Касание яда

Гостевой домик наконец-то затих. За окнами ливерпульская ночь была чернильно-чёрной, и только редкие капли дождя стучали по стеклу — не ливень, а так, запоздалая морось, словно городу было трудно угомониться после долгого дня. В камине впервые за всё время их пребывания здесь горел огонь. Себастьян разжёг его сразу по возвращении, и теперь языки пламени плясали на поленьях, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. В комнате пахло дымом, сухим деревом и чем-то ещё — едва уловимым, травяным, — что всегда сопровождало Элис, когда она колдовала. Сам дворецкий ушёл готовить ванну для господина, оставив их вдвоём. Сиэль сидел в кресле у огня, вытянув ноги к теплу. Его трость стояла рядом, прислонённая к подлокотнику, но он не держался за неё. Руки свободно лежали на коленях. Он выглядел уставшим, но не сонным. Слишком много всего произошло за день. Слишком много образов ещё стояло перед глазами: дети-куклы, улыбающаяся мёртвая девочка, Элис, рвущая зубами чью-то плоть. Он поморщился и отогнал последнюю картину. Не время. Элис лежала на полу у камина, подперев голову руками. Она уже успела переодеться в лёгкое платье с цветочным рисунком, больше напоминающее сорочку. Пиджак Себастьяна, которым он укрыл её, висел на спинке её стула — она сняла его, но не вернула. Просто оставила рядом. Её волосы всё ещё были влажными на концах и рассыпались по плечам, но она, кажется, не обращала на это внимания. Она смотрела в огонь, и в отблесках пламени её глаза казались почти золотыми. Молчание между ними было не напряжённым, но полным невысказанного. Ведьма заговорила первой. — Спрашивай. Вижу же, что мнешься. — То, что ты сделала сегодня в переулке... — начал Сиэль. Элис чуть повернула голову, ожидая продолжения. Он не осуждал — она слышала это по тону. Скорее... изучал. Как всегда. — Ты всегда так охотишься? — спросил он наконец, и было непонятно, что именно его интересует: метод, скорость или то, как она играла с жертвой. Элис медленно, по-кошачьи, моргнула. — Нет. Сегодня я торопилась. — Она чуть усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. — Обычно я даю себе больше времени. Устраиваю... представления. Сиэль приподнял бровь. — Что за представления? — Я чувствую, чего боится человек. — Она говорила всё так же ровно, буднично, словно объясняла рецепт чая. — У каждого есть страх. Глубинный, спрятанный. То, что сидит в самых тёмных углах души и никогда не выходит на свет. Я это вижу. И могу... показать. — Показать? — Принять форму. — Она перевела взгляд на него, и в отблесках пламени её глаза на мгновение показались не серыми, а золотыми, с вертикальным кошачьим зрачком. — Обернуться тем, чего человек боится больше всего на свете. И тогда он бежит. Бежит так, как никогда не бегал. Страх заливает его целиком, каждую клетку тела... И тогда он готов. Сиэль молчал. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались. — Ты... можешь видеть и мой страх? