Collaboration 2.0

Суббота наступила неожиданно. Ворвалась в это утро так же как Кэти Пак с утра пораньше. Без стука и без приглашения тоже. — Так, доброе утро, соня! — Кэт обрушила на тихую сонную обитель свой громадный заряд энергии, сдернув одеяло со спящего тела. — Подъем! Джи заворочалась, переворачиваясь на спину, недовольно застонав. — Собралась до вечера спать? — девушка уперлась руками в бока, собственно это и увидела разлепившая глаза лежащая девушка, сдвинув край повязки на лоб, сощуриваясь. — Кэт, ты с ума сошла? — бубнит Джи, почти тянет недовольным голосом, роняя голову обратно. — Подъем говорю, — прошипела блондинка, стиснув лодыжку, стаскивая девушку с кровати. — Собралась до вечера валяться? Я не для этого выбивала у Джэвона выходной для тебя. — Ты сумасшедшая! — пищит девушка, перекатываясь на живот, хватаясь за подушку с которой в последствии свалилась на пол. Комнату накрыл девичий смех, заразительный, густой. Джи соскребла себя с пола, с разворота пытаясь ударит подругу подушкой. — Вперед, у нас много дел! — Кэт сгребает в охапку миниатюрную девицу, поднимая на ноги, смеясь так же заразительно и легко, сдергивая ночную повязку с головы. — Проваливай в ванную! Джи стояла под душем, подставляя лицо под горячие струи. Под закрытыми веками крутился калейдоскоп мыслей, обрушивая на изящное тело тревогу. Она не помнила когда последний раз ощущала это предвкушение. Она привыкла контролировать жизнь, знак где с кем и во сколько она встретится. Или не встретится. Она понимала, что ее ждет что-то по настоящему важное. Тэхен. Это должен быть Тэхен. Только он мог пойти на это. Или нет? Почему сейчас? Именно тогда, когда вернулся... Джи оперлась ладонью о дышаший паром гранит, опустив голову и открывая глаза, на мысленном уровне запрещая себе произносить это имя. Нельзя. Даже не думай. Впускать даже в голову нельзя. Девушка напрягла взгляд, расфокуссировано и почти против воли представляла это лицо. Эти ужимки, взгляды эти скользящие. — Таращился как идиот...— выдохнула в свою шипящую паром пустоту свои колкие мысли. Он похудел. Он будто изменился, но как будто не пытался этого показать. Джи таращилась куда-то в пустоту, будто сражаясь с собой. Запрещая, вычеркивая, забывая. Холодная стена была успокоением, когда она уперлась лбом и прикрыла глаза, глубоко вдыхая губами свою тихую истерику. — Ты в прошлом...— будто больше себе шептала чем ему. Наверное он уже знает что у нее есть сын. Именно поэтому не лезет в ее личное пространство больше. Именно поэтому проходит мимо при встречи и смотрит как на свое спасение. Ждет чего-то. Чего он ждет? Что она как раньше сломается внутри и будет жить во имя его эгоизма? Улыбнулась, злобно, будто сумасшествие врезалось в эту ухмылку горькими поступками прошлого. Джи злилась на себя за мысли об этом человеке. Он появился в поле зрения и теперь появился везде, не успев вернуться. Во снах, в мыслях. Она даже видит его отчетливо в сыне и это потихоньку сводит ее с ума. Пожалуйста, пусть от этого всего ее спасет Тэхен. Только он может забрать эти мысли, но почему-то до сегодняшнего дня ничего не делал. Она много раз хотела спросить "почему". Почему он заморозил свое существование рядом с ней, так и не подарив обещанное свидание? Почему завалил себя работой и стал кем-то вроде того самого человека, который просто напишет "как дела" раз в пол года? Почему их общая беготня друг от друга превратилась во что-то... Нормальное? Наконец-то что-то нормальное, и ей не хотелось нормальности. Она будто сама ненормальная, желая сдвинуться куда-то с мертвой точки. Этого она хочет с Тэ? Правда хочет? Она обещает себе, глубоко задумавшись оборачивая свое тело в махровое полотенце, смотря на свое отражение. Слишком напряженно она разглядывала свою приевшуюся усталость в зеркале. Она буквально дышала тревогой. — Эй, копуша, ты заснула там что-ли? Стук в дверь отвлек Джи от глубоких раздумий. — Завтрак на столе! Чимин сказал, что выезжает через час. День пролетел с мгновенной быстротой, оставляя за собой шлейф детского смеха, топота маленьких ножек и запаха свежей выпечки. Джи и Кэт успели позавтракать, тихо смеясь за уютными разговорами ни о чем, когда в дверь позвонил Чимин привёзший Чон Су и Хён Су. дом сразу же наполнился шумным и игривым настроением. Место, где дети могли управлять взрослыми, разбрасываться игрушками и строить крепости из диванных подушек. Джи улыбалась, украдкой разглядывая Кэт и Чимина, тихо смеясь над комментариями о том, что Чимин с этой шевелюрой до плеч уже напоминает ей Феликса. Чимин хохотал, обнажая свою сногсшибательную улыбку. Чимин не обижался. В его глазах витали искры радости, когда он окольцовывал жену, пытаясь поймать ее губы, чмокая в щеки. Джи даже в каком-то смысле завидовала такому яркому счастью, с тенью грусти смотря на сына, который перекладывал кубики и совершенно не понимал, как сильно маму заботит отсутствие отца в такие моменты. Чон младший рос с завидной скоростью, а Джи просто тихо страдала от того, что его отец не видит каждые детали вечного изменения своего сына. Наверное он даже и не знает о существовании своего ребенка. Тем лучше. Она всегда себя так успокаивала и тихо, смиренно ждала, когда Чонгук по-настоящему вернется к своей отравляющей все вокруг жизни. Она почти уверена, что он притворяется, когда пытается быть тактичным, улыбчивым, вечно положительным героем своей старой жизни. Когда это падение произойдет - ее и Чон Су не будет в его жизни. Она успокаивала себя этим, целуя малыша в висок, осторожно оглаживая маленькую спину мальчика ладонью. Он пах детским шампунем и печеньем, которое испекла Кэт, но почему-то смотря на творение своей с Чонгуком любви, была почти уверена что предает его. Время этой идиллии текло незаметно, и только когда часы на стене показали половину пятого, Кэт вдруг опомнилась, поднимая сына, который возился с машинкой, передавая его отцу. — Твою налево, Джи. Собирайся. Чимин забрал мальчишек в гостиную смотреть мультики, а Джи уже как пол часа стояла перед распахнутым изобилием своей огромной гардеробной. Она