Loft

Финн Вулфхард был романтиком в душе. И он, как ребенок свято верил, что любой поцелуй всегда что-то означает и всегда должен к чему-то привести. И уж тем более - секс.  Романтизм Финна Вулфхарда был не из тех, что кричит о себе громкими признаниями и эффектными жестами. Он жил в мелочах - в том, как Финн задерживал взгляд на чьём-то смехе, будто пытался запомнить его, чтобы потом, в одиночестве, снова и снова прокручивать в голове. В том, как он подбирал слова, словно каждое из них было не просто звуком, а маленьким обещанием. Он коллекционировал знамения. Падающую звезду, случайную строчку в песне, которая будто бы была написана под его настроение, взгляд, задержавшийся на долю секунды дольше обычного - всё это он складывал в тайный альбом внутри себя, где хранились доказательства того, что в мире есть смысл и он обязательно с кем-то совпадёт.    Для Финна не существовало «просто так»: если дождь начался ровно в тот момент, когда он вышел из дома - это значило, что ему суждено бежать по лужам, чуть улыбаясь, по-детски, и промочить кроссовки. Если в плейлисте вдруг заиграла та самая песня - значит, вселенная подмигнула и сказала: «Смотри, это знак, сегодня будет хороший день».   Его романтизм был застенчивым. Он не бросался в омут с головой, потому что слишком сильно верил: если уж нырять, то навсегда. И эта вера делала его осторожным. Ему хотелось, чтобы всё было правильно: чтобы пауза перед поцелуем длилась ровно столько, чтобы успеть осознать, что сейчас случится что-то настоящее; чтобы слова прозвучали не потому, что так принято, а потому, что без них уже невозможно дышать. Финн верил в «тот самый» момент - и в то, что его нужно заслужить. Не подвигами и не жертвами, а вниманием: замечать, когда человеку холодно и молча отдавать свою куртку; видеть, когда глаза устают от света и гасить лишнюю лампу; слышать невысказанное «мне страшно» в обычном «я не знаю» и просто оставаться рядом, ничего не требуя взамен. Для него романтика была не в размахе, а в масштабе сердца: в способности вместить в себя чужую усталость, чужой смех, чужой страх - и не дать им рассыпаться.   Но самое главное — это искреннее убеждение: если губы коснулись чужих - значит, мир на секунду изменился.    То, что произошло у них с Ноа — никак не вписывалось в его уже давно сложившуюся систему координат и рушило абсолютно все, что он так тщательно выстраивал по полочкам в своей голове, холил, лелеял и во что так свято верил.    Не было ни дня, что бы он не прокручивал это в своей голове.    Как он мог допустить все это? Как он мог так низко опуститься?  Секс без обязательств с лучшим другом?   Для него ведь всё всегда имело смысл. Он верил, что каждое действие - это строчка в истории, которую потом не перепишешь. А теперь эта история казалась ему испорченной, размазанной, словно кто-то провёл мокрой ладонью по свежим чернилам. Его романтизм всегда требовал от него быть внимательным, осторожным, почти благоговейным по отношению к чувствам - своим и чужим. А сейчас ему казалось, что он растоптал это благоговение собственными же шагами.   Предатель.    И самое болезненное было в том, что он не мог даже обвинить кого-то другого. Некого было назвать виноватым, кроме себя самого. И от этой абсолютной, беспощадной честности становилось только тяжелее.    Ему хотелось отмотать время назад, вернуться в тот момент, когда всё ещё можно было остановить одним словом, одним движением. Но прошлое не давало ему такой возможности. Оно стояло перед ним, холодное и непреклонное, и требовало признать: он позволил себе то, что раньше считал недопустимым. Позволил эмоциям заглушить голос разума, позволил страху одиночества перекричать внутренний компас, который всегда указывал ему на «правильно».    Но он ничего не мог с собой поделать.   

Ему был просто нужен Ноа. Любой ценой. Даже, если пришлось поступиться собственными принципами.