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но Элис услышала в нём то, что не услышал бы никто другой: крошечную, тщательно спрятанную дрожь. Она посмотрела на него. Долго. Слишком долго для вежливости. — Я знаю, чего ты боишься, маленький лорд, — произнесла она наконец. Её голос был мягче, чем раньше — мягче, чем она позволяла себе с кем-либо за последние сто лет. — Но это знание останется при мне. Расслабься. Сиэль выдохнул — медленно, почти незаметно. Он не поблагодарил. Но его пальцы, сжимавшие край кресла, чуть расслабились. — Что ты чувствуешь? — спросила Элис. Вопрос прозвучал неожиданно. Сиэль нахмурился: — О чём ты? — О том, что произошло в переулке. Ты разрешил убийство. Выбрал жертву. Указал на человека и сказал «можно». — Она смотрела на него без осуждения, но и без лести. — Что ты чувствуешь? Сиэль отвёл взгляд. На мгновение его лицо потеряло свою обычную безупречность — не сильно, самую малость, но Элис заметила. Она всегда замечала. — Я пока не понял, — ответил он. И это было честнее, чем он хотел прозвучать. — Это нормально. — Нормально? — Он вскинул бровь, и в его голосе прорезалась привычная ирония. — Разрешить убить человека — это нормально? Элис пожала плечами — легко, почти лениво. — Да. Это ответственность. Кому-то она ломает хребет. Кому-то — нет. Она сделала паузу. Пламя в камине треснуло, выбросив сноп искр. — Твоя бабушка делала то же самое. Сиэль резко повернул голову: — Что? — Клодия. — Имя прозвучало мягче, чем все остальные слова, которые она произносила до этого. — Она брала меня за руку и вела в город. Мы искали кого-нибудь подходящего. Того, чья смерть ничего не изменит. В основном это были уголовники. Она понимала, что будет, если я останусь голодной. И делала то, что должна была. То, что сегодня сделал ты. Я, конечно, иногда охотилась без её разрешения, но тогда жертвой мог быть любой. Повисла пауза. Сиэль смотрел на неё, и что-то в его лице менялось — медленно, почти неуловимо. — Я не знал, — произнёс он тихо. — Теперь знаешь. — Элис перевела взгляд на огонь. — Она была моим единственным другом. И ты очень на неё похож. Сиэль ничего не ответил. Но он не отвёл взгляд. И это уже было немало. В коридоре послышались шаги — идеально ровные, безупречные. Себастьян возник в дверях, как всегда беззвучно, только тень его легла на пол раньше, чем он сам появился в проёме. — Милорд, ваша ванна готова, — произнёс он, останавливаясь. Его взгляд скользнул по комнате: по огню в камине, по Сиэлю, который сидел в кресле, по Элис, чьи волосы всё ещё были влажными на концах. Он отметил всё. И ничего не сказал — вслух. — Иду, — Сиэль поднялся, опираясь на трость. Он чуть помедлил, будто хотел добавить что-то ещё, но вместо этого просто кивнул Элис и направился к двери. Себастьян посторонился, пропуская господина вперёд. И на мгновение задержался. — Вы всё ещё здесь, госпожа Элис, — заметил он. Голос был лёгким, почти светским. — Я думал, после сегодняшнего ужина вы будете спать без задних ног. — Я думала, после сегодняшнего дня вы будете слишком заняты, чтобы следить за моим режимом сна, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Я всегда слежу за тем, что происходит в этом доме. Даже за тем, что происходит после отбоя. — Какая трогательная забота. Вам бы в няньки. Элис наконец обернулась. Их взгляды встретились, и воздух в комнате снова стал чуть плотнее — как всегда, когда они оказывались слишком близко. — Идите уже, — сказала она беззлобно. — Ваш господин ждёт. А я, пожалуй, последую вашему совету. Насчёт сна. — Без задних ног? — Без вашего общества. Себастьян усмехнулся — беззвучно, одним уголком губ. Он склонил голову в полупоклоне и вышел, прикрыв за собой дверь. Элис осталась у огня. Пиджак Себастьяна всё ещё висел на стуле рядом. Она протянула руку, коснулась ткани — мягкой, тёплой от жара камина. Не надела. Просто коснулась. А потом поднялась и направилась к себе в комнату. За спиной догорал огонь.

