Рыцарь, Смерть и Дьявол

-Ты ведь понимаешь, что заключаешь сейчас сделку с Дьяволом? Фёдор в упор глядит на Осаму из-под полуприкрытых ресниц, склоняясь над столом, опуская голову к молитвенно сложенным ладоням. В полумраке комнаты его бледные, почти белые пальцы будто светились, походя на шпили готического собора. -Разумеется. Но если Дьявол так прекрасен, как уступить соблазну? -Я не Суккуб и тем более не Асмодей, 'Саму. Да и сладострастие - отвратительный грех, так что не считаю интересным для себя придаваться ему, тем более с тобой. И всё же... -И всё же? -И всё же у тебя есть то, что ты можешь предложить мне взамен за греховную похоть, что ты так жаждешь получить Осаму вопросительно выгибает бровь, скрестив на груди руки. Дьявол всегда говорит загадками, на то он и Дьявол, но сейчас шатену чертовски хотелось придушить Достоевского за его пристрастие к намёкам и недосказанности. Иногда Дазаю даже казалось, что мучить его подобным образом для Фёдора является особенным, отдельным удовольствием. Намёки... Русский обожал их так же, как и Иероним Босх обилие отсылок, аллюзий, образов и самых крохотных деталей на своих живописных полотнах. Тонкие грани звучания голоса, мельчайшие различия в тоне, выражении лица, мимике, позе... Одно и то же слово, звучащее из уст черноволосого, могло иметь совершенно различные, зачастую чуть ли не противоположные смыслы. -Не стану томить... Кажется, голос Достоевского, до этого томный, потяжелел и потемнел, как и взгляд. "Небо перед грозой, " - пронеслось в голове у кареглазого. -Ты можешь отплатить мне своей плотью, мой дорогой. Она выглядит... - глаза Фёдора опасно сузились, не предвещая ничего хорошего, - ...невероятно вкусно

***

Фёдор склоняется над сидящим на кровати Дазаем, нежно касается губами кончиков чужих пальцев, неспешно усыпает поцелуями изящные фаланги. Особенно долго он задерживается на выступающих костяшках Дазая, всё так же медленно обводит их языком, каждую по очереди, начиная от указательного пальца и заканчивая мизинцем. Переворачивает кисть шатена ладонью вверх и вылизывает уже её, вычерчивая на ледяной коже замысловатые узоры, вырисовывая одному ему ведомые знаки и фигуры. Нарочито долго, растягивая удовольствие от прикосновений, Достоевский перетекает вверх, дорожкой поцелуев добираясь почти до середины предплечья, повторяя губами очертания выступающих из-под кожи вен и шрамов, их пересекающих, таких соблазнительных и желанных, иногда останавливаясь, втягивая носом сладкий запах кожи Осаму, приторный и дурманящий, манящий. Языком прочертив линию до запястья, он скользит губами ещё ниже, к среднему пальцу, кончик которого облизывает. Растягивая удовольствие, нарочито долго обсасывает первую фалангу, щурясь. Наслаждается, гад. -Не слишком ли ты затягиваешь с прелюдией, Фёдор? Осаму звучит нетерпеливо. Не так часто услышишь эти нотки в голосе кареглазого, и как же прекрасно они звучат... Впрочем, Дазай прав, Фёдор действительно слишком долго тянет. -Всё для тебя, душа моя... Русский прикусывает чужой палец, сначала совсем не сильно, но стоит появиться первым каплям крови - и ему уже срывает крышу от сладкого запаха, от металлического вкуса. Он впивается зубами все сильнее, срывая с губ кареглазого вскрик, который тот старательно давит, зажав рот второй рукой. Зубы Достоевского слишком острые для простых человеческих, клыки слишком выдаюся вперёд, но Осаму сейчас не до того. С силой сведя челюсть, черноволосый, наконец, отстраняется от чужой руки, оторвав кусок такой желанной плоти, и поспешно проглатывает, даже толком не разжевав. Пальцы - далеко не лучшее, мяса там мало, оно жёсткое и на вкус горчит, но Осаму позволяет ему лишь это, и Фёдора устраивает даже такая малость. Пока. Потом он возьмёт куда больше, возьмёт всё, что только пожелает. Потом. А пока... Он