Касание яда

Дом, который Элис видела в видении, встретил их запахом — сладковатым, приторным, как гниющие цветы. Он пробирался в горло, оседал на языке, заставляя дышать через раз. Сиэль поморщился, прижимая платок к лицу. Себастьян шёл первым. Его шаги были бесшумны, но половицы всё равно стонали под ним — старые, трухлявые, готовые провалиться в любой момент. Элис двигалась следом, чуть в стороне, держась ближе к стенам. Она не моргала. Внутри было темно. Свет из заколоченных окон пробивался рваными полосами, выхватывая из мрака очертания мебели — перевёрнутые стулья, разбитые лампы, груды тряпья в углах. И тишина. Густая, вязкая, неестественная. А потом они увидели их. Дети сидели вдоль стены, выстроенные в ряд, как куклы на полке. Семеро. Может, больше — в темноте было не разобрать. Бледные, с серой кожей, обострившейся на скулах и ключицах. Одежда висела мешками. Волосы — спутанные, грязные, у некоторых с запёкшейся кровью у висков. И глаза. Открытые. Смотрящие в никуда. Сиэль остановился. Его рука, державшая платок, замерла на полпути к лицу. — Они… живы? — спросил он, хотя ответ был очевиден. Себастьян подошёл к ближайшему ребёнку — мальчику лет девяти, с рыжими волосами и веснушками, почти невидимыми на бледной коже. Демон наклонился, провёл ладонью перед его лицом. Никакой реакции. Зрачки не дрогнули. — Технически — да, — произнёс он, выпрямляясь. Голос его звучал ровно, почти скучающе. — Сердце бьётся. Лёгкие работают. Но сознание… — он сделал паузу, подбирая слово, — отсутствует. Полностью. Он обвёл взглядом остальных детей. Они не шевелились. Не моргали. Казалось, даже не дышали — хотя грудь едва заметно вздымалась и опускалась. — Интересный метод, — протянул Себастьян, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на профессиональное любопытство. — Высосать всё. Страх, волю, саму способность чувствовать. Оставить только оболочку. Эффективно. И… очень чисто. Почти как у демона, питающегося душами. Только грубее. Элис молчала. Она стояла чуть поодаль, глядя на детей. Её лицо ничего не выражало — обычная маска, спокойная и отстранённая. Но что-то в ней изменилось. Едва уловимо. Может, дыхание стало чуть тише. Может, пальцы, сжимавшие край платья, побелели. Она узнавала это. Не саму Шоту. Не её магию. А почерк. То, как жертва превращается в пустой сосуд. Как из неё вынимают всё — слой за слоем, эмоцию за эмоцией, пока не останется только мясо, которое ещё дышит, но уже не живёт. Она видела такое раньше. Она делала такое раньше. Не с детьми — с детьми она почти не возилась, слишком много возни, слишком мало мяса. Но метод был тот же. Страх — как маринад. Ужас — как приправа. А потом — пустота. Когда жертва уже не кричит, не молит, не плачет. Просто смотрит в никуда. И ждёт, когда её съедят. Элис моргнула. Медленно. Один раз. — Их не вернуть, — сказала она. Голос прозвучал глухо, без интонации. Просто констатация факта. Сиэль повернулся к ней. Себастьян чуть приподнял бровь — едва заметно, но она почувствовала. — Даже если отнести их в больницу, — продолжила Элис, не глядя ни на кого, — они не очнутся. Не заговорят. Не вспомнят, кем были. Всю оставшуюся жизнь будут сидеть в палате с белыми стенами и пускать слюни на подушку. Это не жизнь. Это… — она запнулась, подбирая слово. — Отходы. Тишина. Себастьян позволил себе тонкую улыбку — ту самую, от которой у обычных людей бежали мурашки. — Какая точная формулировка, — произнёс он, и в его голосе явственно слышалась издёвка. — Прямо как из личного опыта, не так ли, госпожа Падальщица? Элис даже не повернулась к нему. — Заткнись, — бросила она без злобы. Устало. Как будто он сказал что-то настолько очевидное, что даже не стоило усилий злиться. Сиэль переводил взгляд с одного на другого. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то — не страх, но тревога. Он снова посмотрел на детей. На их пустые лица, на безжизненные глаза, на тонкие руки, безвольно лежащие на коленях. — Себастьян, — произнёс он наконец. Голос звучал твёрдо. — Мы вынесем их отсюда. Полиция или врачи разберутся, что с ними делать. Это приказ. Демон склонил голову — идеально выверенный поклон, в котором смешались послушание и тень иронии. — Слушаюсь, мой лорд. Элис ничего не сказала. Только проводила взглядом Себастьяна, который двинулся к ближайшему ребёнку, легко подхватил его на руки и направился к выходу. Потом перевела глаза на Сиэля. Он стоял, сжимая трость, и смотрел на оставшихся детей. На его лице не было жалости. Только холодная, сосредоточенная решимость. И на мгновение — всего на один удар сердца — Элис увидела в нём Клаудию. Тот же упрямый подбородок. Та же манера держать спину прямо, даже когда мир вокруг рушится. Она отвернулась. — Ты ничего им не изменишь, — сказала она тихо, не глядя на Сиэля. — Но… дело твоё. И отошла к стене, растворяясь в тенях, пока Себастьян сделал шаг к выходу. Ребёнок на его руках весил не больше мешка с перьями. Кожа да кости. Голова безвольно откинулась назад, светлые пряди свисали вниз, почти касаясь пола. Демон нёс её с той же отстранённой аккуратностью, с какой сервировал чайный стол. Он уже взялся за дверную ручку. И тогда дверь захлопнулась сама. Звук был глухой, тяжёлый, как будто что-то огромное привалилось с той стороны всем весом. Дерево дрогнуло. Пыль с потолка посыпалась серой крупой. Себастьян замер. А потом — тишина. Не просто отсутствие звуков. Пустота. Такая глубокая, что собственное дыхание казалось в ней кощунством. Пропал даже шорох ветра снаружи, даже скрип половиц под ногами. Всё исчезло. И в этой тишине — щёлкнуло. Словно кто-то невидимый, стоящий в самом центре комнаты, медленно сжал невидимый кулак. Или сломал невидимую кость. Или просто дал сигнал. Дети моргнули. Все разом. Их глаза, до этого пустые и безжизненные, двинулись. Медленно, с влажным, почти скрипящим звуком, как у старых кукол, которых слишком долго не трогали. Зрачки — расширенные, чёрные, заполняющие почти всю радужку — уставились в одну точку. На Сиэля. Семь пар глаз, он чувствовал их кожей. Затылком. Где-то глубоко в груди, где у обычных людей селится страх. Сиэль не пошевелился. Его лицо осталось бесстрастным — маска, отточенная годами. Но пальцы, сжимавшие трость, побелели. Чуть-чуть. Самую малость. Элис почувствовала это раньше, чем поняла. Не запах. Не звук. Не движение воздуха. Что-то другое — древнее, голодное, скользкое. Оно вползло в комнату, как холодный туман, как гнилая вода, просачивающаяся сквозь половицы. Оно не было живым в привычном смысле. Оно было… присутствием. Чем-то, что заполнило собой всё пространство, выдавило из него воздух, свет, тепло. Рядом с ней Себастьян медленно опустил ребёнка на пол. Он остался сидеть там, где его поставили — неестественно прямой, с безвольно повисшими руками. Его глаза тоже смотрели на Сиэля. Не мигая. Демон выпрямился. Его лицо не изменилось — та же ленивая полуулыбка, тот же скучающий взгляд. Но Элис заметила, как дрогнули его ноздри. Он тоже почувствовал. — Какая… навязчивая гостья, — произнёс он негромко, и его голос в мёртвой тишине прозвучал как удар колокола. — Я предпочитаю, когда о визите предупреждают заранее. Элис не ответила. Она смотрела на детей. На их лица — пустые, но направленные. Они не видели. Они чувствовали. Как акулы чувствуют кровь в воде. Как падальщики чуют смерть за много миль. Живая душа. Тёплая. Бьющаяся. Испуганная. Сиэль. — Они реагируют не на свет, — тихо произнесла Элис. Её голос был сухим, как шелест песка. — И не на движение. Они чуют страх. Она перевела взгляд на Сиэля. Он стоял всё так же прямо, подбородок вздёрнут, глаза холодны. Но что-то в нём изменилось. Что-то неуловимое — может, дыхание стало чаще. Может, зрачки расширились на долю миллиметра. Может, просто воздух вокруг него стал чуть более… вкусным. Элис знала этот запах. Она охотилась на него столетиями. — Она здесь, — сказала она. И в тот же миг из глубины дома донёсся крик. Детский. Высокий. Пронзительный. Полный такого чистого, незамутнённого ужаса, что даже Элис на мгновение застыла. Это был не тот страх, которым кормятся демоны — приправленный отчаянием, сдобренный безнадёжностью. Это был свежий страх. Такой, какой бывает только у тех, кто ещё не понял, что спасения нет. Крик оборвался так же