Касание яда

Задолго до всего, что стало историей, жило в лесах племя. Небольшое, несколько десятков хижин. Люди здесь говорили на языке, который умрёт вместе с ними, и поклонялись духам, которых никто не назовёт по имени. Дочь вождя звали Шота. Ей было шестнадцать. Высокая для своего возраста, с волосами цвета пшеницы, светлыми глазами и детской наивностью, которая однажды сыграет с ней злую шутку. Отец правил твёрдо, мать лечила травами, старшая сестра учила ткать. Шота знала своё будущее: выйти замуж за сына вождя из соседнего племени, родить детей, состариться у очага. Так было предсказано. Так должно было быть. Но у судьбы на неё были другие планы. Лес был на удивление тихим. Шота шла по знакомой тропе, загребая босыми ногами прошлогоднюю листву. Корзина болталась на локте, почти пустая, только горсть ежевики на дне. Она собиралась набрать побольше и вернуться к вечеру, когда солнце ещё не село. Таков был уговор с отцом: далеко не ходить, до темноты дома. Но ягоды попадались редко. Одна здесь, две там — куда меньше, чем она помнила с прошлого лета. Шота хмурилась, отводила ветки и шла всё дальше, сама не замечая, как тропа становится уже, а лес гуще. А потом увидела огонёк. Он висел в воздухе между двумя соснами — маленький, голубоватый, дрожащий, как пламя свечи на ветру. Шота замерла. Она знала, что это такое. Старики рассказывали у костра: болотные огни — это злые духи, которые заманивают путников в трясину. «Никогда не ходите за ними, — говорила мать, — они украдут твою душу». Но Шота в эти сказки не верила. Она была дочерью вождя, а не суеверной старухой. Она верила в то, что видит: огонь был просто огнём, красивым и странным, и ничего больше. Разве может что-то настолько красивое быть опасным? Она сделала шаг вперёд. Огонёк отступил. Она сделала ещё шаг. Огонёк отступил снова, но теперь чуть медленнее, как будто ждал. Шота улыбнулась. Ей стало любопытно. — Ты что, играть со мной хочешь? — пробормотала она. Огонёк мигнул в ответ и поплыл дальше. Шота пошла за ним. Она не заметила, как лес кончился. Не заметила, как земля под ногами стала мягкой, чавкающей. Не заметила как деревья расступились, открывая заросшее ряской пространство. Она не замечала ничего, только огонёк, который плыл впереди, то подлетая ближе, то отступая в темноту. А потом она шагнула в воду. Холодная. По щиколотку. Шота вздрогнула и наконец огляделась. Она оказалась на болоте. Со всех сторон чёрная вода, покрытая зелёной ряской. Кочки, поросшие мхом, торчали из неё, как спины спящих зверей. Пахло гнилью и чем-то сладковатым, приторным. И тишина, такая глубокая, что собственное дыхание отдавалось эхом. Шота попятилась. Но огонёк больше не отступал. Он подлетел ближе, на расстояние вытянутой руки, и замер. И в этот момент она поняла: он не один. Из темноты выплыли другие. Десятки. Голубые, дрожащие, они появлялись отовсюду: из-за кочек, из тумана, из самой воды. Окружали её, как стая беззвучных светляков. Шота открыла рот, чтобы позвать на помощь, но не успела. Первый огонёк рванулся вперёд и прикоснулся к её пальцу. Она ждала, что он будет горячим, как пламя. Но вместо этого по руке разлился холод. Не обжигающий, скорее пронизывающий. Такой, от которого сводит кости. Огонёк прилип к её указательному пальцу, как пиявка. Шота вскрикнула и попыталась стряхнуть его, но он не стряхивался. Он пульсировал, и с каждой пульсацией холод поднимался выше. К запястью, к локтю, к плечу. А потом на неё набросились остальные. Она не могла сказать, сколько их было. Может, сотня. Может, больше. Они падали на неё, как беззвучный дождь: на плечи, на спину, на грудь, на лицо. И каждый оставлял за собой дорожку ледяного огня. Шота закричала. Закричала так, как никогда в жизни не кричала. Её голос разнёсся над болотом и затих, поглощённый туманом. Никто не услышал. Никто не пришёл. Огоньки впивались в неё один за другим, и с каждым она чувствовала, как что-то внутри неё... растворяется. Не тело, а что-то иное. Это что-то таяло, как лёд в горячей воде, и на его место приходило... другое. Холодное, голодное, чужое. Шота упала на колени прямо в болотную воду. Ряска сомкнулась вокруг её бёдер. Корзина давно выпала из рук и уплыла куда-то в темноту. Она этого уже не замечала. Она чувствовала только сотни огней, которые теперь горели внутри неё. Она чувствовала, как они движутся под кожей, как они перестраивают что-то в её теле, в её душе, в самом её существе. Она уже не кричала. Не могла. Последний огонёк — самый большой, самый яркий — завис перед её лицом. Он не спешил. Он как будто смотрел на неё. А потом рванулся вперёд и впился ей прямо в лоб. И в этот момент Шота перестала быть. Не умерла, но то, что было ею — её мысли, её чувства, её страх, её надежды, — всё это схлопнулось в одну точку и исчезло, как гаснет искра. На смену пришло что-то другое. Что-то, что помнило только одно: ГОЛОД.