будет покорен, как того хочет Осаму. Губы невольно растягиваются в улыбку, и по подбородку бежит тонкая багровая струйка. Пальцы Дазая зарываются в смольные пряди, накручивают их на пальцы, перебирают, а затем с силой тянут вверх, перетекают на лицо, гладят, размазывая кровь по щекам черноволосого. -Что ж так неаккуратно, родной мой... -Род-ной? - Осаму хмурится, услышав незнакомое слово. - ネイティブ, - заботливо подсказывает на японском Фёдор. -Спасибо. Дазай кивает, запоминая новое, незнакомое до этого слово, проговаривает шёпотом, пробуя на вкус. -Род-ной.. Он говорит уже более уверенно и склоняется к чужому лицу, слизывает алые разводы, чередуя касания языком лёгкими поцелуями, а после и вовсе впивается в губы брюнета, сминает их, переплетается в танце с его языком, ощущает солоновато-сладкий привкус собственной крови... Достоевский прикусывает нижнюю губу Осаму, оттягивает, с лёгкостью прокусывая нежную кожу, и тут же вновь приникает к устам брюнета, рваными, ненасытными, задыхающимися движениями, словно тонущий, что наконец получил глоток кислорода. Глубже. Больше. Дальше. Пока не станет невозможно дышать. Пока они не начнут задыхаться. Пока... Кареглазый отстраняются, тяжело дыша, тыльной стороной ладони стирает с лица темно-красные разводы, оставленные брюнетом. -Фёдор, くそ... -Сегодня, радость моя, тебя возьму только я Достоевский почти мурлычет, руки оплетают талию шатена, забираются под рубашку. Их договор... Осаму позволяет черноволосому вкусить свою плоть, а русский платит за эту услугу своим телом. Говоря на чистоту, Достоевский не был заинтересован в сексе с Дазаем, не был заинтересован в сексе вообще. Да и как он может пасть низко, что по собственной воле вступит в плоскую связь с человеком, да ещё и с эспером... Двойной грех. Но... Очаровательное личико шатена с прелестными мягкими чертами, которые худоба Осаму делала ещё красивее, позволяя обрести остроту и угловатость, придавая лику в обрамлении каштановых локонов некую схожесть с мёртвым Христом, глубокие янтарные глаза, внимательные и беспокойные, нежные касания и музыка голоса... А запах шатена, его крови, его мяса, его кожи, такой потрясающий и дурманящий... Вкус же... О, от него Фёдору срывало крышу, ради него он готов был на всё, абсолютно на всё. И если уж кареглазый юноша так страстно желает, чтобы Достоевский его трахнул - он не против, пусть и удовольствия от процесса не получит, зато может в полной мере насладиться всеми эмоциями, что отобразит лицо кареглазого, всеми цветами, коими расцветут синяки, царапины и укусы на чужом теле, всеми стонами и вскриками, что в полной мере удовлетворят слух Достоевского куда лучше звуков органа, виолончели или фортепиано, церковных песнопений или сладостных колыбельных ночи... Достоевский приподнял голову, томно прикрыв глаза, из-под подрагивающих ресниц наблюдая за шатеном. Он произносит на распев, растягивая слова: -"И когда они ели, Иисус, взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите, сие есть Тело Мое. И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из неё все. И сказал им: сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая..." -Ты сравниваешь меня с Христом? Окровавленный рот Достоевского расплывается в улыбке, раскраивая лицо, с губ капает багровая жидкость. -Что ты, Милость, ни в коей мере. Если в тебе и есть что-то сходное с Господом Богом, то лишь личико да вкушение плоти и крови твоей, не более. Внутри ты такой же человек, как и все прочие, порочный, низменный и грешный. -Оу, это было грубо... Лицо Осаму приобретает оскорблённое выражение, обозначая крайнюю степень уязвлённого достоинства. -Нисколько. Я лишь констатировал факты. И хочу тебя расстроить, мой хороший, ты отвратительный актёр. -А вот теперь и правда грубо... сегодня твоя тактичность оставляет желать