***

Дверь открылась без стука. Элис не вздрогнула — она слышала его шаги ещё в коридоре, за несколько секунд до того, как он коснулся ручки. Она сидела перед небольшим зеркалом спиной к двери и расчёсывала волосы, пропуская прядь за прядью сквозь зубья гребня. Она была в тонкой сорочке, почти невесомой, и свет единственной свечи делал ткань полупрозрачной. На плечах и ключицах блестели капли аромо-масла — она втёрла его после того, как переоделась, и теперь от неё пахло чем-то тёплым и диким. — Знаешь, — произнёс он, прислоняясь плечом к дверному косяку, — теперь из-за тебя у графа точно будут кошмары. Он слишком впечатлён. А я буду слушать его крики посреди ночи. Элис усмехнулась, не оборачиваясь. — Ну да, конечно. Я — причина. Не дом с мёртвыми детьми. Не болотная ведьма, которая залезла к нему в голову. А я. — Ты была заключительным аккордом. — Драматичным? — Впечатляющим. — Он позволил себе лёгкую паузу. — Но я пришёл не за этим. Она отложила гребень и обернулась. Её сытые глаза блестели в полумраке. Спокойные, с лёгкой искрой любопытства. — Тогда зачем? Он прошёл вглубь комнаты — неспешно, как всегда. Остановился в двух шагах от неё. — В библиотеке, — начал он, и его голос стал чуть ниже, — ты заметила, что это было... иначе? Не так, как с людьми. Она чуть склонила голову, разглядывая его. Не отвечала. Ждала. — Между нами произошёл обмен, — продолжил он. — Ты отдала энергию, я — свою. Это было взаимовыгодно. А сегодня ты сыта. Ты полна сил. — Его взгляд скользнул по её лицу, по шее, по плечам. — Я это чувствую. От тебя буквально исходит жар. — И ты пришёл, чтобы погреться? — Я пришёл предложить взаимовыгодные условия. Элис моргнула. Потом её губы тронула ленивая, понимающая усмешка. — Оу. Ты серьёзно пытаешься предложить мне секс как деловую сделку? — Я пытаюсь предложить тебе это так, чтобы ты согласилась. — Он чуть наклонил голову. — Разве я не прав? Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Потом, медленно, почти лениво, поднялась с кресла. Сорочка скользнула по бёдрам. — Возможно, — протянула она, делая шаг к нему. — Но только потому, что я в хорошем настроении. — Я знал, что ты оценишь практический подход. — Заткнись, — сказала она беззлобно и положила ладонь ему на грудь. Он чувствовал её тепло через ткань рубашки, и это простое, почти невесомое прикосновение отдавалось в нём глухим, низким гулом. — Значит, взаимовыгодные условия, — произнесла она, и в голосе её скользнула ленивая искра. — И ты пришёл обсуждать детали? — Именно, — ответил он, но голос его стал ниже, и от деловой интонации не осталось ничего. Она хотела что-то сказать — он увидел, как дрогнули её губы. И не дал. Его рука легла на её плечо — туда, где тонкая бретель сорочки едва держалась на коже. Одно резкое движение — и светлая ткань поддалась с громким, почти неприличным треском. Он почувствовал, как нити лопаются под его пальцами, и на мгновение его собственный голод удивил его. Он не планировал рвать. Он планировал снять. Но руки решили иначе. Сорочка соскользнула вниз, задержалась на секунду на груди и упала к ногам, оставив её обнажённой. Элис не отшатнулась, не прикрылась. Только подняла на него свои серые, яркие глаза, и в них плясали отблески свечи. Их губы встретились. Поцелуй вышел глубоким, жадным. В нём не было желания сломать или подчинить, только голод. Она ответила сразу, приоткрывая губы, впуская его, и её язык скользнул по его — не борясь, а играя. Он почувствовал, как её пальцы пробежали по его груди, расстёгивая пуговицы рубашки одну за другой — быстро, ловко. Ткань соскользнула с его плеч и упала на пол. Кожа к коже. Он почувствовал жар её тела — она и правда горела, энергия, полученная от охоты, всё ещё бурлила в ней, искала выхода. Его ладони легли на её талию и медленно поползли вверх, чувствуя каждый изгиб, каждое ребро, каждую мышцу под бархатистой кожей. Она тихо вздохнула ему в губы, когда его ладони, не грубо, но властно, накрыли её грудь. Он провёл большими пальцами по соскам, чувствуя, как они твердеют под его прикосновением, и она чуть выгнулась, подаваясь вперёд, вжимаясь в его ладони. Он оторвался от её губ и повёл дорожку из поцелуев вниз по подбородку, по шее, туда, где