перебирала вешалки, и каждая ткань казалась ей не подходящей. Слишком яркое, слишком блёклое, слишком формальное, слишком открытое. Пальцы дрожали, и она чувствовала, как внутри растекается и дрожит паника. Кэт ворвалась в её спальню с бутылкой шампанского в одной руке и двумя бокалами в другой. Для настроения. Да, действительно. Джи Су не хватало именно настроения на сегодняшний вечер. Стрелки часов тикали уж очень громко и будто подкидывали дров в костер под названием "паника". — Я не знаю, что надеть, — жалобно буркнула девушка, стоя в шикарном изобилии тканей, которые стали почти неотъемлемой частью ее жизни. Она могла одеть кого угодно по высшим стандартам моды, но не могла подобрать абсолютно ничего из того, что стало отдушиной. Некоторые наряды она сшила на заказ, некоторые проектировала сама, а что-то подарили ей некоторые модные дома, с которыми она работала. Но казалось, будто бы вообще ничего не подходило. — Поэтому я здесь, — Кэт поставила шампанское на туалетный столик около кровати, и решительно подошла к гардеробному пространству, отодвигая подругу в сторону. — Отойди, дай профессионалу работать. Кэт ловко перебирала пальцами вешалки, будто ища что-то. Будто давно уже знала что нужно. — Не даром я столько лет стафф работала, — восторженно произносила блондинка, будто с удовольствием вспоминала те дни. — Из Чимина сколько раз конфетку делала, видела как в две тысяча двадцать третьем на саундчеке бабы голос срывали от его той футболочки прозрачной? У него только в инстаграмм после того концерта сразу плюс пол ляма подписчиков прыгнуло. Девушки переглянулись на миг, Джи захихикала в ладонь, уводя глаза. Несколько отбросанных в сторону вариантов, приложенных к телу растерянной Джи, едва слышный шепот будто самой себе, сосредоточенный взгляд. Кэт действительно знала что делала, а Джи просто стояла переминаясь с ноги на ногу, хлопая ресницами. А потом замерло все. Руки Кэт, которые бессчетно перебирали ткани, остановились, выуживая то самое. Она потрогала качество пальцами, провела ладонью по шифоновому черному золоту, удовлетворительно сунув вещь в руки Джи. Платье было простым, без лишних деталей, с глубоким v-образным вырезом, и длиной чуть выше колена. Оно лежало на руках у Джи, струясь, как черная вода, и будто манило хозяйку скорее укутаться в этот чистейший, обогащенный дороговизной мрак. — Оно идеально, — сказала восторженно Кэт, — Не слишком вызывающе, но достаточно эффектно. И цвет твой. Помнишь, ты на вечере в честь твоей коллекции говорила, что черный делает взгляд женщины глубже? Джи завороженно провела пальцами по ткани, вспоминая каждый шев и стяжку, сделанные этими самыми пальцами когда Джи только загорелась идеей шить одежду. Ткань словно живая, прохладная, гладкая. Звала, требовала, просилась в немеющие руки хозяйки. — Оно слишком открытое, — сказала неуверенно девушка, глядя на вырез, который откроет слишком откровенную часть ее ключиц и большую часть спины, обнимая стан тонкими бретельками. — Оно идеальное, — без сомнений повторила Кэт. — Надень его. Ты будешь выглядеть как женщина, которую не забывают и уж точно не динамят два года. Когда она сняла домашнюю одежду и надела платье, ткань легла по фигуре идеально, подчёркивая изгибы, открывая плечи и ключицы. Она провела ладонями по бёдрам, чувствуя, как ткань охотно струится, и на мгновение ей показалось, что она видит себя со стороны. Джи Су собирается на свидание. Ее обдало неясной волной восторга. Кэт права, это то - что нужно. Вырез прикрывал аккуратную грудь, вызывал интерес, сообщал о том, что хозяйка в самом рассвете сил. Цвет и правда делал ее взгляд глубже, темнее, пронзительнее. Джи расчесала аккуратно копну волос, что блестели жидким шелковым полотном. свете софитов, подвела губы розовым сочным светом, и нанесла легкий макияж, закидывая помаду в клатч. Джи была неотразима для всех этих рекламных акций, встреч с продюсерами и дизайнерами. Но сегодня она была самой собой. Той девчонкой, что неуверенно держалась на тонких шпильках, но горела красотой и величием, трансслируя только естественную простоту. Джи была собой и она гордилась этим. — Ты богиня, — сказала Кэт, проходя с улыбкой и охапкой вещей мимо зеркала. — Просто богиня. Тэхен упадёт в обморок, когда тебя увидит. Джи искренне усмехнулась, отходя от зеркала. Еще один взгляд на себя. Она готова. Она уверена что готова. С этими мыслями четким ритмом шпилек вышла в коридор, сжимая клатч пальцами чуть сильнее, чтобы унять волнение. Кэт уже стояла у двери с Чон Су на руках, а Чимин сопел в гостиной перед телевизором, вместе с сыном на груди. Джи подошла к сыну, наклонилась и поцеловала его в мягкую, тёплую щёку. Её рука задержалась на его голове, она вглядывалась в его лицо, в его большие тёмные глаза, в его пухлые губы, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она не хотела уходить. Она хотела остаться здесь, в этом тепле, в этом мире личного уюта. Она хотела быть с ним, а не идти в неизвестность. — Я скоро, малыш. — сказала она, будто досадно и почти хрипло, извиняясь за свое отсутствие, отступая назад. — Давай, красотка, повеселись там. — улыбчиво проговорила подруга, помахав уходящей маленькой детской ладошкой зевающего парнишки. Кэт глянула на мальчика, прижимая к себе, и тихо, почти шёпотом, сказала, укачивая на руках малыша, — Не волнуйся, маленький. Мама к папе поедет. Мы её другим мужикам не отдадим.

