — Элита… Техника десяти теней и проклятые орудия. Они просто вырезали всех, кто держал шкатулку. Наши братья, семьи Хикаригава… которые приняли на себя первый удар… уничтожены. Полностью. Никого живым не оставили, забрали предмет и ушли.       Тишина, рухнувшая на зал после этих слов, показалась Тихону физически осязаемой. Она давила на уши, вышибая воздух из лёгких. Мальчик стоял за колонной и глупо моргал. В силу возраста слова «уничтожена» и «никого» не складывались в его голове в одну страшную картинку. Он смотрел на каменное лицо Гэнкая, на вытянувшиеся лица монахов и ждал. Ждал, что сейчас мастер Досэн стукнет посохом и скажет, что это глупая ошибка. Что отец просто задержался. Что мама сейчас зайдёт через эти самые двери, устало улыбнётся и обнимет его, пахнущая дорожной пылью и ромашковым чаем.       Но никто ничего не говорил. Взрослые молчали, и это молчание было самым страшным, что Тихону приходилось встречачать.       Мастер Гэнкай медленно, с глухим скрипом в коленях, опустился перед мальчиком на одно колено. Его огромная фигура загородила от Тихона весь этот жуткий, сошедший с ума зал. — С сегодняшнего дня… — его грубый, обычно пугающий голос сейчас звучал непривычно тихо и мягко. Гэнкай положил руку Тихону на голову, слегка прижав к себе. — Ты останешься жить в моём крыле. У подземных темниц. — Почему? — Тихон заглянул ему в глаза, чувствуя, как по щекам, вопреки воле, катятся первые горячие слёзы. — А как же дом? Мне надо вещи собрать… Мама ругаться будет, если я игрушки раскидаю… — Потому что другого дома у тебя больше нет, Тихон, — отрезал Гэнкай. Жестоко, но честно. Без глупых утешений, которые всё равно бы не сработали.       Мальчик долго смотрел на него, шмыгая носом. Нижняя губа предательски затряслась. — Они… эти люди, Дзенины… они вернутся? За мной?       Гэнкай не ответил. Он лишь крепче сжал его плечо, и это тяжёлое, каменное молчание оказалось понятнее и страшнее любых заверений. Клан Дзенин забрал у него близких просто в ходе слепого, беспощадного столкновения интересов. Просто потому, что Хикаригава оказались на их пути. — Тихон!       Из-за угла, едва не сбив стоявшую там кадку с водой, вылетела маленькая девочка лет пяти. Её угольно-чёрные волосы были растрёпаны, пара шпилек висела на честном слове, а рукава дорогого, явно великоватого кимоно волочились по пыльному полу.       Это была Вивьен. Она тяжело дышала, её щёки горели румянцем — видимо, удрала от строгой няньки, едва услышав колокол. Она резко затормозила перед ними, переведя взгляд с хмурого Гэнкая на зарёванное лицо мальчика. — Почему ты плачешь? — она упёрла руки в бока, пытаясь казаться взрослой и строгой, как её мать Сессилия.       Тихон испуганно отвернулся, наотмашь потирая глаза грязным рукавом. — Не плачу я. Тебе показалось. — Врёшь! У тебя нос красный и глаза как у кролика, — Вивьен шагнула ближе, бесцеремонно заглядывая ему в лицо. Наткнувшись на его абсолютно пустой, потерянный взгляд, она вдруг осеклась.       Она немного подумала, забавно насупив нос, а затем без лишних слов просто схватила его за руку. Её ладошка была маленькой, тёплой и на удивление цепкой. — Тогда пошли отсюда. Хватит тут стоять. — Куда? — вяло попытался отнять руку Тихон, но куда там — хватка у наследницы Кагэмори уже тогда была железной. — Там, за прудом, головастики вылупились. — Не хочу я… Отстань, Вив. — А я хочу! — она дёрнула его за собой, заставляя сделать шаг вперёд, прочь от этого проклятого зала. — Теперь ты всегда будешь играть со мной. Понял?       Гэнкай молча смотрел вслед уходящим детям. Тёмные одежды Вивьен и простое серое кимоно Тихона забавно контрастировали на фоне заходящего солнца. Впервые за весь этот проклятый день суровый уголок губ старого надзирателя едва заметно дрогнул вверх.       С тех пор именно Гэнкай взял на себя заботу о полукровке. Он не учил его быть идеальным шаманом, не читал нотаций. Он воспитывал его как сына, которого у него никогда не было и уже не могло быть в этих сырых стенах.              А Вивьен… Вивьен с того самого дня просто больше никогда, ни при каких обстоятельствах не позволяла Тихону оставаться одному наедине со своей темнотой.