бился пульс. Она пахла кровью, и чем-то диким, древним. Он провёл языком по её ключице — кожа была чуть горьковатой от масла, и этот вкус остался на его губах. — Себастьян... — её голос прозвучал тихо, и в нём не было ни насмешки, ни вызова. Просто его имя. Он подхватил её на руки и опустил на кровать. Простыни были прохладными, но она не обратила на это внимания. Она смотрела на него снизу вверх. Волосы разметались по подушке, щёки чуть порозовели. В её взгляде было ожидание — не покорное, а хищное. Он навис над ней, на мгновение замер, глядя, а затем парой движений избавился от оставшейся одежды. Элис скользнула взглядом по его груди, животу, ниже — без смущения, с тем же оценивающим интересом, с каким разглядывала редкие травы. И улыбнулась уголком губ. Она не спешила. Она лежала на смятых простынях — обнажённая, расслабленная, — но в этой расслабленности было что-то опасное. Ленивая грация хищника, который пока не видит причин нападать. Её босая нога медленно поднялась и коснулась его бедра. Носочек ступни скользнул выше по тазовой кости, по животу, по рёбрам, оставляя за собой дорожку, от которой его мышцы непроизвольно напряглись. Она провела по его солнечному сплетению, по груди, по ключице. Движение было плавным, почти задумчивым — как будто она изучала его, пробовала на ощупь, не торопясь с выводами. Её пальцы чуть поджались, и ноготь большого пальца легонько царапнул его кожу — ровно на грани между щекоткой и болью. Он перехватил её за лодыжку. Быстро. Крепко. Так, что не вырваться. — Играешь? — произнёс он. Голос был низким, в нём не было вопроса, скорее констатация. — Возможно, — ответила она, не пытаясь высвободиться. Он медленно, не отрывая от неё взгляда, поднёс её стопу к губам и прикусил её — чуть выше лодыжки, там, где кожа тонкая и чувствительная. Не сильно, но до крови. Достаточно, чтобы она вздрогнула. Достаточно, чтобы по её телу пробежала дрожь — не от боли, от неожиданности. Потом провёл языком по укусу, слизывая кровь. — Кусаешься! — заметила она, и в голосе её промелькнуло что-то, чего он раньше не слышал. Удивление? Нет. — Ты тоже, — ответил он. Она не стала отодвигаться. Только попыталась свободной ногой ударить его в плечо, но Себастьян быстро перехватил вторую ногу и дёрнул за нее, притягивая девушку к себе. Элис посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. И улыбнулась, той самой хищной улыбкой. Он опустился к ней, и их тела встретились. Кожа к коже, жар к жару. Она развела колени, принимая его, и он вошёл в неё — одним долгим, глубоким движением, которое заставило её задержать дыхание. Она коротко, сдавленно вскрикнула и её пальцы впились в его плечи. Он замер, чувствуя, как её тело обхватывает его — тесно, горячо, влажно, — и на секунду позволил себе насладиться этим. Тем, как она напряглась под ним. Тем, как её ногти вонзились в его кожу. Тем, как её дыхание сбилось. — Не теряй сознание раньше времени, я только начал, — шепнул он ей на ухо, и она открыла глаза, в которых не было ни капли покорности. — Да заткнись уже, — ответила она, и её бёдра качнулись навстречу. Он начал двигаться. Медленно, размеренно, с той контролируемой силой, которая была страшнее любой грубости. Каждое движение — глубокое, выверенное, на грани между удовольствием и пыткой. Её дыхание становилось чаще, пальцы впивались в его плечи, и она отвечала на каждое его движение своим лёгким, едва заметным движением бёдер, которое заставляло его челюсти сжиматься. А потом его контроль ослаб. Движения стали быстрее, резче, он вбивался в неё с силой, от которой кровать скрипела, а её дыхание срывалось в короткие, хриплые стоны. Его пальцы впивались в её бёдра крепко, до синяков. Он не был нежным. Он не умел быть нежным. Себастьян уткнулся лицом в её шею и низко, утробно зарычал, а она почувствовала этот рык кожей. Он не спрашивал. Он брал. Но она не отстранялась. Она встречала каждый его толчок своим, и её ногти оставляли на его спине алые полосы. А потом она вдруг рванулась вверх. Сильным, текучим движением она перевернула их — и вот он уже на спине, а она сверху. Её волосы упали вперёд, защекотав его лицо. Её глаза горели торжеством. На секунду он попытался перехватить контроль — его