***

Джи отвлеклась, слегка качнувшись от того, как машина замерла перед главным входом в ресторан. Онв подняла глаза, оглядывая богатство, уже одобряя утонченность вкуса и выбор локации. Здесь вкусно и дорого. Джи слышала об этом месте от отца, который лично знаком с собственником. Хвалил поваров, смеялся на тему того, что не прочь завербовать парочку. Это Тэхен. Она почти уверена. Он слишком любил роскошь. В его тонких пальцах дорогущий хрусталь заведения будет переливаться серебряным блеском дороговизны. У него будет глубокий, мерцающий взгляд и добрая ухмылка. Он знает себе цену рядом с Джи. От полета в облаках ее отвлекает распахнутая дверь. Девушка затрепетала ресницами, вглядываясь в черты мужчины. Он слегка наклонился, заглядывая внутрь, — Мисс, может быть, мне проводить вас? Я могу подождать у входа, если хотите. Джи подняла глаза на личного водителя, отблагодарив его легкой улыбкой, пытаясь спрятать нервоз. — Нет, спасибо, Су Вон. Я не хочу пугать людей таким официозом. Су Вон учтиво кивнул в поклоне, подав руку, помогая девушке ступить на тротуар. — Тогда я подожду вас здесь, Госпожа Кан. Джи кивнула, нервно стискивая клатч влажными пальцами, оглядывая вход, мерцающий огнями теплых софитов по периметру здания. Холодный воздух будто омывал ее, касаясь девичей прямой походки. Ветер путался в ее шелковых локонах и она почти была уверена, что она - неотразима. Каблуки цокали по направлению к зданию, и чем больше она приближалась, тем сильнее трепетала душа, кувыркаясь в груди неясным, теплым предвкушением. Когда она вошла, то обомлела, замирая на месте. Одинокая роскошь пустых столов, усеянных цветами ударила по ней глубоким восторгом. Белоснежные скатерти, сотни свечей в подсвечниках потянулись к ней, глубоким мерцанием, будто приглашали свою гостью на бал, где пахнет воском и сладким ароматом пионов. Она тихо охнула, пытаясь не моргать. Тихая классическая музыка ласкала помещение теплым звучанием рояля. Все было... Слишком красиво. Слишком не реально. Все слишком. Каждый стол был сервирован с безупречной аккуратностью. Фарфор, хрусталь, серебро купалось в приглушенном горении живых огней. Свечи горели на каждом столе. Их было сотни, и их пламя мерцало в полумраке, отражаясь в зеркалах на стенах и превращая зал в бесконечный, золотистый лабиринт огней. Джи медленно прошла между рядами столов, и её каблуки издавали тихий, почти неслышный стук, который растворялся в этой бархатной тишине. Она провела пальцами по спинке одного из стульев, чувствуя прохладу дерева, и задержалась на мгновение, глядя на пустой стул, на нетронутые приборы, на салфетку, сложенную в изящную фигуру. Эта красота тянула ее к своему эпицентру, вынуждая ритмом отбивать звук каблуков, который отражался от каждого угла ее легкой и немного неуверенной походкой. Она обернулась, оглядываясь. Везде пустые столы, пустые стулья будто приглашали свою гостью на свой одинокий, волшебный вечер. И только один стол стоял выделяясь приторной роскошью бардового, тяжелого шелка, у огромного панорамного окна, а на нём, в ведре со льдом, ждала бутылка дорогого шампанского. На столе лежала карточка, и на ней, каллиграфическим почерком, было выведено её имя. Джи медленно подошла к столу, опустилась на стул, и пальцы мягко, бесшумно обвели свое имя. Свечи вокруг девушки горели ровным, тёплым светом, их огни отражались в окне которое дарило ей вид на мерцающий ночной город. Джи какое-то время сидела одна в этом огромном, пустом зале, и чувствовала, как внутри неё разливается странное, почти забытое тепло. Грандиозная, безмолвная симфония мрамора, огня и классики только для нее одной. Это почти восторг. Давно забытые чувства, которые казалось бы угасли давным давно под тяжестью люксовых одеяний и того самого признания, за которым она гналась сколько себя помнила. — Тэхен? — Неуверенно позвала в пустоту, оглядываясь по сторонам. Пальцы сжали край сидения. Джи не могла унять нелепую дрожь, что сломала голос. Его эмоции выдавали ее переживания, она даже положила ладонь на грудь, пробуя унять стресс. — Тэ... Девушка собралась с мыслями, уже пересиливая свое глупое чувство тревожности, прочистив горло, как новые спектры шока окутали ее горло невидимыми нитями, вынуждая замереть за разомкнутыми губами. Свет софитов начал гаснуть, окуная помещение в более глубокий, интимным полутон. Мрак, который начал приглушать атмосферу, утекая в тишину и темноту, за которым она уткнулась взглядом в рояль, который почти напугал ее, проигрываясь по струнам души. Она замерла в осознании тяжелого и густого звучания, почти сразу узнав первые ноты. Бархатный полумрак забрал у нее силы дышать. Tell me, am I ever gonna feel again? Tell me, am I ever gonna heal again? Пальцы сжали край стола, когда она уткнулась дезориентированным взглядом в пустоту, которая обрела очертания человека, голос которого она узнает даже во сне. Из тысячи тысяч. Из множества интонаций. Got a shot glass full of tears.Drink, drink, drink, say, "Cheers" Живой. Настоящий. Бархатный. I got all these diamonds runnin' down my face Сглотнула вязкость, которая душила и спускалась к той дыре, что и не затягивалась никогда. Боли, что сидела в глубокой норе рука об руку с этой песней. And I ain't lettin' any of 'em go to waste. Got a shot glass full of tears Зеркальные стены ударялись от объемность звука. Рояль тяжело и пронзительно издевался над ее душой, вынуждая таращиться на причину этого всеобъемлющего шока. Она привыкла к мраку, который изящно обволакивал его силуэт. Он купался во тьме, смотря на свои пальцы, ломаясь от слов, которые напевал едва дрожащим голосом. Она чувствовала эту дрожь. С такой же она пела эту же песню много месяцев назад, выдирая из себя то, что он старательно в нее трамбует своим голосом. 'Til I'm sick to my stomach Until I throw back a dozen Печаль осела на его плечи, запакованные в классическую ткань пиджака. Он старался не смотреть на нее, зная что она сидит и таращится на него не веря глазам. Tell me, am I ever gonna feel again? Tell me, am I ever gonna feel again? Выжженное отчаяние коснулось ее бледного лица. Он издевается? Он так решил ее помучить? Напомнить о кошмарах, которые она выплакала в подушку годом ранее? Шок захлестнул ее сменяясь всеобъемлющей обидой. Девушка, заторможенно искала глазами клатч, судорожно стаскивая его со стола, поднимаясь на ноги. Срываясь с места подальше от этих звуков. Она так быстро зашагала, почти побежала прочь, на середине песни, на припеве, который практически выпотрошил ее. Музыка оборвалась на полуслове. Она услышала глухой удар. Рояль издал диссонирующий, почти кричащий звук, когда его руки ударили по клавишам, и она поняла, что он бросил играть. — Джи, подожди! Сорвался за ней, вынуждая свечи плясать от его