***

Б-у-у-у-м...       ​Протяжный, оглушительный звон колокола, точно такой же как одинадцать лет назад, разорвал предвечернюю тишину храма и бессмысленый диалог ребят. Звук был тяжёлым, вибрирующим, оседающим глубоко в груди — так бьёт набат, возвещающий о разрушении иллюзий и начале беды. Вивьен первой подняла голову. На мгновение всё вокруг будто замерло. Даже тени, ещё секунду назад послушно скользившие у её ног, застыли. Второй удар колокола эхом прокатился по всему Кагэ-дзи. И храм ожил. Монахи один за другим бросали работу. Кто-то оставил корзины с лекарственными травами, кто-то — тренировочное оружие. По каменным дорожкам застучали торопливые шаги, оранжевые, белые и чёрные одежды мелькали между деревянными галереями, все спешили к главному храму. — Тревожный колокол... — тихо произнёс Тихон. Он медленно повернул голову и уставился вслед бегущим монахам. — За всё время я слышал его всего однажды...            Вивьен молча кивнула и сердце неприятно сжалось. Такого колокола не созывали ни на молитву, ни на совет. Он звучал только тогда, когда происходило нечто, способное изменить судьбу всего Кагэ-дзи.                    Ребята переглянулись. — А если... — Тихон понизил голос. — Если они узнали, что те ребята выбрались благодаря нам?       Вивьен нахмурилась. — Мы никого и не приводили в храм. — Но вывели их обратно.              Несколько секунд она молчала. — Если бы мы оставили их там... они бы погибли. Тихон тяжело выдохнул. — Надеюсь, старейшины думают так же.              Не говоря больше ни слова, они направились вслед за остальными к главному храму, где уже собирались все жители Кагэ-дзи.       Над древним храмом повисла непривычная, давящая тишина, нарушаемая лишь затихающим эхом колокола.

***

      Внутри главного храма Кагэ-дзи стоял привычный полумрак. Высокие деревянные колонны из старого, потемневшего от времени кипариса подпирали массивную крышу, теряясь где-то под тёмными балками, словно стволы векового леса, держащие на себе свод чужого неба. По обе стороны зала тянулись безупречные ряды соломенных татами, а вдоль стен мерцали десятки бронзовых масляных ламп. Перед огромной позолоченной статуей Будды Амитабхи, застывшего в безмолвном сострадании к этому несовершенному миру, медленно поднимался сизый дым благовоний. Воздух был тяжёлым, почти осязаемым.       В нём смешались ароматы, которые обычно приносили покой: сырость старого дерева, горчащая лаванда, которой монахи окуривали углы после вечерних молитв, и едва уловимый, цитрусовый шлейф высушенной кожуры юдзу, тлеющей в медных курильницах. Этот запах всегда действовал как лекарство, усмиряя разум каждого, кто переступал порог обители. Сегодня — нет. Сегодня этот аромат казался удушливой пеленой, пытающейся скрыть запах нарастающей катастрофы.       Под сводами храма собрались почти все. Монахи Хикаригава и шаманы Кагэмори образовали безмолвное живое море. Старшие наставники стояли впереди, застыв как каменные изваяния; ученики — позади, строго соблюдая иерархию. Никто не переговаривался. Ни одного шороха, ни единого вздоха. Даже самые юные послушники, ещё не познавшие вкуса настоящей битвы, кожей чувствовали: колесо рока повернулось, и обитель столкнулась с тем, чего не видела многие десятилетия.       