Песок под веками

Ночь. Пустыня. Тишина, которая не даёт уснуть. Жо Вэнь лежит на спине, закинув руки за голову, и смотрит в чёрное небо. Костёр почти догорел, угли дышат алым, но ему не холодно. Внутри — огонь, который не тушит даже этот ледяной ветер, дующий с барханов. Он закрывает глаза — и сразу же видит их. Не весь её образ. Не улыбку, не голос, не гордую осанку принцессы, которая смотрит на него сверху вниз, даже когда он держит её за горло. Нет. Только глаза. Они являются ему в темноте, как два тёмных омута, в которых он уже однажды едва не утонул. Когда она впервые посмотрела на него с этим вызовом, с этой гордостью, с этим непокорством в зрачках — он понял, что пропал. Что с этой минуты он будет хотеть её так, как не хотел никого и никогда. Он поворачивается на бок, вдавливая ладонь в песок. Песок холодный, но внутри разливается жар. Он сжимает пальцы, будто может удержать её, сжать в кулаке этот образ. Её глаза. Они не похожи на глаза других женщин, которых он знал. В них нет ни слабости, ни страха, ни той умильной покорности, что так часто встречается у обитательниц этих земель. Нет. В них — сталь, смешанная с чем-то древним, почти магическим. Как будто дух самой пустыни решил поселиться в этой хрупкой девичьей голове и смотреть на мир через её душу. Он помнит каждую секунду, когда она смотрела прямо на него. Тот первый раз, когда он напал на её караван. Она не закричала, не побежала, не упала в обморок. Она просто смотрела. Взгляд — острый, как кинжал, который она так ловко прятала в рукаве. Она смотрела на него так, будто видела насквозь, будто читала его прошлое, его боль, его ночи, проведённые без сна в этом холоде. Ему стало не по себе тогда. Он бы никогда не признался в этом, но внутри что-то дрогнуло. Её глаза напомнили ему те, которые он вытравил из памяти много лет назад. Те, что смотрели на него с любовью и ужасом, когда… когда его мать умирала. Он сжал челюсть так, что заныли зубы. Нет. Он не хочет об этом думать. Он хочет думать о ней — живой, упрямой, недосягаемой. Как же он жаждет заполучить её. Эта мысль не даёт ему покоя уже много дней. Она въелась в его кровь, как песок въедается в кожу после бури. Он хочет её не просто как женщину — нет. Это было бы слишком просто, слишком пошло для того пламени, которое пожирает его изнутри. Он хочет сломать её взгляд. Хочет увидеть, как в этих тёмных глазах появится его отражение. Не как врага, не как захватчика. А как единственного, кто сумел её понять. Или как единственного, кто сумел её уничтожить. Он ещё не решил. Он закрывает глаза — и представляет, как она лежит рядом. Нет, не рядом. Он представляет, как она связана по рукам и ногам шёлковыми верёвками, но смотрит на него всё тем же вызывающим взглядом. Она не боится. Она злится. Она готова вцепиться ему в горло, если он подойдёт ближе. И это возбуждает его до дрожи. Он хочет подойти к ней. Медленно, как зверь, который не торопится настигать добычу. Хочет провести пальцами по её щеке — по этой гладкой коже, которую так хочется обжечь поцелуем. Хочет впиться в неё взглядом и заставить её смотреть в ответ до тех пор, пока она не сдастся, пока в её глазах не промелькнёт хоть тень слабости, хоть капля страха, хоть отблеск того, что она тоже чувствует его. Но она не сдаётся. Даже в его фантазиях она не сдаётся. Она продолжает смотреть — прямо, открыто, с той же безумной смесью ненависти и интереса, которая сводит его с ума. Он переворачивается на спину и проводит рукой по лицу. Под пальцами — сухая кожа, скулы, обветренные ветром, впадины под глазами от бессонницы. Он не спит уже четвёртую ночь подряд. Её образ мешает ему сомкнуть веки. Её глаза светятся в темноте — два тёмных солнца, которые жгут его изнутри. — Зачем ты мне снишься? — шепчет он в пустоту. Голос хриплый, сломанный, почти жалкий. — Зачем тебе приходить в мои сны, когда ты даже не знаешь, кто я на самом деле? Он знает, что она не его. Она — принцесса павшего клана, она принадлежит Хо Цин Юню, этой белой и чистой твари, которая не знает, что такое грязь и кровь. Но разве это имеет значение? Разве в пустыне есть законы, кроме закона силы и желания? Он получит её. Он не знает как, не знает когда, но он получит её. Он вцепится в неё мёртвой хваткой и не отпустит, даже если она будет царапаться, кусаться, проклинать его на все лады. Даже если она приставит нож к его горлу. Потому что в её глазах — его спасение или его гибель. Он ещё не понял, что именно. Но он готов сгореть дотла, чтобы узнать это. Он сжимает кулаки, и ногти впиваются в ладони до крови. Боль отрезвляет на мгновение, но не гасит огонь. — Ты моя, — шепчет он песку, ветру, тени, которая падает от догоревшего костра. — Ты ещё не знаешь этого, но ты моя. И в темноте, в мёртвой тишине пустыни, ему кажется, что он слышит её голос. Её смех, которым она осыпала его презрением, когда он впервые предложил ей свободу. Он улыбается — хищно, опасно, почти безумно. Он не отпустит. Он повернется к ней лицом, даже если для этого ему придётся сжечь весь этот мир дотла. И когда он заглянет в её глаза — в последний раз, перед тем как накрыть её собой, — он увидит там то, что хочет. Или умрёт, пытаясь это получить.