лучшего. -Какая досада... Только ли сегодня, мм? Достоевский утыкается подбородком в живот шатена, глядит на него снизу вверх и хитро улыбается, его руки оглаживают бёдра Дазая, губы целуют обнажённый торс. Осаму шумно втягивает воздух, ногти впиваются в запястья брюнета, оставляя следы-полумесяцы. -Федор. -Что-то не так, милость? Ты ведь сам не хотел прелюдий... -Я... хочу сыграть по-другому. -Ты заплатил слишком мало, чтобы требовать что-то больше того, что я пообещал. -Я... могу доплатить. Чуть помедлив, Осаму протягивает русскому левую руку, ту, к которой Достоевский уже успел притронуться. -Другое дело, мой дорогой... Широко улыбаясь, Достоевский впивается зубами в подставленное запястье. Удивительно, насколько острые у него зубы: так легко и почти неощутимо оторвать кусок плоти... Странно, в первый раз было куда больнее, да и черноволосый словно нарочито медленно тянул укус, позволяя Осаму почувствовать весь спектр ощущений от впивающихся зубов, которые неторопливо прокусывают один слой кожи за другим, наконец добираясь до мышцы и терзая уже её... Пока Фёдор наслаждается своей трапезой, Осаму задумчиво разглядывает руку, изучая рану, им оставленную. Интересно, правда ли укусы русского безболезненны, или это Дазай настолько привык к боли, что уже почти не ощущает её? А если так... Чем теперь глушить пустоту, что станет пластырем для дыры в его душе вместо этой боли? Она давно стала его панацеей, искупленьем грехов перед самим собой, спасеньем от ненужных мыслей... Никогда не заживающие алые полосы по всему телу, постоянно напоминающие о себе при каждом движении и не дающие сказать и сделать лишнего... Давно ли шатен их ощущал в последний раз? Давно ли чувствовал хоть что-то, раз за разом проводя лезвием по запястьям и предплечьям, уже больше по привычке, нежели ради какой-то цели? Он не помнит... Юноша переводит взгляд на Достоевского, хмурится. -На колени. -Хочешь быть сверху? Кажется, в тоне русского ничего не изменилось, а на лице всё та же улыбка, и всё-таки Дазаю удалось различить за привычной маской раздражение. Выводить Дьявола удивительно приятно... -Хочу. И я вижу твоё недовольство, можешь не скрывать. Он улыбается, наблюдая, как Фёдор морщится, но становится на колени перед Осаму. Дьяволу не нравится, когда лезут в его голову. -Прогрессируешь...Мх! Шатен стягивает запястья Достоевского верёвкой, стягивает достаточно сильно, чтобы малейшее движение верёвки или рук причиняло дискомфорт. Фёдор дергает несколько раз на пробу и кривится - больно. Потеря контроля неприятно царапнула в подсознание лёгким беспокойством, но он отгоняет это чувство подальше. В качестве исключения можно отдать власть в чужие руки, если уж Дазая это так радует... Правая рука Осаму меж тем ложиться на темный затылок и мягко тянет на себя, заставляя почти уткнуться в свой пах. Левая же, истерзанная зубами Федора, покоится без движения вдоль тела, пачкая кровью и безнадёжно портя белоснежные простыни. Внезапное чувство власти пьянило и стирало границы, заставляя желать большего - и Дазай желал, желал страстно и жадно, а фантазия с готовностью подсовывала яркие и весьма детальные иллюстрации этих желаний - как Сальвадор Дали видел идеи для своих извращенных и вывернутых, топорщащихся безумием во все стороны работ на границе яви и сна, так и Дазая расплывался, фокусирая внимание и на стоящем перед ним Достоевским, и на своих грязных мыслишках, балансируя на тонкой грани между двумя соблазнами и стараясь не упустить ни малейшей детали с каждой стороны. Фёдор медлит, и Осаму ненавязчиво давит на затолок мужчины перед собой, заставляя приблизится, томно, игриво шепчет. -Ты хочешь, чтобы я попросил? -Обойдусь Зубы тянут собачку молнии вниз, язык широко проходится по ткани белья, заставляя Осаму тихо ахнуть. Даже находясь в положении