Тяжёлые, подбитые железом двери медленно, с утробным скрипом распахнулись. В зал вошли пятеро. Первым шагал мастер Досэн. Слепой старец в выцветшем, сером монашеском одеянии двигался с пугающей уверенностью. В его сухих, узловатых пальцах с тихим, костяным стуком перекатывались массивные чётки, собранные из отполированных временем миниатюрных черепов проклятий. Его закрытые глаза не видели материального мира, но казалось, что его внутреннее зрение насквозь видит душу каждого присутствующего. Следом шёл мастер Канро. Худой, высокий монах с обожжённой до неузнаваемости половиной лица двигался абсолютно бесшумно, словно бесплотный дух. Его единственный живой глаз скользнул по рядам учеников, и под этим леденящим взглядом зал затих ещё сильнее. Замыкал троицу старейшин мастер Гэнкай. Огромный мужчина с невероятно широкими плечами напоминал скорее свирепое божество-стража Нио, охраняющее врата храма, нежели человека. Каждый его шаг тяжелым, глухим эхом отдавался по старым деревянным половицам. Проходя мимо задних рядов, он на долю секунды задержал свой взгляд на Тихоне. В этом коротком движении не было слов, но полукровка почувствовал, как невидимая каменная стена мастера привычно заслонила его от витавшего в воздухе безумия.       За старейшинами появились те, кто держал в руках судьбу клана — глава Такуми Кагэмори и его жена Сессилия. Такуми выглядел безупречно спокойным, но его породистое лицо словно окаменело, превратившись в посмертную маску. Сессилия, как всегда, держалась прямо, сохраняя леденящее, аристократическое самообладание, её руки были скрыты в широких рукавах дорогого тёмного кимоно. Её холодный взгляд скользнул по ученикам, задержавшись на мгновение на дочери, прежде чем они с мужем заняли свои места перед алтарём.       Вивьен и Тихон незаметно переглянулись. За все годы жизни в монастыре они никогда не видели родителей Вивьен такими. В их фигурах сквозила не просто суровость — это была глухая, зловещая готовность к скорой резне. Такуми сделал шаг вперёд, и его проклятая энергия мягкой, но удушающей волной накрыла зал. — Благодарю всех, кто прибыл так быстро.              Голос прозвучал негромко, но благодаря технике раскатился под самыми балками крыши, заставляя лампы вздрогнуть. — Сегодня мы с мастерами Кагэ-дзи вернулись с чрезвычайного заседания Высшего совета шаманов.       По рядам монахов, вопреки всей дисциплине, пробежал едва слышный, испуганный шёпот. Высший совет редко собирался ради пустяков. Такуми выдержал тяжёлую, давящую паузу, давая этому шёпоту угаснуть самому по себе. — Совет подтвердил то, чего мы опасались больше всего, — глава медленно обвёл взглядом присутствующих шаманов. — Барьер Кагэ-дзи был уничтожен.       По храму прокатился единый, тяжёлый вдох. Даже старшие наставники не смогли скрыть мимолётного потрясения; чётки в руках мастера Досэна на мгновение замерли. Древняя завеса, защищавшая обитель веками, лопнула, как тонкое стекло. — Наш дозорный успел перед смертью передать лишь одно, — продолжил Такуми, и в его голосе прорезались стальные ноты. — Он видел человека в чёрном плаще. Незнакомец покинул сердце храма так, словно наших барьеров и печатей никогда не существовало в природе. Он прошёл сквозь них, как сквозь иллюзию.       Тишина, воцарившаяся после этих слов, стала почти физически невыносимой. Слышно было только, как потрескивает фитиль в одной из ламп.       Вперёд выступил мастер Досэн, звякнув своими жуткими чётками. — За всю многовековую историю Кагэ-дзи подобного святотатства не происходило, — его сухой, дребезжащий голос пронзил полумрак. — Если этот человек способен одним прикосновением обращать в пепел древние печати... значит, мы столкнулись не просто с сильным шаманом. Это существо стоит по ту сторону привычного нам понимания проклятой энергии.       Никто не осмелился издать ни звука. Никто не задал вопроса. Все ждали главного — решения.       