порывов. Она почти добежала до выхода, практически роняя из пальцев клатч, не оборачиваясь на топот сзади. Девушка панически рванула на себя входную дверь, впуская пронизывающий ветер внутрь. Когда стало так холодно? Дверь захлопнулась перед ней тяжестью его ладони над ней, вынудив девушку вжаться в полотно, зажмурив глаза. Так сильно, так больно. Чтоб до красных кругов под веками. Они пробежали несколько метров, но дышали так громко, что казалось в радиусе их общего воздуха витали искры паники. Он практически вжал ее в дверь нехотя этого. Она заперта между ним и выходом. Между болью и свободой. Его запах, въелся в нее тяжестью бетонной плиты. Он ее размазал окончательно, заставляя против воли пить эти ноты его личного запаха, хватая воздух дрожащими губами. — Отойди, — хрипло истерит шепотом, ломая его нездоровое желание остановить ее в очевидные муки на лице. — Отойди от двери. Он даже ладонь не не убрал. Стоял, пялился на свою зависимость, покрывая ядовитым выдохом ее волосы и открытые плечи, впитывая в нее свой запах. Свое нутро. Она дернула ручку, отрыв глаза, видя как другая ладонь ложится совсем рядом с другой стороны. Капкан, из которого нет выхода. — Дай мне выйти, — сказала с мольбой в свою пустоту, косясь на руку. — Пожалуйста. Это ее пожалуйста. Она даже представить не могла что делала с ним этим словом. Всегда. Она боялась. Ее трясло. Ее лихорадило. Он не хотел так. Он все по другому планировал. Он клянется ей в этом безмолвно. Если бы только она видела. Если бы только повернулась и посмотрела хотя бы на миг. Боль пронизывала его насквозь, касаясь ее острием. Они - два уничтоживших друг друга человека. Он больше не хотел страдать без нее, она больше не хотела страдать с ним. Еще одна попытка открыть. Дверь поддалась, тут же запираясь под натиском ладони обратно. — Убери руку, — Прошипела. Злится. Злость клокотала в ее голосе, ломая обреченный тембр в приказ. — Ты такая красивая, — прошептал так тихо, заставляя сжаться только от ощущения того, как он смотрит на нее. На ее спину, плечи. Она даже на этих своих шпильках ниже на голову. Как медленно обводит глазами то, что нельзя трогать, мысленно отмеряя сантиметры между ними. Она знала все оттенки его взглядов. Знала как и с какой интонацией он говорит все эти вещи. Она почти задохнулась от этих слов, ближе вжимаясь в полотно. Знала бы она как он тоже. Задыхается смотря сверху вниз на свою участь. Чонгук никогда не подчинялся, когда она умоляла. Она и это помнила. — Пожалуйста, дай мне уйти, — твердость осела на панике, требовательностью проклевываясь. Никогда. — Джи...— почти стон и попытка развернуть ее к себе, сомкнув пальцы на ее локте. Ни за что. Это прикосновение простреливает в ее тело, вынудив сопротивляться, вырываясь, разворачиваться и влететь лопатками в дверь от собственных порывов. Так еще хуже. Она застыла, смотря в грудь напротив, затылком упираясь в холод дерева. А он поплыл. Он даже уместить не мог в лице факт своего фиаско, смотря ей в лицо. — Посмотри на меня, —хрипло просит, умоляюще смотрит на опущенные веки, отчаянно прося поднять их. — Пожалуйста, Джи. Посмотри на меня. — Что ты творишь? Шепот рассыпается в его груди мягким шелестом. Он сам не знает. Он и не скажет, безмолвно прося ее внимания. Облизнул губы, пытаясь прийти в себя, дурея от ее близости. Все что мог - мысленно повторять ее имя множество раз, еще больше он хотел успокоить ее. Напугал, видел как испуг ложится на ее лицо, ломает брови в хмурое непонимание. А потом его теплые ладони окончательно выбили из нее равновесие. Они мягко легли на щеки, укрыли, умоляя посмотреть, поднять самые нужные ему сейчас глаза. Она вздрогнула, немея, опаляясь запретным прикосновением, врезаясь выразительными глазами в лицо напротив. Стоило на миг пропитаться его вниманием и она выкрутилась, вырываясь из его хватки, и её тело выскользнуло из-под его пальцев так резко, что он покачнулся, потеряв равновесие, теряя ее близость так же быстро, как и приобрел. — Ты с ума сошёл? — выдохнула она, почти с истерикой, отступая назад на два шага. Теперь она смотрела на его спину, пока он оперся о дверь, опустив голову, следуя за ее словами, слегка повернув голову. Тишина и мягкий свет резонировали с ее частым дыханием. Она резала воздух не озвученными возмущениями и распахнутыми глазами. Гнев - первое что он увидел, запоздало и медленно повернувшись к женщине, которая теперь смотрела прямо. Стоило ей отойти на безопасное для себя расстояние и она уже могла вонзать стрелы и копья своим черствым вниманием. Она изводилась страхом. Дышала им. Болью, которую он смог причинить и выдернуть из нее большую часть эмоций за все предыдущие встречи. Он просто смотрел, безлико. Даря ей какое-то пугающее спокойствие. — Я не хотел напугать. — правда разбилась о ее собранность, заставляя девушку изнеможенно искать поддержки в разных частях большого зала. Он выглядел уставшим. Наверное тем человеком, который принял поражение. — А чего ты хотел? — её голос сорвался, на глумливый шепот. — Что за цирк ты устроил? Ты артист, я хореограф в твоём агентстве, и бывший участник твоей группы. Ты о чём думал вообще? Она режет словами. Он не показывает как сильно и глубоко. Просто смотрит с отчаянием и принятием. Как на самую красивую свою потерю. Джи не получает удара в ответ, ломаясь от нехватки возмущений в собственной груди. Оглядывается лишь бы не смотреть на него. Чонгук лишь обреченно и с несвойственным себе спокойствием принял укор, сложил руки на полотно двери опираясь на нее всем телом. Он понимал, что она права. И ему как-будто бы все равно. — Где Тэхен? Она дезориентировано смотрела по сторонам. Искала ответы или того, кто стал поперек горла Чонгуку. Его глаза потемнели, он даже секундно изменился в лице, задерживая взгляд на ее туфлях. Черное великолепие с тонким намеком в виде чулок. Живая кукла. Для него так вырядилась? Только сейчас хорошо разглядел ее, поднимаясь взглядом выше коленей, цепляясь глазами за край кружева на бедре. Она хотела съежиться, неуютно себя чувствуя под скользящим взглядом. Он молчит, как-то по