резко, как начался. И в наступившей тишине что-то засмеялось. Не вслух. Внутри. У них в головах. Смех был женский — высокий, рассыпчатый, почти ласковый. Так смеются матери, щекоча младенцев. Так смеются любовницы, касаясь губами уха. Так смеются сумасшедшие перед тем, как вонзить нож. «Вы пришли…» Голос Шоты. Он не звучал извне. Он рождался прямо в сознании — мягкий, обволакивающий, липкий, как паутина. «Вы пришли в мой дом. Вы трогали моих кукол...» Элис сжала челюсти. Рядом с ней Себастьян едва заметно повёл плечами — как будто стряхивал с себя что-то невидимое и неприятное. «Особенно ты…» Сиэль вздрогнул. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Элис увидела, Себастьян увидел. И дети — они все увидели. Их головы качнулись синхронно, как у хищных птиц, следящих за добычей. «Маленький лорд… с таким большим страхом внутри… таким старым… таким спрятанным… Я достану его. По капле. По крошке. А потом…» Смех. Снова этот смех. «А потом сожру ...». Элис переглянулась с Себастьяном. Одно мгновение. Один взгляд. Без слов. Она рванула вглубь дома — туда, откуда донёсся крик. Он двинулся к Сиэлю, заслоняя его собой. Коридор встретил её темнотой — густой, почти осязаемой, пахнущей сырой землёй и сладким разложением. Где-то впереди хлопнула дверь. Или не дверь. Или ей показалось. Элис бежала, не зажигая света. Он был ей не нужен. Потому что она чуяла страх. Свежи, детский. Уже почти угасший. Она ворвалась в комнату и застыла на пороге. Комната была маленькой — скорее всего кладовка, теперь уже не разобрать. Стены, когда-то оклеенные выцветшими обоями в цветочек, теперь были покрыты чем-то другим. Чем-то, что блестело в слабом свете, сочащемся из единственного заколоченного окна. Кровь. Она была везде. На стенах — длинными, рваными мазками, словно кто-то рисовал ладонями. На полу — тёмной, уже начавшей сворачиваться лужей, в которой плавали светлые волосы. На потолке — мелкими брызгами, как будто что-то взорвалось изнутри. А в центре всего этого лежала она. Кэтрин. Элис поняла это сразу — не по лицу, не по одежде, а по запаху. Тот же запах, что и у рыбака со шрамом. Кровь, страх, дешёвое мыло, рыба. Семейное сходство. Девочке было лет восемь. Может, девять. Маленькое тельце, изодранное так, будто его пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно — небрежно, кое-как, перепутав части. Одна рука вывернута под неестественным углом. Ноги босые, ступни в грязи и крови. Живот вспорот, и то, что должно было быть внутри, частично оказалось снаружи. Но хуже всего были глаза. Открытые. Выпученные. Смотрящие прямо в потолок с выражением такого чистого, незамутнённого ужаса, что даже Элис — прожившая девятьсот лет, видевшая пытки, казни, войны и то, что люди делают друг с другом в подвалах без свидетелей, — даже она на мгновение задержала на них взгляд. Не от страха. От узнавания. Вот так выглядит жертва, которую не просто убили. Которой питались. Из которой выпили страх до последней капли, смакуя каждый вскрик, каждую слезу, каждую судорогу. А потом, когда сосуд опустел, просто разорвали за ненадобностью. Как выбрасывают пустую бутылку после хорошего вина. Элис моргнула. — Быстро работала, — произнесла она вслух, и её голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Девочка ещё тёплая. Кричала минуту назад. За спиной послышались шаги. Себастьян вошёл первым, заслоняя собой Сиэля — то ли из инстинктивной заботы о господине, то ли просто по привычке. Его взгляд скользнул по комнате, по крови на стенах, по изуродованному тельцу, и задержался ровно настолько, чтобы оценить картину. — О, — произнёс он. — Какая… экспрессия. Сиэль шагнул в сторону, обходя демона, и замер.