***

Деревня, в которой родилась Элисента, была маленькой — два десятка дворов, прилепившихся к склону холма, как ласточкины гнёзда. За холмом темнел лес, за лесом ещё лес, и так до самого горизонта, где земля упиралась в серое небо. Люди здесь жили просто: растили рожь, пасли коз, ходили в церковь по воскресеньям и боялись трёх вещей — неурожая, лихорадки и Лукавого. Мать Элис боялась всех трёх, но Лукавого — особенно. Потому что знала: он уже здесь. Он смотрит на неё глазами её собственной дочери. Элис было восемь. Худая, низенькая, очень бледная, с тёмными волосами, которые вечно выбивались из косы, и глазами странного, ярко-серого оттенка. Соседи говорили, что у неё «глаза ведьмы». За спиной, конечно. Шептались. Элис привыкла. В один из обычных дней она работала в поле. Солнце стояло высоко, рожь колыхалась волнами, и воздух был густым от запаха пыли и сухой травы. Элис вязала снопы: быстро, ловко, как учила мать. Руки у неё были маленькие, но сильные, и она почти не уставала. Рядом работали другие дети. Трое мальчишек из соседних дворов и девочка по имени Берта — дочь мельника, круглолицая и конопатая. Берта была на год старше Элис и считала себя главной. — Элисента, — пропела она, не отрываясь от работы, — а правда, что ты по ночам с духами говоришь? Мальчишки захихикали. Элис не ответила. Она продолжала вязать сноп, глядя прямо перед собой. Если молчать, думала она, они отстанут. Мать учила: не отвечай, не привлекай внимания, будь как все. — Моя мама говорит, что твоя мама — ведьма, — не унималась Берта. — И что ты тоже ведьма. У тебя глаза нечеловеческие. — Это просто глаза, — сказала Элис, не поднимая головы. — Ага, «просто», — передразнил один из мальчишек. — Ты на кошку похожа. Кошка тоже так смотрит — не моргает. — И мышей ест, — добавил второй. — Ты мышей ешь, Элисента? Они засмеялись. Громко, на всё поле. Элис сжала зубы. Она не понимала, почему они так с ней. Она никогда им ничего плохого не делала. Она просто была другой — и этого, кажется, было достаточно. Берта подошла ближе и наклонилась к самому уху Элис. — Если ты ведьма, — прошептала она, — то тебя сожгут. Как ту женщину в прошлом году. Помнишь? Она кричала долго. Элис помнила. Та женщина была знахаркой из соседней деревни. Её сожгли на площади за то, что у мельника пала скотина, а чей-то ребёнок родился мёртвым. Элис тогда не смотрела на костёр, мать увела её домой и заперла в чулане. «Чтобы не видела, — сказала она. — Чтобы Лукавый не забрал тебя тоже». Сейчас она смотрела на Берту и молчала. Но внутри что-то закипало — тёмное, горячее, незнакомое. Ей захотелось, чтобы Берта перестала смеяться. Чтобы она замолчала. Желательно навсегда. Берта ослепительно улыбнулась и вдруг поперхнулась смехом. Закашлялась, схватилась за горло. Её лицо покраснело, глаза выпучились. — Что с тобой? — спросил один из мальчишек. Берта не могла ответить. Она хрипела, ловила ртом воздух. Элис смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри неё пульсирует. А потом Берта откашлялась. Воздух вернулся в её лёгкие. Она задышала — часто, испуганно — и уставилась на Элис круглыми глазами. — Это она! — закричала Берта, отступая. — Она меня прокляла! Вы видели? Она на меня посмотрела, и я чуть не умерла! — Ты просто поперхнулась, — сказала Элис. Но дети уже попятились. Даже мальчишки, которые только что смеялись, смотрели на неё с ужасом. — Ведьма, — прошептал один из них. — Точно ведьма. Элис бросила сноп. Развернулась и пошла прочь. За её спиной шептались, и ветер нёс эти шепотки, как сухую листву. Дома пахло травами и дымом. Мать стояла у очага и толкла сушёную полынь в ступке. Она не обернулась, когда Элис вошла. — Ты рано. Элис замерла у двери. Она не знала, как сказать. Слова застряли в горле. — Я не хочу туда больше ходить, — выпалила она. Мать медленно опустила пестик и обернулась. Лицо у неё было усталое, с залёгшими под глазами тенями. Она всегда так выглядела в последнее время, как будто не спала много ночей подряд. — Почему? — Они дразнят меня, — сказала Элис, глядя в пол. — Берта говорит, что я ведьма. Мальчишки говорят, что у меня глаза нечеловеческие. Они... они смеются надо мной. Все. Она подняла глаза на мать, надеясь на какую-нибудь защиту или хотя бы жалость. Но для матери Элис эти чувства были чужие. Мать смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Неудивительно, — сказала она наконец. — Ты же знаешь, кто ты. Элис вздрогнула. Она знала. Знала с тех пор, как начала понимать слова. Мать никогда не скрывала от неё правду. «Ты не такая, как другие дети, — говорила она. — В тебе течёт чужая кровь. Ты моё наказание. Ты должна молиться. Ты должна прятаться». И Элис старалась. Изо всех сил старалась. — Я ничего им не делала, — прошептала она. — Такова наша участь. Элис сжала кулаки. Ей захотелось закричать. Захотелось сказать матери, что она не виновата. Что она не просила такой жизни. Что она не выбирала эту кровь. Но она