максимально невыгодном, связанным и на коленях перед своим любовником, Достоевский сохранял уже привычную томно-надменную маску, непоколебимую, кажется. Он поднимает сощуренные в щелки глаза, насмешливо улыбается - принимает игру. -Не боишься, что откушу? -А должен? -На твоём месте я бы себе не доверял... -Ну ну Осаму хмыкает, но тут же возмущенно вскрикивает , когда зубы брюнета слегка прихватывают кожу над резинкой трусов. -Извини, промахнулся, - Фёдор невинно хлопает ресницами, но глаза блестят бесстыдным весельем, - может быть сам снимешь? А то вдруг все же откушу... случайно, конечно Осаму фыркает и передёргивает плечами, но все же самостоятельно избавляется от одежды под цепким, проникающимся под кожу взглядом чужих глаз. -Всё для твоего комфорта, дорогуша Шатен плюхается обратно на кровать, приглашающе раздвигая ноги. Фёдор пристраивается между испещеренных многочисленными шрамами бёдрами. Мыслями он далеко - какое дело ему, Достоевскому, до плотского? Прикрыв глаза, он абстрагируется, старается не думать вовсе - погрузится лишь в чувственное, сосредоточиться на запахах, звуках, тактильных ощущениях. За его жизнь у него были сотни любовников и любовниц, а потому нужды слишком заострять внимание на процессе и контролировать происходящее не было, губы и язык сами прекрасно помнили необходимые действия и не нуждались в контроле мозга. Русский фиксирует на белоснежном полотне подсознания каждую детальку, каждое мельчайшее ощущение: подрагивающие бёдра Осаму, его тихий стон, лёгкий холодок по спине от слабого сквозняка, прядка собственных волос, прилипшая к щеке, колени, что начинали неприятно ныть от не слишком удобной позы... ещё один стон, верёвка, впивающаяся в запястья, рука Дазая в волосах, слегка сладковатый, падальный аромат... от чего бы?.. стон.. пальцы на макушке сжимаются сильнее... каждая деталь ложится мазком на белую пустоту в голове Фёдора, рисуя полноценную картинку, сотканную из сотни мельчайших элементов - так Буонаротти скурпулёзно расписывал своды Сикстинской капеллы. Нос утыкается в волосы на лобке Осаму - они удивительно мягкие и пахнут сладко, - ещё несколько мазков по пустоте; чужие пальцы в смольных прядях сжимаются сильнее, создавая неприятное натяжение и слегка царапая чувствительную кожу головы... больно, но не слишком - рука ненавязчиво, но уверенно движет головой русского, направляя, подстраивая под себя. Достоевский слегка морщится - старательно разрисованная всем калейдоскопом ощущений пустота черепной коробки рушится, приходится больше концентрироваться на собственных действиях. Не так уж и плохо, если бы не ноющие колени, начинающие затекать и неметь, покрывающиеся мурашками запястья, крепкие пальцы Осаму в волосах и его член, упирающийся в самое горло. На коленях следует стоять перед Богом, а не перед похотливый грешником - что ж, вероятно сегодня роль иконостаса и алтаря играет тушка шатена, он же икона для приложения и его же плоть будет служить для причащения - многофункционально однако.. Мужчина усмехается своим мыслям - он вновь позволил себе быть полностью отвлеченным от процесса, расслабив горло и всецело возложив всё на Дазая и его руку - сам справится, раз так желал контроля. Осаму, похоже, подобный расклад более чем устраивал - стоны говорили куда красноречивее слов, он искренне наслаждался процессом, и Фёдору оставалось лишь следить за тем, чтобы не задеть чужой член зубами - не хотелось бы травмировать, по крайней мере настолько рано, что бы он там ни говорил шатену про "откусить". -Прелесть, такой поддатливый Шатен ласково, задумчиво бормочет, почти выстанывает, перехватывая смольные локоны поудобнее, всецело пользуясь своим положением и упиваясь ощущением контроля и покорностью Дьявола. Искусанная рука судорожно комкает простыни, пока вторая путается в волосах и