    В один из дней Финн задумался об одной вещи, что в юношестве все было намного проще. Поцеловался — автоматически начал с кем-то встречаться. А сейчас трахаешься, трахаешься….. И, блядь, не знаешь, как это обозвать.    Но другая мысль была еще больнее. И она вела к человеку, которого он трахал уже …..почти два месяца и, который уже полностью поработил его нутро и выбивал почву из-под ног при одном даже взгляде.    Два месяца   Умом рехнуться   Два месяца они тайно делили лофт и Финн все чаще славливал, как до невыносимости тяжки стали дни в ожидании тех самых смс-приглашений от Ноа. Он старался не проверять телефон каждые пять минут – занимал себя делами, чаще пропадал на студии, иногда даже выходил в свет, но как бы он не был занят, все равно тянулся к экрану, будто боялся пропустить момент, когда на тёмном дисплее вспыхнет знакомое имя.   Каждая смс от Ноа была как маленькая победа. Не громкая, не из тех, о которых кричат, хотя так хотелось орать на весь мир «Сегодня я проведу ночь с Ноа», а просто тихое «я жду тебя», спрятанное в паре слов. И Финн срывался с места, накидывал, что попадется под руку, почти бежал по лестницам, потому что знал: там, в их полутёмном лофте, где пахнет старой древесиной и чуть-чуть пылью, всё снова встанет на свои места. Там Ноа будет его, хоть не на всегда, и не так как он хотел, но будет. Между этими встречами дни растягивались, становились вязкими и тяжёлыми.  Иногда он хотел написать первым. Пальцы замирали над клавиатурой, набирали «Ноа, может встретимся не в пятницу, а пораньше?» или еще абсурднее - «Я скучаю по тебе», а потом он стирал всё до последней буквы, пряча эту уязвимость. Потому что не знал, имеет ли право хотеть этого так сильно. Не знал, не слишком ли много места занимает в чужой жизни. И потому ждал - терпеливо, упрямо, до дрожи в пальцах - тех самых коротких сообщений, которые снова превращали пустой день во что-то важное.   Удивительным стал еще тот факт, как оживился вдруг сам чат лофта. Ровно так, как Ноа принес жизнь в ту их последнюю встречу с партией, он принес ее и в это минималистичное пространство, которое стало все чаще и чаще впускать в себя всех членов их балаганчика для справления, сами понимаете, какой нужды.    Caleb: Всем шалом! В ближайшие три дня лофт будет занят. Сорян   Gaten: Черт. У меня наклевывалось кое-что на послезавтра. Ну ладно   Caleb: Потерпишь   Gaten: Я уже третий раз не успеваю занять день. Что за нах?   Caleb: На той неделе было все свободно   Gaten: На той неделе я был в Чикаго, а до этого Ноа кого-то шпилил аж 4 дня подряд.   Caleb: Согласен, завидно   Gaten: Может как-то будем уже заранее продумывать графики?   Caleb: Не вариант. У всех работа   Gaten: Я тоже хочу трахаться   Caleb: Скажи об этом заднице Ноа, ибо она в край охренела. Ахахах   Noah: Привет! Что опять не так?   Caleb: Я, конечно, понимаю, что ты оплачиваешь нам это веселье.  Но, пардоньте, тебя стало слишком много на нашем празднике жизни.   Gaten: Ноа, серьезно.    Noah: Когда Калеб до этого блудил неделями — это было нормально.   Caleb: Начинается   Noah: Я щас закончу   Caleb: О, мой мозг, прекрати   Gaten: КАЛЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕБ   Noah: КАЛЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕБ   Caleb: Чего? Дайте помечтать, ну   Noah: Мечтай о моей заднице молча   Caleb: Шнапски, у меня есть шанс?  Или твой парень на столько охуенный, что мне можно не рыпаться?  Ааххаххахах   Noah: 🤦🏽   Gaten: Во что превратился этот чат?   Noah:  Заткните Калебу рот   Caleb: Чем? Ахахахха   Gaten: Придурки    Noah: Придурок тут только один и я боюсь за него   Caleb: Я сам себя боюсь, Шнапски.    