особенному пугающе, ведя глазами по ее фигуре. Это все для него? Он почти в слух спросил ее, останавливая взгляд на ее кричащем вырезе, обрисовывая внимательно ключицы и тонкую цепочку, купающуюся в лучах огненного танца свечей. Он все еще слышал ее нервное дыхание когда наконец добрался глазами до ее лица. И наверное она все поняла несколько долгих секунд ожидая ответа, которого не было. Или который был написан на безмолвном лице красивого юноши. Наконец впервые посмотрев на него, она поняла. Все было достаточно красноречиво в его облике. Костюм, сшитый по всем стандартам дорогих модных домов - пиджак, жилет и выглаженные брюки. Прическа, уложенная в слегка мокрый эффект глянца, серьги, пирсинг, парфюм. Он идеален. Он идеальнее идеального. Она горько усмехнулась наконец прозрев, покачала головой блеснув взглядом по многочисленным столам, приложив ладонь к губам. Даже не верила в свою собственную глупость. — Боже, — выдохнула практически глумливо, издеваясь над собственной беспечностью. — Боже, какая же я дура. А Чонгуку не смешно. Он смотрит на то, как нещадно продолжает рвать его сердце ее разочарованная улыбка. Пришла бы ради Тэхена, но не ради него. — Думаешь я позволил бы ему воспитывать своего ребенка? Его низкий, почти ледяной вопрос вынудил замереть и посмотреть на него с той же яростью, что проклевывалась в громком вопросе, который пропитали стены. — Нет у тебя никакого ребенка, — гневно выплюнула, с собственнической, глубокой интонацией. — Понял? Секунда за секундой, в которых все заморозилось. Он не изменился в лице, но в глазах она хорошо видела как зацепила его и как черти, запертые в клетках в глубине его мерцающих глаза, начали потихоньку просыпаться. Она умела цеплять. Она это прекрасно знала. И он это демонстрировал медленным движением выуживания рук из за спины, заплывая ими в карманы брюк. Облокотился затылком о дверь, едва в порыве отталкиваясь лопатками о дверное полотно, делая шаг. Заставил ее пяться, угрожающе разгадывая его. Так как раньше уже нельзя. — Не подходи. — произнесла это сломлено, после второго шага к ней. Он не слушал. Никогда. Сколько себя помнила. Это не изменилось в нем, хоть и внешне он достаточно хорошо поменялся. Он продолжал медленно идти, глаза темные, мерцающие, нечитаемые, лихорадочные прикованы к ней. — Ты слышишь? — она уткнулась бедром в один из столов, обходя его, ступая назад. Не слышу. Смотрела как он приближается, собирая себя по кускам, следя как фигура заполняет все пространство вокруг. — Я люблю тебя, — сказал, ошарашивая ее, заставляя терять равновесие и встречаться спиной со стулом, выворачиваясь на ходу. Она рассмеялась тут же, останавливаясь на месте. Это был смех, вырвавшийся из оцепенения. Отчаяние в перемешку со злостью. — Иди нахер. Выжженная злость, которая вынуждала его подходить к ней, не обращая внимания на эти поддельные эмоции. Шаг к ней. Неспешный. Тягучий. Таящий в себе всеобъемлющее постоянство. На его лице вырисовывается наслаждение извечным процессом загонять её в угол. Потребность приблизиться и жажда контактировать варили душу и плавили мозги. Это отражалось в одном его немощном виде. Будто до этого сухая и пожухлая душа приобрела живой блеск и отразилась потрясающим мерцанием на дне его ореховых глаз. Она только лишь своим присутствием оживляла его. Реинкарнировала гнилую душу и возродила что-то светлое внутри парня. Шаг от него. Таящий в себе парадоксальную утопию. Бег по кругу. Цикличность, с которой Джи так и не совладала за столько лет, позволяя все таки своему личному убийце прийти за осколками ее сердца даже спустя два мучительных года. Каблук скрипнул и замер у самой кромки ниспадающей, кашемировой скатерти.  — Джи, ну хватит. — его пальцы тянутся к ее стройному телу, к ее руке. Эта потребность даже вырисовывается в мерцании тоскливых глаз стремящихся к ней. — Хватит пожалуйста. И это прикосновение - осязаемый ток. Плотный и яркий, завязывающийся на дне рассудка судорогой. Стоило ему понизить голос до умоляюще непозволительного шепота и коснуться запястья, как обида выплескивается в этот щемящий сердце порыв. Острый, словно скальпель порыв, отсекая эти лишние попытки коснуться её ещё раз.  — Не смей! — Джи выдергивает руку, невольно подпустив, оступившегося парня к себе. Ее точеная фигура, словно выкованная из пальцев самого талантливого скульптора, качнулась от собственных бунтующих вспышек, и практически упала на стол, найдя опору в самом центре торта. Ее пальцы утонули на дне воздушного лакомства, вынудив девушку охнуть и обернуться. А после в этой неловкой и нависшей тишине, где взгляд ее ползет по собственной, вымазанной в десерте руке почти по локоть, где его глаза обдали ее таким же приглушенным шоком, все заморозилось.  Она словно окунулась в смущение и стыд, недовольно вытянув лицо. Шокировано подняла руку, с эмоцией человека, у которого совершенно заканчивается терпение. Смешок, который поразил ее колеблющееся и пылающее настроение своим ехидством, вынудил девушку устремить тяжелей взор на хихикающего. — Теперь тебе смешно? — охваченная долей возмущения, она наблюдает как его ломает от тихого смеха. Он приложил ладонь к губам, а глаза его теперь горят добродушным и теплым огнём.  — Ты уничтожила торт за сорок тысяч вон. Красивая, злая. — Чонгук придвигается ближе к ней, демонстрируя отсутствие боязни в том, что она испачкает его. — Теперь еще и сладкая. Подошел ближе. И все еще украшает свое довольно таки похудевшее лицо искренней улыбкой. — Отойди. — эта же самая рука, к которой он так жаждал прикоснуться, оставляет приторный след на пиджаке в попытке оттолкнуть. Сам вид её злого шепота, заставлял отшатнувшегося Чонгука ежиться, будто он застыл посреди морозного поля в январском урагане. Она говорит отойти, но с отголосками обиды. Той что, расползалась по её груди. В её глазах печальное эхо, а в голосе пагубный хаос.  Он отшатывается, налету хватает ее измазанную в сливках руку, дергая к себе за тонкие запястья, подарив ей свою собственную сладость. Заткнул утробную дрожь её обид, своим ярким, пламенным желанием наконец коснуться её. Миг вечности и тоски по ней, и он  вонзился в ее мягкие губы, непрошено и легко, следом ладонями скулы обняв, всю нежность подарив.  