знала: мать не услышит. Она никогда не слышала. — Ты сама меня такой сделала, — тихо сказала Элис. Мать побледнела. На мгновение в её глазах мелькнул гнев, и она залепила дочери пощёчину. Звук вышел громкий, резкий, как треск сухой ветки. — Не смей, — сказала мать, и голос её дрожал. — Не смей говорить о том, чего не понимаешь. Элис прижала ладонь к щеке. Глаза защипало, но она не заплакала. Она смотрела на мать и чувствовала, как что-то между ними рвётся. Что-то, что и так было тонким, как паутина. — Иди в чулан и молись,— сказала мать. Элис не двинулась с места. — Нет. Мать прищурилась. В её глазах мелькнуло что-то — не гнев, а скорее усталое, обречённое понимание. Как будто она ждала этого. Как будто знала, что рано или поздно дочь скажет «нет». — Я сказала — иди. — Ни за что! — Голос Элис сорвался, стал выше, тоньше — голос не взрослого человека, а испуганного ребёнка. — Ты не понимаешь! Там что-то... что-то со мной делается! Меня жжёт изнутри! Я не могу там дышать! — Это Лукавый выходит из тебя. — Мать перекрестилась быстро, машинально. — Это хорошо. Значит, молитва работает. — Ничего не работает! — Элис топнула ногой. Отчаянные слёзы наконец прорвались, потекли по щекам. — Ты просто хочешь меня запереть! Ты всегда меня запираешь! Ты меня ненавидишь! Мать побледнела. — Я тебя спасаю, — сказала она глухо. — Иди. — Не пойду! Мать больше не тратила слов. Она крепко схватила Элис за плечо и потащила к двери. Элис упиралась. Вцеплялась в косяки, в стол, в мамину юбку. Ноги скользили по деревянному полу. Она кричала, не слова, а просто звук, высокий, пронзительный, какой издают зверьки, попавшие в капкан. Мать, не глядя на неё, открыла засов одной рукой, а другой втолкнула дочь внутрь. Элис упала на колени. Дверь за её спиной захлопнулась. Засов задвинулся, наступила темнота. Только слабый свет из щелей заколоченного окна падал на иконы. Сначала тишина. Только частое, рваное дыхание самой Элис. Она прижалась лбом к двери, ладони скребли по дереву. Снаружи ни звука. Мать не ушла. Стояла там, за дверью и молчала. А потом началось. Первым пришёл жар. Он поднялся откуда-то из живота, растёкся по венам, как горячий мёд, только обжигающий. Сердце ударило в рёбра — раз, другой, третий, — и понеслось вскачь, как будто пыталось вырваться наружу. Элис вцепилась в рубашку на груди. Ей казалось, что ещё немного, и оно пробьёт кости. Дышать стало трудно. Воздух в чулане сгустился, стал плотным, липким, как будто его заменили на что-то другое: не на дым, а на сам страх, сгущённый до состояния жидкости. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох выходил со свистом. Иконы смотрели. Элис чувствовала это кожей. Суровые лики святых, нарисованные грубой рукой глядели на неё из всех углов. В их глазах не было любви. Не было жалости. Только приговор. — Я не... — прошептала она, но голос сорвался. Дрожь началась в пальцах. Мелкая, противная, как будто замёрзла, только это был не холод. Это было что-то другое. Что-то, что шло изнутри. Пальцы задрожали, потом запястья, потом плечи, потом всё тело забилось в крупной, неконтролируемой тряске. Зубы стучали друг о друга. Элис обхватила колени руками, прижалась к ним лбом, свернулась в клубок, но дрожь не проходила. Наоборот, усиливалась. Жжение поднялось к горлу. Как будто она проглотила раскалённый уголёк и он застрял где-то в глотке. Во рту появился горький, металлический вкус, как старая кровь. — Мама... — позвала она. Тихо. Слишком тихо — она знала, что мать не услышит. А если услышит — не откроет. Потому что «Лукавый выходит». Потому что «это хорошо». Элис зажмурилась. Горячие слёзы текли по щекам. Единственное, что в ней ещё оставалось горячим. Всё остальное горело иначе: не теплом, а огнём, который не греет. Через какое-то время жжение медленно, неохотно пошло на убыль. Как будто зверь, прислушавшись к её голосу, наконец улёгся обратно, свернулся калачиком где-то под сердцем. Не ушёл, затаился. До следующего раза. Дрожь утихла. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так быстро. Дышать стало чуть легче. Но во рту остался привкус гари, а в пальцах слабость, как после долгой болезни. Элис вытерла лицо рукавом. Она больше не плакала. Слёзы кончились. Она подняла голову и посмотрела на иконы. Они молчали. Элис тоже. Она сидела в темноте и ждала, когда мать откроет дверь. Когда это наконец случилось, Элис не вышла сразу. Она медленно поднялась, держась за стену. Ноги дрожали, голова кружилась. Мать стояла в проёме, чёрный силуэт на фоне очажного света. — Ты молилась? — Да, — соврала Элис. Голос был сиплым, чужим. Мать всмотрелась в её лицо. Что-то в нём ей не понравилось — Завтра снова пойдёшь в поле, — сказала она. — И чтобы ни с кем не говорила. Поняла? Элис кивнула. Но, выходя из чулана, она поймала своё отражение в тёмном стекле старой лампады. И на секунду ей показалось, что глаза у неё светятся. Чуть-чуть. Самую малость. Как у кошки в темноте.