Наблюдая за тем, как чат то и дело подкидывал в их совместный похотливый котелок новые порции колкостей, Финн каждый раз проваливался под землю от накатывающей волны стыда. И каждый раз этот стыд сменялся дополнительным негодованием, на сколько развязанный язык Маклафлина и на сколько, действительно, реальны его вбросы по поводу задницы Шнаппа?    Бред.   Это все очередные шуточки, ничего серьезного.    Нет.   А что, если Калеб за этими шутками прячет что-то другое?    Эти мысли время от времени блуждали в голове Вулфхарда. Противные, липкие, грязные. И приносили столько отвращения и гнева, что Калеб в какой-то момент вдруг перестал быть его добрым другом из партии и заведомо превратился в некоторое подобие врага.    Он не имеет права так шутить. Уже не имеет. Даже, если это, и правда просто шутки.   Итак….   2 месяца Финн Вулфхард трахал Ноа Шнаппа. И, если опустить то, что это был просто секс без обязательств и не вдаваться в подробности, какую внутреннюю бурю переживал Финн, то все это было просто до невыносимости крышесностным.   Ноа был просто бесподобным. Иначе это не назвать. Каждый их секс был абсолютно разным и не похожим на предыдущий. Они никогда не ограничивались только кроватью. Все, к чему можно было приложиться в лофте, все было осквернено ими.    Подлокотник дивана хранил вмятину ровно там, где Ноа чаще всего опирался руками, когда подставлял свою задницу брюнету, будто пространство само вдруг подстроилось под него.   Ножки массивного стола уже давно были расшатаны донельзя и каждый раз выдавали скрип - протяжный, ворчливый, будто старый стол всем своим видом осуждал их дикие соития.    И Финн уже сбился со счета, сколько раз подклеивал этот ебучий мох на кирпичной стене, который Ноа то и дело сдирал руками на пике оргазма, пока Вулфхард долбил его сзади.    Даже стены, казалось, научились хранить их стоны.Лофт больше не был просто пространством с высокими потолками и голыми балками. Он стал местом, где каждая царапина, каждый след, каждая вмятина - кричали о том, что здесь живут своей тайной жизнью двое - и живут так, будто имеют на это полное право.    За все это время Финн изучил Ноа очень хорошо — до самых мельчайших деталей. Он приметил, что Ноа не любил долгих прелюдий и не любил разговаривать после секса. Но ему нравилось, когда Вулфхард отпускал грязные словечки во время их соитий, поэтому словесный арсенал Финна пополнился достаточно быстро.    Иногда, не часто, Шнапп вставлял свои коррективы и добавлял что-то новенькое.    - Сдави мне шею, Финн…. Сейчас же…., - как-то приказал он в ванной.   - Пальцы… Хочу твои пальцы в своем рту…., - проскулил он сидя на пуфике, когда Финн отсасывал ему так, что у того звезды плыли перед глазами.   - Хочу смотреть, как ты мастурбируешь, а потом кончишь мне в рот, договорились?, - моля, просил он, лежа на кровати, наблюдая, как Вулфхард медленно снимает с себя боксеры.    - Финн, хочу что бы ты трахнул меня этой бутылкой….   Кхм. Кхм.   Шнапп вообще ничего не стеснялся. Иногда он вытворял такое, от чего даже Финн, хоть уже и привыкший ко многим перфомансам, всеравно не переставал удивляться, на сколько развратен мозг еголучшего друга. Но он соглашался на любую безумную затею, лишь бы угодить, лишь бы сделать его счастливее, потому что другого способа, увы, не было….   Так они и жили…. От смс до смс. От ночи до ночи. И никто не хотел это останавливать.    Пока….   Но когда-то все же должен настать конец? Не могут же они вечно трахаться в лофте и делать вид, что до сих пор остаются лучшими друзьями, не смотря на то, что их члены думают иначе?    Финн то точно был уверен, что сам наверно не сможет все прекратить. У него не хватит сил. Он уже зависел от Ноа и от этого лофта. Но на сколько хватит Шнаппа? И что в его голове?    Это было самой большой загадкой.   