Элис наблюдала за ним краем глаза. Он не побледнел. Не отшатнулся. Не прикрыл рот рукой. Его лицо осталось той же безупречной маской, что и всегда — холодной, отстранённой, почти скучающей. Но что-то в нём изменилось. Что-то в том, как он смотрел на мёртвую девочку. Не страх. Не ужас. Скорее… брезгливость. Глубокое, почти физическое отвращение, смешанное с усталостью. Как будто он видел это уже сотни раз и каждый раз задавался вопросом: почему мир устроен именно так. — Кэтрин, — произнёс он негромко. Не спросил — констатировал. — Скорее всего, — подтвердила Элис. — Запах тот же, что у рыбака. Дочь. Сиэль кивнул. Коротко, сухо. Потом перевёл взгляд на стену над телом — туда, где кровью был выведен уже знакомый символ. Тот самый, что они видели на складе. Тот самый, что проступил на шее рыбака перед смертью. Только здесь он был больше. И нарисован небрежнее. Как будто тот, кто его выводил, торопился. Или был слишком возбуждён, что скорее всего. Себастьян, тем временем, обошёл комнату по периметру, брезгливо приподнимая носком ботинка окровавленные тряпки и заглядывая в тёмные углы. Его лицо выражало лёгкую скуку, приправленную профессиональным интересом. — Знаете, — произнёс он, останавливаясь, — должен заметить, что у нашей ведьмы есть… стиль. Грубый, конечно. Провинциальный. Но чувствуется определённая страсть к своему делу. Он повернулся к Элис, и его губы тронула та самая улыбка — тонкая, как лезвие. — Вам, должно быть, знаком этот почерк, госпожа Падальщица. Почти родной, не правда ли? Возможно, вы даже захотите… доесть? Пока ещё тёплое. Тишина. Сиэль медленно повернул голову к своему дворецкому. Его глаз дёрнулся — почти незаметно, но достаточно, чтобы Элис поняла: он не оценил шутку. Элис же смотрела на Себастьяна долгим, ничего не выражающим взглядом. Потом моргнула. Медленно. Как кошка, решающая, стоит ли тратить силы на то, чтобы ударить лапой по наглой мыши. — Себастьян, — произнесла она ровным, почти ласковым голосом. — Иди к черту. Демон улыбнулся шире. — Какая экспрессивная лексика. Мне почти лестно. — Я не шучу, — отрезала Элис, отворачиваясь. — Захлопнись и делай свою работу. А если бы на месте девочки был твой господин? — Он не будет на ее месте. Я слишком хорошо выполняю свою работу. — Сильные слова. — Я вообще-то здесь, все слышу.— Сиэль устало вздохнул. — Себастьян, ты чувствуешь ее? Себастьян на мгновение прикрыл глаза — жест, который мог показаться театральным, но Элис знала: он слушает. Не ушами. Чем-то другим. Тем, что было у них обоих — древним, хищным, настроенным на волну чужого голода. — Да, — ответил он, открывая глаза. — Она здесь. Близко. Но не в этой комнате. — Она играет, — сказала Элис. — Прячется. Пугает. Ждёт, когда мы… Она не договорила. Потому что в этот момент Сиэль, стоявший ближе всех к телу Кэтрин, сделал шаг назад. Всего один. Но его лицо — всего на секунду — потеряло свою безупречность. Глаза расширились. Дыхание сбилось. Он смотрел на мёртвую девочку. А мёртвая девочка смотрела на него. Её выпученные, остекленевшие глаза, до этого устремлённые в потолок, двинулись. Медленно, с влажным скрипом, они повернулись в глазницах и уставились прямо на Сиэля. Зрачки были чёрными, расширенными, и в них — в самой их глубине — что-то шевелилось. Губы Кэтрин, разорванные, окровавленные, дрогнули. И она улыбнулась. — Милорд, — произнёс Себастьян, и в его голосе впервые за вечер промелькнуло что-то похожее на настоящую тревогу. — Отойдите от тела. Но Сиэль не двигался. Он смотрел в мёртвые глаза, которые смотрели в ответ, и где-то глубоко внутри него — там, где он прятал то, что осталось от испуганного мальчика из клетки, — что-то задрожало. Элис видела это. Чувствовала. Почти пробовала на вкус. Страх. Настоящий. Глубинный. Тот самый, которым кормилась Шота. И она поняла: ведьма не просто играет. Она охотится. И добыча — не они с Себастьяном. Добыча — Сиэль. Элис поняла это на долю секунды раньше, чем что-то произошло. Воздух в комнате изменился. Стал гуще, тяжелее, словно в него влили что-то невидимое и вязкое. Запах крови и разложения никуда не делся, но к нему добавилось что-то ещё — сладковатое, приторное, как гниющие цветы на могиле. И холод. Не физический — тот, что пробирается под кожу и селится где-то глубоко в костях. Сиэль всё ещё смотрел на мёртвую девочку. А мёртвая девочка смотрела на него. И улыбалась. — Себастьян, — произнесла Элис. Её голос был тихим, но резанул тишину как нож. — Уводи его. Демон уже двигался. Без лишних слов, без обычных колкостей — просто шагнул к своему господину, протягивая руку