царапает кожу чужой головы. Сладко и горячо, влажно, узко - о, кусок потерянной плоти определённо стоил того, стоил тех ощущений, что переживал Дазай. Движения его руки и таза становятся более беспорядочными и хаотичными, почти судородными, а вместетс тем и более грубыми и агрессивными, бесцеремонными. Разрядка накрывает неожиданно сильной волной, яркой до звёздочек в глазах и трясущихся конечностей, настолько мощной, что Осаму на секунду теряется в пространстве, и ослабевшее от накатившего удовольствия тело тяжело отпадает на кровать. Фёдор сплёвывает - забавно, рот заполнила горечь, хотя мясо Дазая было пьяняще сладким, - и, утерев рот о краешек простыни, насколько мог он себе позволить со связанными руками, устраивается рядом. Взгляд невольно падает на пропитанные кровью простыни и следом на руку Осаму - русский сглатывает, давит подступившее жадное чувство голода. Хороши были не только свежие раны, оставленные его зубами, но и старые шрамы и рубцы шатена, светлые и объемные, плоские, розоватые, прямые от лезвия и более замысловатые от других орудий самоистязания. Такие разные, они создавали неповторяемый рельеф, напоминая физическую карту местности со всеми её позввшенностями и впадинами, словно Дазай был целым миром, целой вселенной... Сладкая мысль о том, что новые шрамы на теле Осаму мог бы оставить он, что он уже приложил руку к созданию нового рельефа его тела, отозвалась в животе волной тепла и голода. С трудом оторвавшись от сладостного созерцания кровоточащей конечности, брюнет утыкается острым, горбатым носом куда-то в волосы Дазая и нарочито жалостливо, наигранно просит: -Развяжи Шатен, все ещё раскрасневшийся, с прилипшими к запотевшему лбу волосами, хмыкает, поворачивает голову к Фёдору. -Попроси нормально, мм? По-жа-луй-ста. Неужели так тяжело? -Полежу со связанными, - огрызается Достоевский и, насупившись, отворачивается от Осаму под его тихий смех. Несколько минут они лежат в благодатной тишине, думая о своём и наслаждаясь покоем: Дазай, раскинувшись на кровати ангелом и сощурив глаза, и Фёдор, извернувшись змеей и уставившись в потолок. Первым молчание нарушает шатен: повернувшись на бок и приподнявшись на локтях, он невесовмо скользит ладонью по плечу Достоевского и тихо мурлычет: -Фёдор От прикосновения худое тело напрягается, но лишь на секунду - почти тут же оно снова расслабляется, поворачивая голову и встречаясь взглядом с хитро сощуренными янтарными омутами, задумчиво глядит в них. -Мм? -Какой я на вкус? Брюнет выгибает брови, явно удивлённый вопросом: -А с чего такой интерес? -А почему бы и нет? Достоевский хмыкает. Обезоруживающий аргумент - действтельно, почему бы и.? Даже против сказать нечего, да и незачем. Фёдор слегка привстаёт, упирается глазами-щёлками в Осаму, приторно улыбается, словно бы змей-искуситель. -Развяжешь - расскажу -Ох, и что с тобой поделать... Верёвки спадают с худых запястий, освобождая от своего тугого плена, и мужчина тихо стонет от наслаждения, хрустя суставами. -Так какой я на вкус? - шатен нетерпеливо ёрзает -Смотря что именно, - Фёдор лениво поворачивает голову к Дазаю, рука ложится на его живот, и по мере своего монолога два пальца, словно ножки человечка, пользут к подбородку, - плоть сладкая, самая сладкая из всех, что я пробовал, отдает чем-то медовым и чуть-чуть пряным. Сперма горькая и вяжет, противная; слюна почти безвкусная, но тоже отдает чем-то сладковатым.. Достаточно исчерпывающе? Пальцы добираются до кадыка, и ладонь соскальзывает на шею, накрывая и слегка сжимая. -Да.. да, вполне, - Осаму шумно сглатывает. -О. - брови Фёдора слегка приподнимаются, и тот расплывается в кривой улыбке, - какой у тебя интересный набор фетишей, - пальцы на шее сжимаются чуть сильнее. -Представь себе -Не только представляю - вижу Мужчина хмыкает, ласково обводит