Слово вновь взял Такуми Кагэмори. Его лицо сделалось ещё темнее, словно ему предстояло объявить о собственном смертном приговоре. — Ввиду масштаба угрозы, Высший совет принял беспрецедентное решение, — он сделал глубокий, резкий вдох. — Между кланом Кагэмори и кланом Дзенин заключён временный компромисс.       Бум. Эти слова ударили по Тихону сильнее, чем монастырский колокол одиннадцать лет назад. Внутри полукровки всё мгновенно перевернулось. Кровь застыла в жилах, а перед глазами на долю секунды вспыхнула страшная картина из детства: окровавленный монах на татами, хрипящий о том, что элита Дзенин вырезала всю семью Хикаригава на севере. Забрали артефакт и уничтожили всех. До единого.       Тьма Кагэмори внутри Тихона хищно, яростно рванулась наружу, заставляя тени у его ног едва заметно удлиниться, а свет Хикаригава затрепетал от подступившей дурноты. Он сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони до крови. Рядом стоявшая Вивьен среагировала мгновенно. Не оборачиваясь, сохраняя идеальную осанку, она резко опустила руку и крепко, до боли сжала его пальцы в своей ладони. Её пальцы были тёплыми и надёжными. «Я здесь. Ты не один», — без слов говорила эта железная хватка, силой удерживая Тихона от того, чтобы не выдать себя перед старейшинами.       По залу между тем вовсю катился глухой, возмущённый ропот. Монахи и шаманы переглядывались с нескрываемым отвращением и яростью. Кланы ненавидели друг друга поколениями. Смешать их кровь и задачи казалось безумием. Такуми резко поднял руку, мгновенно обрывая любые протесты. Его голос налился убийственной тяжестью:       — Правило одно, и оно абсолютное. Мы встанем плечом к плечу только против врага в чёрном.       Он сделал шаг вперёд, чеканя каждое слово:       «Но помните: мы и эти ублюдки Дзенин ненавидят друг друга сильнее, чем проклятия особого ранга. Наша вражда скреплена кровью, которую не смыть никакими указами Совета. Если произойдёт хотя бы одна ошибка... Одно несанкционированное пересечение границы, одно косое слово, любое лишнее взаимодействие между людьми наших кланов на этой общей территории — это будет расценено как немедленное приглашение к войне. И тогда мы сначала с величайшим удовольствием вырежем друг друга здесь, обратив этот храм в пепел, а уже потом достанемся этому монстру».       В храме не шелохнулся никто. Лампадное пламя будто застыло, боясь издать лишний треск. Слова главы клана были не просто предупреждением — это был завет на грани жизни и смерти.       Мастер Гэнкай впервые за всё время нарушил своё молчание. Его низкий, рокочущий голос, привыкший отдавать приказы в подземных казематах, эхом разнёсся под сводами: — Запомните то, что я скажу, молодые шаманы. Пока действует этот проклятый компромисс, люди Дзенин для вас — не союзники. Не вздумайте доверять им свои спины. Огромный старец сделал короткую паузу, и его взгляд на мгновение снова коснулся Тихона, проверяя, справляется ли малец с лавиной эмоций. — Но они для вас сейчас и не враги. Не ищите с ними встреч и не обнажайте клинки первыми. Настоящий враг уже переступил порог Кагэ-дзи, оставив нас без защиты барьера. И если он смог войти сюда однажды... значит, однажды он придёт снова, чтобы закончить начатое.       Слова старейшины тяжёлым, свинцовым грузом опустились на плечи каждого. Вивьен, так и не отпуская окровавленную ладонь Тихона, лишь крепче сжала её, чувствуя, как внутри её собственного кланового наследия шевелится холодная, расчётливая ярость.       Колокол снаружи больше не звонил. Но его глухое, погребальное эхо всё ещё продолжало звучать в памяти каждого, кто стоял в ту ночь под бдительным и печальным взором золотого Будды. Колесо сансары сделало свой оборот, сталкивая старых врагов перед лицом новой, неизведанной тьмы.