Сумасшествие.  И это не вульгарный поцелуй, а будто издевка над ней. Робкая и тонкая уверенность, что может вот так влезть в её пространство, и поселиться в нем её личным подданным. С её подачи или без её разрешения. Попытка вторгнуться в ее одинокое пространство и стать им. Стать ее сутью. Одним целым. Одна маленькая секунда сползла вниз по их головам вялым пятном на случившемся порыве. Чонгук раздвинул кожу её рта и нырнул влажным языком за грань её мягких губ, пробуя помаду на вкус. Вишневый фейерверк с оттенками запретов. Она напряглась, зажмурив глаза , запрещая ему танцевать на своих губах мятежным неповиновением. В ответ на непрошеное действие, отвечает грубым сопротивлением, разорвав контак рук со своим лицом, и хлестанула наотмашь по мужской щеке. Этой самой сладостью, которая прилипла кусочками крема к щеке, смягчив удар, подчеркнув его унижение. И эти вздохи обоюдные. Злобные. Решительные.  Чонгук посмотрел на нее спустя летящие секунды , медленно повернув голову обратно, смахивая рукавом кусочки клубники с кончика носа. Ладонью проехался по сладкой щеке, опуская взгляд на неё. Жевал попавший в рот десерт, задумчиво, даже мрачно хмыкнув. — Торт и правда вкусный. — прополз мрачным взглядом по девушке , дышащей мраком, стянув с лица веселье. — Как и ты.  Вздохи оскорбленные набирали обороты, пока он смотрел ей в упор коробящими взглядами. Они делят их на двоих. Созерцательные молнии вонзая друг в друга. Разозленные выходками друг друга. Вызывающе. Сломленно. Нуждаясь друг в друге здесь и сейчас. Отрицая это здесь и сейчас.  И в лице вопрос о том, как он вообще смел. Как позволил себе. Ее грудь мятежно разрывается, и словно зреет в самом центре целый рассадник бутонов и острых отправленных шипов. Ее эмоциональный диапазон полон громогласного несогласия с этой выходкой. Его глаза темнеют и наливаются таким же бунтом. Таким же не согласием с ее поступком.  — Как ты смеешь? — спрашивает приглушенный отчаянием голос.  Миг, в котором четко и понятно вырисовывается совершенное упорство. Чонгук нисколечко не сожалеет, и готов повторить свой поступок, пусть она ударит хоть тысячу раз. — Придурок. — еще тише. Её колбасит и ломает от враждебности. Её кроет от самого факта того, что он все же коснулся ее за эти адские недели, блуждая рядом.  Эти прострелы в сердцах. Неутолимая тоска друг по другу. Давление, вынуждающее подкидывать дофамин в кровь. Эти тонны не сказанных слов и обиженных взглядов. Все смешалось с ее горьким, почти прорывным помешательством. С которым она позволяет ему сделать так еще раз, рванув на встречу, налету вцепившись в галстук и дернуть к себе. Теряя разум и ориентиры. Позволяя схлестнуться.  — Ненавижу…— Впиваясь в ответ с тенью оскорбительного шепота. Заткнула его тоже. С голодом животным слизывала с этих губ яркие, пульсирующие ощущения. Его руки все еще сильные и крепкие. Они дрожат, стискивая ее хрупкую талию, прибивая к столу своим телом, усаживая и гремя тарелками, роняя бокалы. Теряя рассудок. Изголодавшись и умирая по этим губам. Он словно воздух хватает с них. Душит сам себя и ее тоже, врываясь в мокрый рот почти стоном и плотным языком. Измазывая ее остатками приторного сиропа и коржей, что кусочками смешались в огненном поцелуе. Она снова пытается держать опору заезжая ладонями по торту, хватаясь этими же пальцами за плечи, за предплечья что крепко обнимают ее. Она дышит ему в рот все надышаться не может. Им не может. Слишком устала терпеть его присутствие без него. Она не может без него и сообщает это одним лишь глубоким терзанием его губ. Задыхается до головокружения. Целует до дрожи в теле, которое она подпустила к себе , раздвинув колени. Его воздух на вкус клубничный и сладкий. Терпкий и удушливый. Она готова есть это без остатка. Наслаждаться этим сахаром и позволять его ладоням большим ползти по телу теплыми волнами. Держать ее изящную спину рукой, обнимая, рушась и отмирая от сладости ее припухших губ, следом измазывая слюной ее шею. Ему так мало. Она его. Всегда была. Даже этого осознания мало. Эти догонялки друг за другом кончаются здесь. Под сломанную выдержку, с которой он давно попрощался оголяя ее бедро, задирая платье до бедренных выступов. Сотрясая стол от отсутствия собственного терпения. Она обнимает его талию коленями. Плотно жмется к телу, которое всецело отвергала. Всецело хотела. Всецело ненавидела и любила. Чон мельтешит подрагивающими пальцами у ремня, звенит им, едва моргая от слепоты. От того тумана, что устилает и ее сознание, вынуждая громко и не терпеливо дышать в его губы. Она почти кусает их, стоило им найти ее снова. Он целовал ее жадно, много. Ключицы горели от страсти. Они ныли от нехватки его тепла, которое он дарил вытянутой шее. Всему что видел и пытался оклеймить. Оставляя рваные полосы на капроне ее чулков, комкая черные волны ее платья, по бедру бежал, совершенно не жалея терять времени, смещая тонкую полоску нижнего белья в сторону, млея от влажности ткани. Она хочет его. Она истекает вязким соком и не стыдится этого. Ему нужно здесь и сейчас. Ему плевать что они посреди огромного ресторана, усыпанного блеском приглушенного света. Ему плевать на персонал на кухне, который должен был подавать им еду. Ему плевать на пиджак за приличную сумму, который спрыгивает с его плеч к ногам. Он хотел ей показать как она нужна ему. И это теперь показывает она, комкая, кусая, обсасывая губы. Вылизывая всю сладость несчастного торта, который уже измазал плечи Чонгука, шею Джи Су, которую он ласкает чередой круговоротных порывистых поцелуев. Сладкое безумие со вкусом выгоревшего желания быть друг другом. Друг в друге. В этой непозволительной роскоши, в которой он тонет, держа ее и не верит, в то, что происходит. Звоном ширинки и переживания словно два огромных огонька в его глазах, высвободил наконец плоть тугую и болезненную из брюк.  