***

В тот день ноги сами принесли её обратно в деревню, домой. Двое стражников сидели на брёвнах, лениво перебрасываясь словами. Когда из темноты вышла Шота, они оба подняли головы. — Шота? — один прищурился, вглядываясь в темноту. — Ты где была? Солнце давно село. — За ягодами ходила, — ответила она. — А там что-то странное... огни какие-то... Стражник покачал головой. — Отец тебя обыскался. Иди скорее, мать там места себе не находит. Шота кивнула. Прошла мимо стражников, мимо костра, мимо знакомых хижин. Когда она проходила мимо соседского дома, из темноты выскочил старый пёс, которого она знала с детства. Он всегда вилял хвостом при виде неё, всегда лез под руку за лаской. В этот раз пёс замер. Шерсть на его загривке поднялась. Он зарычал низко, утробно, как рычат на чужаков. И попятился. Шота посмотрела на него. Пёс заскулил и убежал. Первые дни Шоты после болота были самыми трудными. Шота ещё помнила, кто она. Помнила отца, мать, сестру. Но всё это уходило куда-то на задний план, заслонённое одним-единственным ощущением: голодом. Она ела всё, что давала мать: хлеб, кашу, сушёное мясо. Но голод не уходил. Он сидел где-то глубже, под желудком, под сердцем, в самом нутре, и требовал чего-то другого. Не еды. Чего-то горячего, живого. Она ещё не понимала, чего именно. А потом поняла. Это случилось ночью, через две недели после случая на болоте. Шота лежала без сна, голод не давал уснуть уже третью ночь подряд и вдруг услышала шорох. Кто-то крался мимо хижины. Она поднялась, выглянула. Соседский мальчишка пробирался куда-то в темноте, явно не желая, чтобы его заметили. Может, на свидание. Может, по каким-то своим делам. Неважно. Важно было другое: он был один. И он был близко. И от него пахло лёгким страхом, как предвкушение. Шота сама не заметила, как оказалась снаружи. Ноги двигались сами, бесшумно, как у кошки. Она смотрела мальчишке в спину и чувствовала, как что-то внутри неё поднимается.Оно не спрашивало. Оно приказывало. Мальчишка обернулся, увидел её. Открыл рот, чтобы поздороваться, или спросить, почему она не спит, но не успел. Шота набросилась на него, как зверь. Как болотный дух, которым она стала. Она не поняла, как именно это произошло. Руки вцепились в его плечи. Зубы, уже острее, чем были, впились в горло. Кровь хлынула горячей волной, и вместе с ней в Шоту влилось что-то ещё. Что-то, чего она никогда не пробовала раньше. Что-то, от чего голод внутри наконец затих. Страх. Она чувствовала его, как вкус на языке. Свежий, чистый, не замутнённый ничем, кроме паники. Мальчишка боялся и его страх питал её, наполнял, делал сильнее. Когда всё закончилось, Шота стояла над телом и тяжело дышала. Губы были в крови, руки тоже, но ей было всё равно. Впервые за две недели голод отступил. Она чувствовала себя живой. По-настоящему живой. Она смотрела на тело и ждала. Ждала, что придёт ужас. Или раскаяние. Или хотя бы страх перед тем, что она сделала. Но ничего не пришло. Только тихое, довольное урчание где-то глубоко внутри. И мысль, простая, ясная, как вода в лесном ручье: «Вот, значит, как. Вот что мне нужно». Больше она не пыталась есть обычную еду. Обычная еда теперь была просто безвкусной, бесполезной травой. Ей нужно было другое. И она знала, где это взять.