***

      Утро в Кагэ-дзи выдалось непривычно тихим, словно сама земля затаила дыхание. После вчерашнего собрания монахи переговаривались вполголоса, короткими, рублеными фразами, будто боялись разорвать хрупкую тишину, повисшую над монастырём.       По длинным открытым галереям тянулся привычный запах свежего утреннего чая и терпких благовоний, но прежнего спокойствия он больше не приносил. Воздух казался натянутой струной.       Вивьен сидела на краю деревянной веранды, опустив ноги, и молча наблюдала за тем, как сухой ветер гоняет по серому двору опавшие листья клёна. В утренних лучах солнца её глаза — необычного, глубокого красного цвета, доставшиеся ей вместе с чистой кровью Кагэмори — казались двумя каплями застывающего рубина. В них не было привычной для её клана жестокости, только бесконечная, созерцательная глубина. Рядом, прямо на полированном настиле, расположился Тихон. Он молча, с пугающим упорством точил короткий клинок. Его движения были слишком резкими, рваными, в них сквозило глухое, опаляющее упрямство. Точильный камень со зловещим, надрывным скрипом раз за разом проходился по стальной кромке.       Тихон низко опустил голову, и его серые глаза, вобравшие в себя блеклые тона туманной обители Хикаригава, сейчас казались холодными, как грозовое небо перед бурей. — Ты ведь до сих пор злишься? — тихо спросила Вивьен, не поворачивая головы, но её красные глаза внимательно заскользили по его силуэту.       Он не поднял взгляда. Лишь на мгновение рука с клинком замерла, прежде чем с новой силой скользнуть по камню. — А должен перестать?       Она немного помолчала, переводя взгляд на его забинтованную ладонь. — Из-за вчерашнего решения Совета? — Из-за Дзенинов, — отрезал Тихон, и в его серых глазах на миг промелькнула опасная, тёмная искра.              Клинок снова с визгом прошёлся по бруску. — Они вырезали мою семью, Вив. Просто переступили и пошли дальше. Я не смогу это простить. Не забуду. Даже если весь Высший совет подпишет тысячу бумаг о мире.       Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Скрип металла о камень казался единственным живым звуком во всём монастыре.       Вивьен перевела взгляд на старый сад камней, где тени от утреннего солнца ложились длинными, ровными полосами. — А того парня... с колючими волосами... ты ведь не хотел убить, когда мы столкнулись на границе. Тихон резко остановился. Сталь замерла на камне. — ... — Он ведь тоже Дзенин. В нём их кровь...       Тихон долго молчал, всматриваясь в идеальное зеркало свежезаточенного лезвия, в котором отражался его собственный серый, уставший взгляд. Перед глазами невольно всплыл силуэт того хмурого, неразговорчивого парня. В его движениях не было той скользкой, парадной спеси, которую Тихон привык ассоциировать с этим проклятым кланом. — ... — Он другой, — глухо обронил Тихон, опуская клинок на колени. — Мастер Гэнкай вчера позвал меня в подземное крыло после совета. Сказал, чтобы я дурью не маялся и не бросался на парня с кулаками. — Тихон горько усмехнулся, вспоминая низкий, рокочущий голос старого надзирателя. — Гэнкай сказал, что этот Мегуми... он даже фамилию их не носит. Он зовёт себя Фушигуро. Дзенины годами пытались затащить его к себе, купить его технику, сделать частью своей элиты, а он плевать на них хотел. Держится от них так далеко, как только может. И самое паршивое... Гэнкай говорит, что старейшины Дзенин, несмотря на всё это, уже вовсю готовят его. Из-за его проклятой техники десяти теней они хотят сделать его следующим главой своего клана. Парень упирается, но его фактически тащат на этот трон против воли.       Вивьен улыбнулась самым краешком губ. — Вот именно. Наследник, который презирает собственный клан.       Она сорвала маленький листок с нависающей над верандой ветки клёна и принялась медленно крутить его между пальцами. — Мне кажется, Тихон... мы слишком долго живём чужой ненавистью. Тихон нахмурился, и его серые глаза потемнели от недоверия. — Чужой? — Стариков, — Вивьен пожала плечами, глядя на то, как прожилки кленового листа просвечивают на солнце. — Все эти войны, дележка артефактов, старые обиды на перевалах — всё это началось задолго до нашего с тобой рождения. Они передали нам свою ненависть так же легко и буднично, как фамилии на свитках. Но мы — это не они. И этот Фушигуро... он никогда не вёл себя так, будто ему есть дело до всей этой клановой грязи. Если его заставят возглавить Дзенинов, это будет уже совсем другой клан.       