*****

 

Финн Вулфхард проснулся рано утром и первое, что почувствовал — нарастающее приятное возбуждение в паху, а следом влажные прикосновения…. в том же месте.    Он широко распахнул глаза, устремив их сначала в потолок, а потом опустил вниз и увидел кудрявую макушку, лежащую на своем животе.    Ноа.   Его расслабленное, обнаженное тело лежало под углом, чуть развёрнутое набок - так, что проступали мягкие, но отчётливые линии: плавный изгиб поясницы, едва заметное напряжение в бедре, а колени, чуть подтянутые к животу придавали его позе что-то беззащитное, почти что детское. Простыня сбилась где-то у щиколоток, обнажая изящные лодыжки, тонкую линию ахиллова сухожилия, острые косточки и от всего этого вида у Финна в момент перехватило дыхание - не от чего-то броского, а именно от этой случайной, не предназначенной для чужих глаз утренней откровенности.    - Что…. Ты делаешь, Ноа?, - томно выдохнул он, чувствуя, как мягкие губы шатена начали присасываться к головке.   - У тебя во сне встал. И, к счастью, мне тоже не спалось, - прошептал Шнапп и продолжил орудовать ртом, выбивая из брюнета тяжелые вздохи, - у тебя безумно красивое тело, Финн….. И, Боже…. Этот член создан, что бы ты просыпался от минета…., - он чуть приподнялся, взял его длину в руку и провел кончиком языка от основания до места, где уже вовсю сочилась влага.   Трудно было даже представить в голове, что в какое-то обычное утро Финн Вулфхард проснется в лофте от того, что ему отсасывают. И самое сюрреалистичное — что ему будет отсасывать Ноа Шнапп. Ну вы же, помните. Он никогда не переставал его удивлять.   - Ноа…., - Финн запустил одну ладонь в его волосы,а вторую положил ему на плечо, чуть сдавливая, - иди ко мне.   - Ты мне мешаешь.   - Пожалуйста….   Конечно, Финн был не против этой неожиданной близости с утра пораньше, но он не Ноа, он не объят первобытным желанием. Всё, что ему хотелось - это обнять его, прижать к себе, на сколько хватит сил, засмотреть до смерти его глаза, а потом сказать «Доброе утро» и проваляться так до обеда. Но Ноа - не Финн. Всё это из разряда тех желаний, которые живут где-то под рёбрами, тёплые и упрямые, но совершенно непригодные для реальности с ним.   Только секс.  И ничего большего.   Эта фраза въелась в голову, подобно болезни - цеплялась за каждую мысль, проскальзывала между делами, окрашивала даже самые обычные вещи в горький оттенок.    Он больше не слышал ее, с того вечера, но она повсюду ходила за ним по пятам, напоминая - «ничего не жди от него».    - Ноа!, - сказал уже чуть громче и член резко выскочил изо рта Шнаппа, ударившись о живот брюнета мокрым шлепком.   Шатен неохотно развернулся с таким выражением лица, будто его только что лишили самой вкусной конфеты  - а он успел сделать лишь один, самый сладкий укус, и теперь весь мир казался несправедливо пресным. В этом полуобороте сквозила обида, почти детская: ресницы ещё слипались от сна, брови хмурились, а губы чуть поджимались, будто он собирался пробормотать что-то ворчливое, но пока не нашёл слов, достаточно колких, чтобы скрыть, как сильно ему хотелось закончить начатое.    - Если ты будешь будить меня постоянно минетом, что я буду делать, когда тебя не будет рядом?   - Хм. Хороший вопрос. Как там говорит все время Калеб? Врукопашную?   - Блеск   Ноа лег рядом, опёрся головой на согнутый локоть, и эта поза вышла у него нарочито небрежной: мол, «я тут просто так, не думай, что, блядь, мне важно быть рядом». Но в том, как он чуть подвинулся ближе, пока устраивался, как одеяло само собой оказалось натянуто на двоих, скользнуло и что-то совсем другое.   Под его глазами ещё лежала лёгкая тень сонной усталости. Он зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и тут же, спохватившись, попытался сделать вид, что вовсе не зевал, а просто… растягивал челюсть. Этот маленький, почти смешной жест заставил Финна улыбнуться - тихо, чтобы Ноа не заметил и не начал отнекиваться.   - Ты пялишься, Финн, - буркнул Ноа, поймав эту улыбку, и нахмурился.   Вулфхард только плечами пожал, будто и сам не знал, просто… хорошо.    