***

Элис вернулась в родную деревню через много лет, после того, как её пытались казнить. Деревня почти не изменилась: те же хижины, та же рожь на склоне холма. Даже лица те же, только уже более взрослые. Она прошла через главные ворота, не прячась. Они были открытые, без стражи, потому что кому придёт в голову нападать на эту глушь? И направилась к площади. Её никто не узнал. Да и немудрено: из девчонки, которую дразнили и таскали за волосы, она превратилась в молодую женщину с глазами, в которых больше не было страха. На площади стоял старый, бронзовый, колокол, подвешенный между двух столбов. Тот, в который звонили, когда начинался пожар или когда нужно было собрать народ. Элис взялась за верёвку и ударила три раза. Звук разнёсся над деревней, тяжёлый и густой, как предвестие грозы. В хижинах зажглись огни. Заскрипели двери. Люди начали выходить — заспанные, встревоженные, кутающиеся в плащи и шкуры. Они шли на площадь, сами не зная зачем, и собирались в кучу, как овцы в загоне. Элис ждала. Когда площадь заполнилась людьми, она отпустила верёвку. Колокол затих. Тишина повисла над толпой, густая и звенящая. И в этой тишине кто-то её узнал. — Это она... — прошелестел старческий голос какой-то женщины, — Это та... та, которую сжечь пытались... По толпе пробежал шепот. Кто-то попятился, кто-то закричал. Кто-то, наоборот, шагнул вперёд, сжимая кулаки, как будто можно было ударить то, что уже пережило костёр. Элис обвела их взглядом. — Вы меня помните, — сказала она. Голос звучал ровно, почти скучающе. — Это хорошо. Так будет... честнее. И щёлкнула пальцами. Пламя пришло не от огнива. Не от факела. Оно родилось из воздуха, из ничего, и рванулось в стороны, как голодный зверь, спущенный с поводка. Крыши вспыхнули одна за другой. Солома на хижинах загоралась мгновенно, как будто была пропитана маслом. Люди закричали, заметались. Кто-то побежал к колодцу, кто-то к лесу, кто-то просто упал на колени и начал молиться. Элис смотрела на них. На то, как они бегут. На то, как они кричат. На то, как их лица искажает тот самый чистый, первобытный, страх, который она когда-то чувствовала сама, стоя у позорного столба. Теперь была их очередь. Она не убивала всех. Просто не было нужды. Она взяла тех, кто громче всех кричал. Тех, кто когда-то смеялся над ней. Тех, кто бросал камни. Тех, кто зажигал факел. Их страх был... вкусным. Не как у обычной добычи, в нём был привкус вины. Они знали, за что умирают. И от этого их страх становился только слаще. К утру всё было кончено. Деревня превратилась в пепелище, чёрные остатки хижин, обугленные балки, дым, поднимающийся к серому небу. Несколько выживших разбежались по лесу и больше никогда не возвращались. От деревни не осталось ничего, кроме золы и воспоминаний. Элис стояла посреди площади и смотрела на то, что натворила. Внутри было пусто. Не радость, не печаль, просто пустота. Злоба, которая вела её все эти годы, наконец выгорела. Она развернулась и ушла. Больше она никогда не возвращалась в эти края.

***

После первого убийства Шота продержалась в деревне ещё полгода. Она пыталась, правда пыталась. Думала, что сможет контролировать голод, сможет прятаться. Ела обычную безвкусную еду, как трава. Охотилась на зверей в лесу, пила их кровь, но это не помогало. Голод всегда возвращался. Он рос, как зверь в клетке, и с каждым днём становился громче. А потом случилась вторая смерть. И третья. На второй старуха, что жила у окраины, никто не обратил внимания. Мало ли, бабка старая, сама померла. Но на третьей: молодой охотник, которого нашли у ручья с перегрызенным горлом, уже всполошились. Шепотки поползли по деревне, как змеи. Люди косились на Шоту. Вспоминали, как она изменилась. Вспоминали, как собака на неё рычала. Вспоминали, что она тогда вернулась с болота и с тех пор не была прежней. Друиды пришли через месяц. Трое старых, в белых одеждах, с посохами и венками на головах. Их лица были спокойны, как вода в безветренный день. Они не обвиняли. Не угрожали. Просто сказали вождю, что в его дочери поселился злой дух, и если его не изгнать, деревня погибнет. Отец Шоты долго смотрел на них. Потом на дочь. Шота смотрела в ответ и видела в его глазах страх. Не за неё: за себя, за деревню, за всё, что он построил. И когда он кивнул друидам, она поняла: её уже не спасают. Её уже приговорили. Друиды гнали её от деревни до самого болота, где она и затаилась, когда оторвалась от них. На болоте время текло иначе. Дни сливались в недели, недели в месяцы. Шота охотилась. Поначалу редко. Один путник в несколько лун. Потом, когда голод разросся и перестал уходить даже после еды, приходилось охотиться чаще. Болото было огромным, в нём легко было заблудиться и ещё легче утонуть. Шота научилась использовать это. Она зажигала огоньки, и путники шли. Всегда шли. Люди не меняются: видят свет во тьме и идут на него, даже зная, что там может быть смерть. Она ела их. Не быстро, как в первый раз, а медленно, со вкусом. Она поняла, что страх это не просто еда. Это приправа. Чем сильнее жертва боится, тем слаще мясо. И она научилась пугать. Выучила, какие образы вызывают у людей самый чистый ужас, какие звуки заставляют сердце биться быстрее. Она стала не просто ведьмой, она стала охотницей. С каждым годом тело её менялось. Кожа бледнела, пока не стала серой. Волосы теряли цвет, выцветая в платину. А из висков начали прорезаться ветвистые, оленьи рога, как у древних духов, которым когда-то поклонялось её племя. Она уже не помнила, какой была. Она помнила только голод. Слухи поползли по окрестным землям. Болотная ведьма, говорили люди. Заманивает в трясину. Пожирает души. Не ходите туда. Но всегда находились те, кто не слушал. Всегда находились те, кто думал: «Меня это не коснётся». И всегда они ошибались. Шота жила на болоте долго. Она перестала считать. Перестала вспоминать деревню, отца, мать. Перестала думать о себе как о человеке. Она была голодом, и голод был ею. Через много лет друиды нашли её. Их теперь было двенадцать. Все старые, все в белом. Они окружили болото, встали по кругу и запели. Не молитву, а что-то более древнее. Шота почувствовала их сразу. Почувствовала, как сила уходит из воздуха, из воды, из земли. Она попыталась бежать и не смогла. Ноги, которые столько лет скользили по трясине, как по твёрдой земле, вдруг увязли. Вода, которая была её союзницей, сомкнулась вокруг неё, как удавка. Она кричала. Вырывалась. Звала на помощь, но кто придёт на помощь болотной ведьме? Друиды подошли ближе. Их лица были спокойны, только древняя, усталая решимость. Они делали то, что должны были сделать. Ничего личного. Один из них, самый старый, достал камень. Не простой булыжник, а артефакт, созданный специально для неё. Плоский, тёмный, с вырезанными на нём рунами. Шота увидела их и поняла, что это конец. Она не помнила, как именно это произошло. Помнила только резкую боль, разрывающую, как будто её душу вытягивали из тела. Помнила собственный крик, такой громкий, что с деревьев сорвались птицы. Помнила, как мир начал сжиматься, как свет померк, как звуки стихли. А потом тишина. Камень, в который её запечатали, был очень холодным. И очень тесным. Она не могла двигаться, не могла говорить, не могла даже думать, только чувствовать. Чувствовать голод, который никуда не делся. Голод, который остался с ней навсегда. Друиды унесли камень с болота. Она знала только одно: однажды камень треснет, и она снова обретёт свободу.