Тихон молчал. Слова Вивьен ложились на душу тяжёлыми каплями, заставляя внутренний свет Хикаригава слабо, но согласно трепетать, усмиряя клокочущую тьму. Вивьен вдруг замерла. Листик зажало между её тонкими пальцами, а взгляд красных глаз устремился куда-то сквозь пространство двора. Осанка девушки сделалась натянутой, как перед прыжком, и на мгновение Тихону показалось, что её безупречное самообладание дало едва заметную, крошечную трещину. — Тихон, — негромко позвала она, и её голос прозвучал как-то иначе. Резче. — Я хочу признаться.       Тихон удивленно моргнул. Он отложил клинок в сторону, бережно положив его на татами, и повернулся к ней всем корпусом. Напряжение Вивьен передалось и ему, но, решив разрядить внезапно ставшую удушливой атмосферу, он прищурил свои серые глаза и выдал привычную шутливую ухмылку: — Он всё-таки тебе понравился?       Вивьен резко обернулась к нему, аристократично вскинув бровь, а её щеки тронул мимолётный румянец возмущения. — Боже, нет! Ты с ума сошёл? Тихон не унимался. Схватившись за сердце, он театрально вздохнул, под подбородок подставив свободную руку, и заговорил утрированно-слащавым тоном: — Я тебе понравился? О боже, Вивьен, я так долго этого ждал! Моё монашеское сердце наконец-то вознаграждено! — Да ну тебя! Перестань кривляться, — Вивьен со смешком швырнула в него сорванный кленовый листок, но её лицо быстро снова стало серьёзным. Она качнула головой, прогоняя напускное веселье. — Нет, я имею в виду... тогда, на ритуале, когда мы с ним встретились взглядом. С этим Фушигуро.       Ухмылка мгновенно сползла с лица Тихона. — И что случилось? — спросил он, ловя каждое её слово. — Я почувствовала что-то ужасное внутри, — тихо, почти шёпотом произнесла Вивьен. Её пальцы невольно сжали плотную ткань тёмного рукава. — Как будто кровь прям бурлила в венах, до тошноты. И такое дикое, бешеное чувство первобытной ненависти распирало грудь... пускай всего на целую долю секунды, но это было так сильно. Кагэмори и Дзенин. Наши техники, наши проклятые предки... Тихон, наше эхо крови буквально требует уничтожить друг друга. Это пугает. Кажется, старики правы в одном — мы действительно рождены, чтобы ненавидеть друг друга, даже если сами этого не хотим.       Тихон молчал. Серые глаза внимательно изучали её взволнованное лицо. Теперь он понимал, почему она так отчаянно говорила о разрыве этого круга — она сама испугалась того зверя, который на мгновение проснулся в её собственной крови шаманов Кагэмори. — Один человек не изменит историю кланов, — тихо, но твёрдо повторил он, протягивая руку и накрывая её дрожащие пальцы своей забинтованной ладонью. — Нет, не изменит. Но если этот круг не разорвем мы с тобой и этот хмурый Фушигуро... за нас это точно никто не сделает.       Ветер с шумом пронёсся по двору Кагэ-дзи, взметнув полы их одежд и унося сухие листья к стене храма. Тихон медленно, аккуратно убрал короткий клинок в ножны. Раздался тихий, едва слышный щелчок фиксатора. — Я не обещаю, что смогу когда-нибудь простить Дзенинов за то, что они сделали с моим домом. Но... Возможно... Фушигуро... другой...?       Вивьен посмотрела на их соединённые руки, и её красные глаза смягчились. Улыбка мгновенно разогнала остатки утренней хмурости. — Кто знает...       В этот момент тишину двора нарушил нелепый звук: тяжелые шаги, сопровождаемые шорканьем подошв, и отчетливое хрупанье чипсов. Из-за угла галереи показался дородный мужчина с густой, слегка растрёпанной бородой. Он был одет в помятую хлопковую рубашку, на плече висела сумка с нелепым принтом, а нос украшали огромные, старомодные солнечные очки.       Он остановился посреди двора, окинул Вивьен и Тихона мутным, осоловелым взглядом, поправил наушники на шее и, глядя куда-то в сторону кроны старого кедра, безмятежно произнес: — Ну, короче. Отныне я работаю с вами. Будем, типа, команду формировать или что-то такое.       После этих слов он резко развернулся, дернувшись всем массивным телом, и, ссутулившись так, будто пытался спрятаться от собственного голоса, поспешно отвел взгляд, вжимая голову в плечи, как нашкодившая сучка.       