Замер, коснувшись слегка ее влажного входа. Глаза в глаза смотрят. Он чего-то боится. Она вдруг тоже промелькнула каким-то нелепым и оцепеневшим пониманием. Всеобщая боязнь. Их личное принятие того, что снова ходят по краю. Снова сейчас разрушат эти выстроенные барьеры и боль проницательная, всеобъемлющая станет лишь прожитым эхом в их тоскующих душах. Всего секунда на осознание и принятие. Горячая кожа касается её внизу, меж разведенных и мягких складок, создавая немыслимое давление. Два года не чувствовала ничего подобного и забыла как сходила с ума от того, как он это делал с ней. Медленно. Проникая, будто дразня. Давая хорошо понять что с ней происходит. Головокружительно, грязно и с отдачей. Так, чтобы она чувствовала каждое его микродвижение. Во вторую секунду ,он врывается в ее тело тугим рывком, вынудив миниатюрное тело подпрыгнуть в его руках. Влажное, теплое, податливое, тут же слетев с катушек, в одно лишь мгновение с ней стоном обоюдным обменявшись, замирая снова. Она тесная. Охнула ему в напряженное лицо, глазами этими моргающими, будто слишком шокированными прожигая дыры. Сжирая томительным удивлением. Как будто забыла и как будто вспоминала. Чон мог поклясться, что ее не касался никто после него. Чон почти уверен и практически кончил только лишь от одного этого осознания.  Привыкая. Осознавая. Все ещё не веря.  — Джи…— проскулил судорожно , разглядывая её, выстанывая ей свои эмоции, глаз с лица не сводя. Болезненно разглядывая  причину своих страданий. Сковав ее объятиями судорожными, смотря, все никак не насмотревшись на свое безумие, толкнувшись в нее еще раз сильнее и четче. Джи звонко хнычет, почти проглатывает свой вопль, прямо в губы в нескольких миллиметрах, а он забирает это. Взгляд, толчок, вздох, дрожь, стон.  — Ненавижу тебя, — шепчет в сантиметрах синхронного взгляда, едва подрагивая от движения его бедер, чувствуя как он крепко, властно заводит ладонь на затылок, ритмично подталкивая тело себе на встречу. — Ненавижу то, что ты делаешь. Парень толкается медленно, будто больно боится сделать , привыкнуть ей дает, оглаживая её тело своим живым взглядом , следя за тем , как упругий член исчезает в ней.  Он почти сошел с ума. Он почти свихнулся в асфиксии. Он почти верит. — Мне остановиться? — он подавился шепотом, в муках выстонал это, сильнее толкнувшись, ловя каждое изменение в её лице. — Хочешь?  Тихий стон ласкает его слух. Она все смотрит на него, нервно, напряжённо. Холод в ее глазах таял от его огненного взгляда. Ей так хорошо, от того как он смотрит. Как контролирует любую её мимику, любое её движение.  — Хочу. — почти вопит в сантиметры между ними, подпрыгивая , хватаясь пальцами тонкими за его корпус, помогая двигаться себе на встречу.  Она страдает, терпит, с ума сходит, с его губ будто готова пить этот вопрос. Одним своим видом сообщая ему ответ. Ещё раз, еще и еще уже быстрее и увереннее, вынуждая ее подпрыгивать, елозить, напрягаться, чувствовать его в себе плотным и ускоряющимся темпом. Ее пальцы на бедрах сводили с ума. Ее взгляд горящий, будто умоляющий , и стоны скрипучие с каждым разом его ритмичных рывков вытравливали из сознания все что его волновало. Он боялся сделать ей больно. Пытался быть острожным и хотел нежности, которая умерла под тяжестью похоти. Слишком долго он хотел её. Ещё дольше он любил её.  — Люблю тебя…— Как мантра и рывок в ее тело — Люблю…— отчетливее и жестче толкнувшись, продолжая бредить. —  Люблю…— дарит ей потрясающий шепот, пытаясь двигаться медленнее и плавнее, теряя рассудок от ее взгляда из под ресниц. Бежит руками жадными по бокам миниатюрным , держит щеки теплые, вымученно дыша, осторожно входя в тесноту, пытаясь держаться, но бредить словами, что гаснут в тяжести ее ладони. Она слишком осторожно, почти нежно закрыла его губы, брови ломая от каждого движения мужских бедер. Елозила, держала вопли на грани гортанных вибраций, дышала, умирала, оживала. — Не говори этого, — просит, почти стонет в голос. — Прошу, замолчи. Это её выстраданное прошу. Он с ума сошел только от этой интонации.  И он доказывает это увеличивая темп. Разрываясь на куски смотря в нее, понимая что магнитом приклеился к ней намертво. Почти утонул в этом омуте, над ней возвысился, растолкав посуду, что валится на пол и в дребезги бьется. Она от кипящей страсти , от грубости его ритмичных рывков валится спиной на вибрирующий стол. Его губы собирают всю приторность с ее кожи. Он буквально ест с ее руки. Ладонь ее вылизывая, толкаясь в приятную тесноту глубже, грубее, сильнее. Она выгибается, ищет ориентиры, руку закидывая назад уже воет низко, закатывая глаза под веки. Торт съезжает и валится со стола, так же как и несчастная тарелка винограда, бокалы и ведро с шампанским. Чону так неудобно. Стол почти ломится от того безумия, которое он тянет на себе, сотрясаясь. Чону так тесно и так хорошо в ней. Он сообщает ей одними своими угасшими взорами. Смотреть на нее ему критически необходимо. Ему нужно. Сообщать ей одними своими стонами и рокотом. Всем, что он может ей дать, осторожно припав на локоть совсем рядом с её очаровательным лицом. Смотреть и не касаться. Только млеть и упиваться тем как она ритмично и быстро дергается под ним , став неотъемлемой и потрясающей частью дорогущего красного дерева. Его интересовала даже такая глупость - а удобно ли ей? Она конечно же заслуживает мягкость перин и пуховые облака. Она заслуживает всего на свете. Руками обняв его корпус. Ладонями укрывая его лопатки и врезаясь в них острыми ногтями, которые он чувствует через ткань рубашки. Она прекрасна даже в такие моменты когда сдерживает в себе оргазм и подавляет стон до боли закусив губу и щурясь в муках. И невообразимая когда сохраняет этот созерцательный контакт до самого конца своей агонии. Смотря прямо в лицо нависшее над ней. Страдающее, такое же просящее и рассыпающееся от одного такого ее сломленного вида. Она позволяет кончить в себя. Она этого хотела , на финише когтями надавливая на бедра врезающиеся в неё. От этого факта ему скрутило нутро и превратило его выдержку в пыль. Он хотел спросить но не мог , одаривая её лишь протяжным и позорным скулежом. Сломался так быстро и стремительно, заканчивая все это безумие тремя грубыми рывками, с дрожью замирая.  