***

Шота просто была сгустком голода, запертым в каменной тюрьме. А камень тем временем путешествовал. Сначала друиды унесли его в святилище. Там, в глубине дубовой рощи, среди резных столбов, камень пролежал несколько веков. Его охраняли, ему молились, на него наносили новые руны, чтобы тюрьма не ослабла. Но друиды старели, умирали, а новых не приходило. Роща заросла. Святилище разрушилось. Камень остался лежать во мху, никому не нужный. Потом пришли римляне. Легионер, прочёсывавший лес в поисках укрывшихся друидов, наткнулся на камень и забрал его. Не из интереса, а из жадности. Руны на камне показались ему похожими на письмена, а письмена на возможное сокровище. Он отвёз камень в лагерь, потом дальше, на юг. Никто так и не смог прочесть руны. Камень переходил из рук в руки как трофей, диковина, пыльный артефакт в углу. Римская империя пала. Камень кочевал по Европе. Викинги увезли его на север, один из конунгов* решил, что это священный камень его предков, и держал в сокровищнице, пока его сын не проиграл камень в кости заезжему купцу. Купец продал его монахам. Монахи, не сумев расшифровать руны, спрятали камень в подвал, где он пролежал ещё двести лет. Потом разорение монастырей, и камень снова пошёл по рукам. Антиквары, коллекционеры, торговцы редкостями. Один французский граф купил его для своей коллекции. Его внук, проигравшись в карты, продал коллекцию оптом. Камень пересёк Ла-Манш в трюме торгового судна, не один раз. Он путешествовал, как безмолвный пассажир, наблюдая, как меняются корабли, одежда, языки. Как мир становится громче и быстрее. Последним владельцем стал ливерпульский коллекционер. Он купил камень у торговца редкостями, который клялся, что это «древний кельтский артефакт, возможно, ритуальный». Коллекционер поставил камень на полку в своём кабинете и забыл о нём. А через месяц в его дом залез грабитель. Он был разочарован. Серебро оказалось дешёвым, золота ни крупицы, а этот дурацкий камень, который он прихватил впопыхах, явно не стоил и гроша. Он вертел его в руках, спускаясь к реке по окраине Ливерпуля. Руны, старые царапины. Никакого блеска. — Бесполезный булыжник, — пробормотал он и швырнул камень в траву у канавы. Камень ударился о землю, подпрыгнул и замер. Едва заметная трещина тонкая, как волос, пробежала по одной из рун. Грабитель ушёл. Камень остался лежать в грязи. И ждал.