руки сжали её талию, пальцы впились в кожу, и он попытался стянуть её вниз, прижимая к себе. Но она упёрлась ладонями в его грудь и покачала головой. — Моя очередь, — произнесла она. И улыбнулась. Он уступил. Не потому что не мог бы перевернуть её обратно. А потому что не хотел. Она начала двигаться — медленно, дразняще, почти лениво. Она опускалась на него до конца и замирала, позволяя ему чувствовать каждую секунду, каждую деталь. Потом поднималась — так же медленно, на грани, — и снова опускалась. Её ладони упирались в его грудь, и он чувствовал, как дрожат её пальцы — не от слабости, от сдерживаемой силы. Он смотрел на неё снизу вверх. На то, как она двигается — плавно, хищно, грациозно. Как её голова запрокидывается назад, открывая шею. Как её волосы скользят по его животу. Она была прекрасна — как стихия, которую невозможно приручить. — Чёртова ведьма, — выдохнул он. Она опустила голову и посмотрела на него. Их взгляды встретились. И в этот момент что-то изменилось — что-то, чего ни один из них не смог бы назвать словами. Она наклонилась и поцеловала его — без зубов, без борьбы, без игры. Просто поцеловала. И этот поцелуй был самым честным из всего, что случилось между ними за эти дни. Он ответил. Его ладони сжали её бёдра и повели — вверх и вниз, медленно, сильно. Она не сопротивлялась. Она позволяла ему двигать собой, и в этой капитуляции было больше власти, чем в любой победе. Она хрипло застонала ему в губы и он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него, как её ритм сбивается и становится рваным, отчаянным. Она была на грани. И он был на грани. Она кончила первой с коротким, сдавленным вскриком, который утонул в его губах. Её тело выгнулось дугой, пальцы впились в его плечи, и он чувствовал каждую судорогу, каждую волну, которая проходила сквозь неё. И он позволил себе последовать за ней — через несколько секунд, сорвавшись следом, с тихим рыком на губах.

***

Себастьян лежал неподвижно, глядя в потолок. Он чувствовал, как по телу разливается тепло — глубокое, почти осязаемое. Не усталость. Прилив сил. Как будто каждая клетка его тела только что получила именно то, чего ей не хватало. Он повернул голову и посмотрел на Элис. Она лежала с закрытыми глазами, но на её губах играла лёгкая, сытая улыбка. Она тоже это чувствовала. Элис первой нарушила молчание. Её голос звучал сонно, но с прежней иронией: — Ну всё. Давай, иди. Тебе ещё салфетки сервировать. Галстуки гладить. Себастьян, лениво откинувшийся на подушки, даже не пошевелился. Элис приподнялась на локте и посмотрела на него — он всё ещё лежал, закинув руку за голову, и разглядывал потолок с таким видом, будто это он здесь хозяин. — Ты ещё здесь? — она выгнула бровь. — Что там у тебя по расписанию в три часа ночи. Себастьян не пошевелился. — Галстуки подождут. — Ого. — Она изобразила удивление. — Бунт. Дворецкий пренебрегает обязанностями. Докладывать графу? — Докладывай, — произнёс он с той же ленивой интонацией. — Уверен, господин будет в восторге узнать, чем именно я был занят этой ночью. Элис фыркнула и откинулась обратно на подушку. Потянулась к одеялу — простыни уже не грели. — Ну, хорошо. Лежи. Только не мешай. — Я не двигаюсь. — Ты занимаешь половину кровати. — Я лежу на краю, — заметил он, не меняя позы. Она закатила глаза, натягивая одеяло до подбородка. Он всё ещё лежал поверх покрывала голый, с растрёпанными волосами, совершенно не похожий на безупречного дворецкого. Но уходить, кажется, не собирался. — Я думала, демоны не спят, — пробормотала она, уже закрывая глаза. — Так и есть. Но это не значит, что мы не можем... задержаться. — Задержаться, — повторила она сонным голосом. — Как красиво ты это назвал. Он ничего не ответил. Просто лежал и смотрел, как тени от догорающей свечи танцуют на стене. Её дыхание постепенно становилось ровнее, глубже. Она засыпала быстро, как засыпают хищники после удачной охоты: без сновидений, без тревог, просто проваливаясь в темноту. Он мог бы уйти. Дел действительно было много — к утру следовало подготовить отчёт для господина, проверить почту, сервировать завтрак. Но он не уходил. Он лежал и слушал, как она дышит. И впервые за долгое, очень долгое время не думал о контракте.