Она позволяла ему все. И это удивляло его больше чем её тот факт , что Чонгука хватило на какие-то десять минут.  Он низко опустил голову и припав к ее ключице, лаская взмокшую кожу жарким дыханием.  — П-прости…— он улыбчиво задыхается, не в силах поднять утонувший в позоре взгляд. — Два года…терпел. Она только сейчас поняла. В шипящей ауре их сбившихся дыханий, когда воздух ещё дрожал вокруг них, вибрировал от только что пережитого, она вдруг осознала, что её пальцы, измазанные кремом, всё ещё вцеплены в уничтоженную ткань на его плечах. Сладкая глазурь растеклась по его рубашке, по её декольте, и этот запах ванильный, смешивался с их дыханием, с этой разрушительной близостью, которая только что была. Она медленно убрала руку, рассматривая свои черные пальцы. Сладкая грязь. Чернила, которыми она запачкалась только что. Внутри неё что-то щёлкнуло. Будто тумблер переключился, и одна реальность резко сменилась другой. Её взгляд стал другим, холодным, отстранённым. — К чему торт? — спросила практически безразлично. Чон поднял голову и посмотрел на её руку, проследив за ее внимательным взглядом, легко улыбнулся, смущенную ухмылку подарив девушке. — Ну, я думал отметить наконец моё возвращение… — игриво начал юноша, запинаясь на месте. Улыбка его дрогнула, когда она резко выскользнула из-под него, заставляя его подняться и отпрянуть, поднимаясь на ноги. Его вопросительный взгляд был прикован к ней, к тому, как она менялась с каждой секундой, как отстранялась от него, как будто только что произошедшего не было. Как будто он снова пустое место. Слово «возвращение» выдернуло её из транса. Она даже близко не была готова подпускать эти буквы в своё пространство. Её движения стали резкими, отчуждёнными, когда она встала, поправляя платье на бёдрах. Она и не смотрела на него больше, вытесняя с его лица легкие, почти счастливые эмоции. — Из армии, — всё же договорил Чон, потерянно, смотря на её отвернутое тело. Он вяло начал подтягивать брюки обратно на бёдра дрожащими руками, кидая мелкие взгляды на нее. Она будто окружила себя вакуумом, в который у него не было больше входа. — М, — выдохнула безжизненно, почти бездушно, вытягивая салфетки с соседнего столика и начала обтирать свои руки и шею быстро, механически и без эмоционально, будто стирала с себя его прикосновения. — И какой тугодум посоветовал поставить десерт раньше первых блюд? Она обернулась, с пустым, пронизывающим взглядом, продолжая протирать шею комками кроваво-красной бумаги. Движения ее пальцев были холодными, будто она занималась рутинной, скучной работой с такими же скучными декорациями. Ледяная недосягаемая отстраненность, от которой скручивало нутро и рвало душу. — Я… — Чонгук растерялся, её внезапное равнодушие сбивало его с толку, разбивало его на части, кости ломало, мышцы резало. — Я… — На таблетках, — перебила она ровным голосом, поднимая клатч с пола. Новая порция неясности застыла на его лице, и он смотрел на неё, не в силах понять, что происходит. — Что? — скривился так, даже не удостоившись хотя бы одним ускользающим взглядом. — Я на таблетках, — повторила, без капли радушия. — Спасибо, что спросил. — Ты имеешь в виду…? — боясь услышать ответ, боясь, что он разрушит последнюю иллюзию. — Да, — сказала она, и её голос был холодным, почти жестоким. — Я имею в виду, что сегодня можно было кончать в меня без последствий. Которая все же разрушилась. Она сказала это так буднично, так безразлично. Он почувствовал, как внутри него всё обваливается, как последняя надежда рассыпается под тяжестью отстраненности. Она продолжала протирать свои руки, отряхивая платье, поправляя волосы, и каждый её жест был таким спокойным, таким контролируемым. Будто произошедшее ничего вообще не значило. Она переключилась мгновенно. Так быстро, что он не успевал за ней. Она уже была в другом месте, в другой реальности, где он не имел к ней никакого отношения. Она привела себя в порядок с пугающей эффективностью, и её взгляд, когда она снова посмотрела на него, был холодным, как сталь. Он смотрел на неё, будто он пытался что-то сказать. Он был растерян, дезориентирован, разбит её внезапной холодностью. Она смотрела на него в упор, еще несколько секунд, будто ждала чего-то. — Что ты хочешь, Чон? Он разомкнул губы, будто боясь признаться в чем-то. Что покажется глупым и немыслимым. — Я...Джи,.. Я хочу быть с тобой и с Чон Су…Хочу видеть.. Снова мямлил, застопорившись от смешков. Она рассмеялась, тихо, украдкой. Спрятав улыбку в ладони, смотря на него как на саму глупость всего этого мира. Это был ироничный смех, и какая-то жуткая, пугающая пустота. Смеясь и качая отрицательно головой она двинулась в сторону выхода, не вынося тяжести глупых слов. Она не обернулась ни разу, вышла за дверь. Холодный воздух ворвался в зал, заставляя свечи дрогнуть, их огни заметались, будто предчувствуя что-то. Что уже будто безвозвратно. Она села в машину, захлопнув дверцу тяжелым звуком. Прижалась лбом к сиденью впереди, чувствуя прохладную ткань. Дышала тяжело, прерывисто, ненавидя себя за слабость. За то, что сама подпустила. Сама этого хотела. Глупая, глупая девочка. — Госпожа Кан, все хорошо? Вопрос водителя вынудил ее тяжело раскрыть глаза, посмотрев в свою одинокую пустоту, разглядывая рваные чулки на бедрах. Она не поднимала головы, лелея пустоту внутри, которая сжирала ее выдержку. Съедала ее стены, которые она старательно возводила, пуская в свое личное пространство ту же кошмарную болезнь, от которой думала что вылечилась. — Все хорошо. Поехали домой, — выдохнула устало. Машина тронулась, увозя ее подальше от человека, который неспешно рухнул на пустой стул, откупоривая шампанское, чтобы отметить свое фиаско в полном одиночестве, смотря на развал своего мира. Он даже не обратил внимание на шокированные вздохи персонала выносившего блюда. Которые уже без надобности. Расслабил душащий воротник, расстегнув пару пуговиц, налил шампанское в бокал, подняв ножку изящного хрусталя своим зрителям, выпивая горечь залпом.