Просто видеть его вот таким - сонным, тёплым, укутанным в простыню, которую они теперь делили на двоих. Все это было каким-то маленьким редким чудом.    Обычно они так не лежали. Либо Ноа просыпался и сразу шел варить кофе, а потом они разъезжались по домам, либо Финн просыпался, а Ноа уже не было в лофте. Либо они просыпались в одно время, трахались, а потом Ноа почти сразу же шел варить этот ебучий кофе.    Финн подвинулся чуть ближе, не вторгаясь, просто давая понять, что пространство здесь есть, и оно - для них обоих. Ему хотелось сказать так много. Слова толпились в горле, тяжёлые и горячие, рвались наружу: «Ты такой красивый», «Мне так важно, что ты здесь», «Пожалуйста, останься со мной». Но Финн сжимал губы, удерживая их внутри, потому что скажи он хоть одно  - все рухнет.    - Я не пялюсь. Просто смотрю.   - Нет, ты пялишься.   - Тебя это напрягает?   - Немного.   - Ладно, - Финн отвел взгляд в сторону и пытался подумать о чем угодно, лишь бы не словить очередной сердечный кульбит.   - Я улетаю завтра. В Милан, - он сказал это так спокойно, так ровно и четко, будто то, что они не смогут видеться какое-то время абсолютно для него ничего не значило.   - На долго?   - Не знаю, может на пару недель.   ПАРУ НЕДЕЛЬ!   - Оу. Хорошо. Ладно. Круто, - выдавил Финн, глядя в потолок.   - Не скучай без меня, окей?, - он вычерчивал пальцем узоры на груди Вулфхарда, пока тот уже мысленно представлял, как будет разлагаться все это время и страдать.   - Не буду, - сухо выпалил Финн, словно констатируя тот факт, что ничего особенного не произошло. Они же просто трахаются. Просто оказывают друг другу, блядь, секс услугу и ничего большего.   - Хороший мальчик, - он чмокнул брюнета в плечо, тут же вынырнул из-под простыни и начал одеваться.   Финн молча наблюдал за ним, с такой тихой внимательностью, словно пытался запомнить каждое движение: как Ноа дёргает молнию, как проводит ладонью по волосам, пытаясь хоть немного их пригладить, как на секунду замирает, вспоминая, где его телефон.   Он отпечатывал каждый взмах его рук у себя на сетчатке и старался не подать вида, как внутри него все трепетало. Он хотел вскочить, подойти, обнять, удержать рядом хотя бы на пять минут, заставить его не уходить и просто побыть здесь. Но Финн просто лежал, вцепившись пальцами в простыню, и старательно делал вид, что ничего особенного не происходит. Что он просто наблюдает, как человек собирается, как это бывает по утрам - обычное дело, ничего личного. Только вот ничего обычного в этом не было. Ни в том, как свет ложился на тёмные пряди Ноа, ни в том, как он хмурился, пытаясь вспомнить, куда положил ключи, ни в этом коротком, почти случайном «хороший мальчик», которое звучало теперь в голове Финна снова и снова, будто самая большая похвала.   - Напишешь через 2 недели?, - почти что жалобно спросил Вулфхард, от чего мысленно сто раз себя отругал за сказанное, ибо звучало это максимально жалко.   - Да, напишу, - он окинул последним взглядом уровень, убедившись, что ничего не забыл, похлопал ладонями по набитым вещами карманам и подняв глаза, посмотрел на Вулфхарда последний раз, от чего тому хотелось взвыть, - ну, я убежал, нужно переделать миллион дел.   - Да, конечно…. До встречи, Ноа.   - До встречи, Финн.   Что там говорилось ранее о романтизме Финна Вулфхарда?   Пфф….Его романтизм уже вовсю трещал по швам.   Он был лишён даже нормального человеческого прощания. Не той пафосной сцены с объятиями и клятвами, а простого, обычного «не переживай, это всего лишь 14 дней, я буду писать тебе, время пролетит быстро». Чего-то такого, что позволило бы ему уложить это в голове, принять как факт, а не как зияющую пустоту.    И Ноа мог хотя бы предупредить заранее о своём долгом отсутствии. Мог бы дать ему хоть немного времени, чтобы подготовиться, чтобы не просыпаться каждое утро с этим странным, колючим чувством: будто что-то не так, будто мир чуть сдвинулся с оси, и Финн никак не может вернуть его на место.    Но нет. Его хватило только на - «До встречи, Финн»   Быстро. Сухо. Больно