кадык шатена большим пальцем, слегка давит ногтем на кожу, заставляя откинуть голову и тихо застонать. -Нравится? -Да.. Пальцы продолжают ласкать шею, оглаживая и слегка царапая. Русский склоняется за поцелуем, ловит губы шатена и сразу же погружается глубже, одновременно с этим сжимая его шею двумя руками настолько крепко, что в ней что-то мерзко щёлкает, а спустя несколько секунд Осаму начинает задыхаться и судорожно цепляться пальцами за запястья Фёдора, расцарапывая их в кровь и оставляя следы-полумесяцы. Отпустив многострадальную шею, Достоевский отстраняется с садистски счастливой улыбкой, широкой и острой, чтобы встретить на красном от недостатка кислорода лице шатена точно такой же широкий и острый как лезвие оскал, полный мучительного удовольствия. -Придушить тебя ещё раз? -Я бы с удовольствием, - Осаму разминает шею, и она оглушительно хрустит после костлявых пальцев русского, - но давай завязывать с прелюдиями, м? -Уже утомился? Хочется побыстрее закончить всё? -Уже снова возбудился, хочется побыстрее кончить. Фёдор фыркает: -Дело барское, завязывать с прелюдиями так завязывать. Ледяные руки бесстыдно и совершенно по-хозяйски ложатся на бедра Осаму и раздвигают их, и Фёдор устраивается между ними. Костлявые пальцы скользят к руке и проводят по оставленной Достоевским ране, собирая ещё не успевшую запечься кровь. От укуса плоть бугристая и неровная, "желанная" мелькает в голове у русского, но тот гонит эти мысли прочь. Не сейчас. Он прикасается невесомо, благоговейно - как к реликвии, словно он сейчас не ковыряется в кровоточащей руке, а прикладывается к святыне святых, сутки вслушиваясь в каждый болезненный звук Дазая. Грязная ночь, ночь грехопадения - похоть и чревоугодие плетут крепкие сети, и Достоевский без сомнений ступает в их объятия, самозабвенно отдаваясь каждому в частности и обоим одновременно, утопая в грехах и взлетая, подхваченный чувством восторга, увлекая за собой и Осаму, выстанывающего его имя под его же пальцами, растягивающими и ласкающими... На сей раз этого более чем достаточно - Дазай отдал не так много, чтобы претендовать на что-то большее. О, Фёдор доведёт его до разрядки, несомненно, он приложит все усилия, чтобы доставить телу под ним как можно больше удовольствия, заставиви растечься по простыням от сладостной неги и мучительного наслаждения, позабыв обо всем и растворившись в сладострастии. Он доест Осаму не сейчас, не сегодня - потом. Он растянет удовольствия на месяцы, будет смаковать его сладкую, желанную плоть медленно, по частям, наслаждаясь каждым кусочком, каждой жилкой, пропуская через себя каждую нотку его вкуса. Он будет поглощать Осаму постепенно, шаг за шагом - тот и не заметит, как превратится в один сплошной кусок мяса, - кровоточащий, источающий чарующий аромат приторный сладости гниения, - и тогда он устроит над тем, что останется от тела шатена роскошные пиршество для себя одного и поглотит Осаму до конца, до последней капли, до последнего кусочка плоти, всецело отдаваясь греху чревоугодия. Он будет вкушать плоть и кровь Осаму, представляя свою собсвенную, извращенную и вывернутую наизнанку Евхаристию и причищаясь о его тело над алтарем своего неуёмного желания и голода. Но это потом, не сегодня, не сейчас. Сейчас Осаму отделался лишь пальцем и кусочком плоти с предплечья, - и, похоже, не слишком беспокоится о потере. А в скорости, в чем нет сомнения, он прийдёт ещё раз - возжелает очередного головокружительного грехопадения, расплатой за которой будет его тело - полностью отдавая себе отчёт во всем происходящем, он сам возведет себя на эшафот, покорно уложит голову на плаху и подставит шею под лезвие гильотины. В конце концов, каннибализм должен быть по обоюдному согласию, а Смерть за Рыцарем неизменно является под руку с обаятельным черноволосым Дьяволом.