***

Охота на ведьм только начиналась, ещё не инквизиция, ещё не система, но уже страх, уже доносы, уже первые костры. И Элис, которая только что стёрла с лица земли целую деревню, не собиралась становиться следующей. Она бежала. Год за годом, деревня за деревней, страна за страной. Поначалу было трудно. Она ещё не умела толком управлять своей силой, ещё не знала, как прятаться, как заметать следы. Её ловили. Раз, другой, третий. Она помнила каждую поимку. В одной деревне её скрутили после того, как она исцелила больного ребёнка. Ребёнок выжил, и благодарные родители тут же донесли на неё священнику: «Ведьма, ведьма, мы видели, она шептала над ним!» Её тащили по улице за волосы, били палками, плевали в лицо. В другой деревне её продержали в яме три дня без света. Она слышала, как наверху спорят: сжечь сразу или сначала допросить. Спор спас ей жизнь: за это время она прогрызла себе путь наружу. В буквальном смысле прогрызла зубами и когтями, которые ещё не умела контролировать, рыла землю, пока не выбралась. Она училась быстро. На собственных ошибках, на собственной крови. Она научилась чувствовать опасность за милю по запаху, по тому, как смотрят люди, по тому, как напрягается воздух. Она научилась не задерживаться на одном месте дольше года, дольше полугода, дольше месяца. Она научилась убивать так тихо , чтобы никто не слышал. Она научилась есть быстро — так, чтобы никто не видел. И она научилась маскироваться. Брак был лучшей маскировкой. Одинокой женщиной всегда интересовались: кто такая, откуда, почему без мужа? А замужняя дама другое дело. Замужняя дама часть общества. У неё есть дом, есть статус, есть защита. Особенно если дама замужем за кого-то статусного. Элис выходила замуж не раз и не два. Она не любила этих мужчин. Она вообще уже плохо понимала, что такое любовь. Но она умела играть. Скромная вдова из дальних краёв. Тихая жена, которая не лезет в мужские дела. Красивая чужестранка, которая говорит с акцентом и улыбается уголком губ. Один из них был судьёй. Она прожила с ним двенадцать лет — дольше, чем с кем-либо. Он был добр к ней, по-своему. Она почти привыкла. А потом он начал задавать слишком много вопросов. И она ушла, не попрощавшись, не оставив записки, просто исчезла в ночи. Он, наверное, до конца жизни думал, что она его бросила. Это было лучше, чем правда. Другой — охотник на ведьм. Этот брак был самым опасным. Спать с человеком, который убивает таких, как она. Сидеть с ним за одним столом, слушать его рассказы о том, как он «очищает мир от скверны», и улыбаться. Улыбаться, хотя внутри всё сжимается. Он был хорошим охотником — нюх, как у собаки. Однажды он посмотрел на неё не как на жену, а как на добычу. И тогда она сделала то, что делала всегда: ударила первой. Он не успел даже вскрикнуть. А она впервые за долгое время ела без голода, просто чтобы стереть его с лица земли. Чтобы не осталось и следа. Были и другие мужья, менее значительные, менее памятные. Каждый из них был крепостью, в которой она пряталась, пока не приходило время бежать дальше. А параллельно с этим охота. Не на неё. Её собственная. Инквизиция набирала силу. Теперь это была не просто толпа с факелами, теперь это была система. Трибуналы, протоколы, допросы, пытки. Элис попадалась им в лапы трижды. И каждый раз вырывалась. Не потому что была сильнее, а потому что была хитрее и злее. Первый раз на юге Франции. Её допрашивали трое суток. Дыба, вода, «ведьмин стул», утыканный шипами. Она потеряла сознание от боли, и они решили, что она сломалась. Оставили в камере одну и она выползла через щель в стене, сломав себе ключицу. Ключица срослась неправильно и болела потом ещё лет сто. Второй раз в Германии, веком позже. Её искали с собаками. Она забежала в реку и простояла там по горло в ледяной воде, пока собаки не потеряли след. Выбралась синяя, дрожащая, но живая. Третий раз в Англии, в четырнадцатом веке. Её держали в каменном мешке, прикованную цепями к стене, и ждали приезда главного инквизитора. Она провела там две недели во тьме. И именно там, в этой тьме, она научилась своему главному трюку: залезать в голову, видеть страх и воплощать его. Когда инквизитор наконец приехал, он нашёл камеру пустой, цепи сорванными, а стражников мёртвыми. У каждого на лице застыло выражение такого ужаса, что их даже не стали хоронить в освящённой земле. Просто сбросили в ров. Элис к тому времени была уже далеко. Она больше не боялась инквизиции. Теперь у неё было оружие пострашнее, чем когти и зубы. Она шла сквозь века, как нож сквозь ткань. Менялись страны, языки, мода. Менялись имена, она носила их, как платья, изнашивала и выбрасывала. Где-то в пятнадцатом веке она перестала считать годы. Где-то в семнадцатом перестала пытаться быть человеком. Она ела, когда была голодна. Убивала, когда угрожали. Бежала, когда не могла убить. И всё это время училась. У травниц, как варить зелья. У колдунов, как плести заклинания. У своих врагов, как не попадаться. Каждая встреча, каждая охота, каждая пытка добавляли ей знаний. И с каждым десятилетием, с каждым веком она становилась не слабее, а сильнее. К тому моменту, когда охота на ведьм начала затихать, потому что мир стал скептичнее, Элис уже не была той напуганной девчонкой, которую тащили на костёр. Она была древней, опасной тварью, которая пережила всё: огонь, воду, дыбу, цепи, голод, предательство. И выжила. И вот тогда, уставшая, циничная, никому не доверяющая, она встретила Клодию. Но это уже другая история.