Вивьен и Тихон синхронно моргнули. — Э-э... — протянул Тихон, глядя на это нелепое видение. — Это что ещё за чудо в перьях?       Парень, не поворачиваясь, добавил в пространство: — Надеюсь, здесь кормят. А то я с утра ничего не ел, кроме какого-то странного риса, который на вкус как подошва кроссовка. Есть кто-нибудь ответственный за перекус?       Вивьен медленно прикрыла глаза рукой, чувствуя, как утренняя надежда на «новый этап» начинает стремительно улетучиваться.       Тихон медленно поднялся, рука инстинктивно легла на рукоять клинка, в то время как Вивьен осталась сидеть, не сводя с незваного гостя настороженного взгляда красных глаз. Тот же, не дождавшись ответа от «ответственного за перекус», медленно повернулся к ним всем корпусом. Его темная густая борода была слегка всклокочена, а волосы на голове напоминали гнездо, пережившее не один ураган. Одет он был в нелепую, помятую гавайскую рубашку с принтом из тропических цветов, которая явно была ему мала в плечах, и широкие пляжные шорты, поверх которых красовался… парадный монашеский пояс, завязанный каким-то немыслимым, почти издевательским узлом. На ногах были стоптанные сандалии, надетые поверх плотных шерстяных носков. — Слушайте, ребят, — Рёске широким, неуклюжим жестом поправил огромные солнечные очки, которые постоянно сползали на кончик носа. — Я тут новенький. Вроде как. Мне сверху сказали: «Рёске, дуй в монастырь, там сейчас дефицит кадров, будешь лечить их раны и всякую такую целительскую фигню». Ну, я и пришел. Зовут Рёске. Я, типа, мастер по… ну, по всему, что касается латания дыр в организмах.       Он сделал глубокий, шумный вдох, выпятил живот, поправил лямку своей сумки с принтом «Спанч Боб» и внезапно, с абсолютно каменным, ничего не выражающим лицом, начал напевать высоким, надрывающимся голосом, отчаянно фальшивя на каждой ноте: — «...Shine bright like a diamond! Shine bright like a diamond!»       Он замолчал так же резко, как начал, умолкнув на полуслове, и снова уставился куда-то в пустоту сада камней, словно там транслировали сериал, который его крайне раздражал. — Рианна, — пояснил он, видя ошеломленные, почти стеклянные лица Вивьен и Тихона. — Душевно берет, правда? В общем, я тут буду. В комнате с вами или как?       Тихон медленно перевел взгляд на Вивьен. Его серые глаза выражали смесь крайнего изумления, глубокого философского отчаяния и желания немедленно уйти в глубокую медитацию на пару лет, чтобы забыть этот момент. — Рёске, — медленно произнесла Вивьен, стараясь сохранить остатки аристократического самообладания. — Мы тут вообще-то… тренируемся. Мы шаманы. Мы сражаемся с проклятиями, лечим последствия чудовищных техник и балансируем на грани жизни и смерти. Ты хоть понимаешь, какую ответственность берешь на себя?       Реске, который в этот момент безуспешно пытался вытряхнуть из своей сумки замятый сэндвич с остатками чего-то подозрительного, замер. Он посмотрел на них, задумчиво почесал бороду и выдал: — Целитель? Ну, типа того. Я могу заклеить рану подорожником, или там подышать на больное место, или, ну, знаете… просто игнорировать тот факт, что у вас кишки наружу. Засосат... Ой, сделать вам искуственное дыхание! Сами понимаете, жизнь — это странная штука. Сначала ты полон надежд, а потом понимаешь, что завтра — это уже сегодня, и надо как-то дожить до обеда. Да?       Он снова отвел взгляд, дернул плечом, как нашкодившая сучка, и добавил себе под нос: — Блин, надо было носки другие надеть. Эти всё время сваливаются, когда я пытаюсь сосредоточиться на исцелении… или на еде. Так тут есть кто-нибудь ответственный за перекус?       Вивьен закрыла лицо ладонью, глубоко выдохнув. Тихон, похоже, смирился с тем, что их «новый союзник» — это самое нелепое и абсурдное, что могло случиться с кланом со времен основания монастыря. Он медленно опустил взгляд на свою забинтованную ладонь, чувствуя, как этот странный человек в пляжной рубашке вдруг стал их единственным шансом на выживание. — Неплохо для начала, — прошептала Вивьен, хотя в её голосе сквозила явная неуверенность.       Рёске, услышав это, расплылся в широкой, беззубой усмешке, снова поправил очки и, споткнувшись о собственный палец, неуклюже побрел в сторону веранды, напевая себе под нос уже совершенно другую, еще более фальшивую мелодию.