***

Ночь. Окраина Ливерпуля. Туман стелется над землёй. Мальчик бежит. Ему лет десять. Босые ноги хлюпают по грязи, дыхание вырывается с хрипом. За ним пьяный, злой матрос, с кулаками, которыми он привык решать всё. Мальчик не успевает. Спотыкается о корень и падает. Матрос настигает его мгновенно. Хватает за шиворот, рывком поднимает. — Попался, крысёныш. Мальчик не кричит. Кричать бесполезно. Он только зажмуривается и ждёт. Матрос оглядывается в поисках чего-нибудь тяжёлого. Его взгляд падает на темный камень, с какими-то царапинами. Он поднимает его. — Будешь знать, как воровать, сученыш... Один мощный удар и мальчик падает. Он ещё дышит, но дыхание это рваное, влажное, неправильное. Кровь растекается по грязи, смешиваясь с водой из канавы. И капля за каплей впитывается в камень. Трещина расширяется. Из неё сочится что-то похожее на туман. Матрос откидывает камень и делает шаг назад. Потом ещё один. А потом вообще срывается на бег. Камень раскалывается с тихим, сухим треском, как старая кость. И из него выходит она. Сначала только туман. Густой, белёсый, он выползает из трещины как змея, стелется по земле, поднимается вверх. Он обретает форму медленно, нехотя, как будто ещё не решил, хочет ли снова становиться телом. Высокая, неестественно вытянутая фигура. Руки, слишком длинные, с узловатыми пальцами и тёмными когтями. Ноги, босые, по щиколотку в грязи. Платье, больше похожее на саван, белое, истлевшее по краям, испещрённое выцветшими символами. Волосы платиновые, длинные, спутанные, падают на лицо. А над ними рога. Ветвистые, оленьи. Древние. Шота поднимает голову. Лунный свет падает на её лицо, бледное до серости, с впалыми щеками и неестественно широкими глазами. Чёрные зрачки заполняют почти всю радужку, оставляя лишь тонкий золотистый ободок. Она делает первый вдох за две тысячи лет. Пахнет сырой землёй, туманом и кровью. Мальчик ещё жив. Она чувствует это. Чувствует его слабый, угасающий, но ещё тёплый страх. И её губы растягиваются в улыбку. Слишком широкую. Слишком зубастую. Шота опускается на колени рядом с мальчиком. Её движения дёрганые, неестественные, как у марионетки, которую кто-то ведёт за невидимые нити. Она склоняет голову. Смотрит на него. Мальчик, уже на грани, смотрит в ответ, и в его угасающем сознании мелькает последняя мысль: «Это смерть». И он не ошибается. Шота наклоняется, и впивается зубами в тело мальчишки. Через некоторое время она поднимается. Мальчика больше нет. Вернее, есть, но то, что лежит на земле, уже не назовёшь человеком. Шота стоит и смотрит в сторону города. Её голод не утолён. Эта крошечная душа, этот угасающий страх, лишь капля. Ей нужно больше. Гораздо больше. Она делает шаг вперёд. Потом ещё один. Её босые ноги ступают по грязи, но следов не оставляют, только трава там, где она прошла, чернеет и увядает. Туман сгущается вокруг неё, как плащ. Где-то вдалеке, в порту, кричат чайки. Город спит, не зная, что древнее зло только что проснулось на его окраине. Шота улыбается и исчезает в тумане.

***

В Англию Элис вернулась спустя годы после того, как покинула её. Италия наскучила. Скитания утомили. Захотелось чего-то знакомого, пусть даже это знакомое пахло гарью и старыми воспоминаниями. Ливерпуль встретил её туманом. Густым, влажным, солёным, как будто море выдохнуло его на город и забыло забрать обратно. Элис шла по набережной и думала о том, где бы раздобыть ужин. Никаких конкретных планов. Просто прогулка. И тут она почувствовала знакомый запах. Он ударил в неё, как воспоминание. Такой знакомый, что она остановилась. Где-то совсем рядом. Она повернула голову, и увидела его. Мальчик. Лет двенадцати-тринадцати. В чёрном плаще, с тростью в руке. Он стоял у края набережной и брезгливо отмахивался от бродяги, который прицепился к нему с просьбой о монетке. Бродяга не отставал. Мальчик раздражённо бросил что-то резкое и пошёл прочь, но оборванец двинулся следом. Элис смотрела. Она узнала его. Не сразу, прошло столько лет, он был совсем крохой, когда она видела его в последний раз. «Да быть того не может», — подумала она. Фантомхайв. Последний из рода. Или, по крайней мере, так теперь выходит. Она прислонилась плечом к фонарному столбу и просто наблюдала. Не вмешивалась. Контракт с Клодией истёк. Смерть хозяйки разорвала все обязательства. Этот мальчик не её забота. Она больше не тень семьи. Она просто прохожая. Просто ведьма, которая ищет ужин. Мальчик тем временем попятился от бродяги и вдруг оступился. Взмахнул руками и рухнул в воду. Элис выпрямилась. Где-то в груди, там, где, по идее, должно было быть сердце, что-то сжалось. Она смотрела, как мальчик уходит под воду, как его плащ намокает и тянет вниз, как он пытается всплыть, но одежда не даёт. «Это не твоё дело», — напомнила она себе. Контракта нет. Обязательств нет. Она может просто развернуться и уйти. Элис развернулась... И прыгнула в воду. Ледяная, тёмная. Ряска сомкнулась над головой, но она даже не заметила. Пара гребков и она уже тащила мальчика на берег, чувствуя, как быстро бьётся его сердце, как у загнанного зверька. Живой. Она выволокла его на камни. Он закашлялся, открыл глаза. Она склонилась над ним, приложила руку к груди, чтобы проверить пульс. Всё в порядке. Вода в лёгких, но жить будет. — Живой? — спросила она. Он кивнул. Элис смотрела на него и чувствовала, как прошлое смотрит в ответ. Те же глаза, что у Клодии. Та же гордая посадка головы, даже сейчас, когда он дрожал от холода и едва не захлебнулся. — Фантомхайв, верно? — сказала она. — Ты вырос. И в этот момент появился он. Демон.