к его плечу. Но не успел коснуться. Сиэль дёрнулся. Резко, всем телом, как от удара током. Его глаза — только что холодные и собранные — расширились. Зрачки заполнили почти всю радужку, превратив их в два чёрных провала. Он смотрел на Себастьяна, но видел не его. — Милорд? — голос демона прозвучал ровно, но в нём промелькнула та особая, редкая нота, которую Элис ещё не слышала. Не тревога — что-то более глубокое. Настороженность хищника, который вдруг понял, что его территория под угрозой. Сиэль отшатнулся. Его спина ударилась о стену с глухим стуком. Трость выпала из пальцев и покатилась по полу, звякнув набалдашником о доски. Он вжался в угол, в самый тёмный, самый дальний, и поднял руки перед собой — не для защиты, а словно отгораживаясь от чего-то невидимого. — Не подходи, — выдохнул он. Голос сорвался. Совсем по-детски. — Не подходи ко мне. Себастьян замер. Элис не стала ждать. Она опустилась на одно колено прямо там, где стояла — посреди окровавленного пола, в лужу, которая ещё не до конца впиталась в доски. Край платья намок, но она не обратила внимания. Из своего астрального хранилища, о котором не знал никто, она вытащила три предмета. Маленькую чёрную свечу, мешочек с серой солью и осколок обсидиана с острыми, как бритва, краями. Она расставила свечи треугольником вокруг себя — быстро, без колебаний, как делала сотни раз до этого. Чиркнула ногтём по фитилю, и тот вспыхнул неестественным, почти чёрным пламенем, отбрасывающим не свет, а тени. Соль посыпалась в огонь, зашипела, запахла горелым и чем-то древним. Элис закрыла глаза. И потянулась. Не к Сиэлю. Не к Себастьяну. К ней. К тому липкому, скользкому присутствию, которое облепило сознание мальчика как паутина. К тому, что смеялось в темноте и тянуло свои грязные пальцы к чужой добыче. Шота была близко. Очень близко. Не в комнате — нет. Она была везде. В стенах. В полу. В воздухе, который с каждым вдохом становился всё более спёртым. Она наблюдала. Ждала. Смаковала каждую секунду страха, исходящего от маленького лорда. Элис зашептала. Слова были старыми — такими старыми, что язык, на котором они звучали, умер задолго до того, как первый Фантомхайв появился на свет. Гортанные, рваные, они падали с губ как камни в стоячую воду. И вода эта начинала расходиться кругами. Пламя свечей вздрогнуло. Вытянулось вверх, становясь тоньше и выше, чем должно быть. Тени на стенах зашевелились, словно живые, и начали сползаться к центру комнаты, к треугольнику, внутри которого сидела Элис. Она чувствовала сопротивление. Шота не хотела уходить. Она вцепилась в сознание Сиэля, как клещ, как пиявка, и тянула из него страх — каплю за каплей, вздох за вздохом. Ей было вкусно. Ей было мало. Она хотела ещё. «Убирайся», — подумала Элис, и мысль эта была не просьбой. Приказом. Древним, как сама охота. «Это не твоя добыча. Не твоя территория. Не твой страх. Убирайся, или я найду способ сделать тебе больно». Смех. Где-то на грани слышимости — высокий, рассыпчатый, почти детский. «Ты? — прошелестел голос Шоты прямо в голове Элис. — Ты, которая жрёт остатки и называет это охотой? Ты, которая прячется за юбками смертных и играет в благородство? Что ты мне сделаешь, падальщица?» Элис не ответила. Вместо этого она сжала в кулаке обсидиановый осколок. Острый край впился в ладонь, и кровь — тёмная, почти чёрная в свете свечей — закапала на пол, смешиваясь с солью и пеплом. Пламя взревело. Не физически — на другом уровне, на том, где не было звуков, а были только вибрации силы. Оно ударило во все стороны разом, как взрывная волна, и Шота отшатнулась. Не от боли — от неожиданности. Она не думала, что эта полукровка, эта «падальщица», способна на что-то кроме грязных охот и мелких пакостей. «Ты сильнее, чем кажешься…» — прошелестел голос, и в нём впервые промелькнуло что-то кроме голода. Интерес. Настороженность. «Но этого мало. Ты не можешь быть здесь вечно. А я могу ждать. Я ждала столетиями. Я вернусь. И тогда…» Присутствие отступило. Не исчезло — просто отодвинулось, как отлив перед большой волной. Воздух в комнате стал чуть легче. Запах крови и гнили остался, но сладковатая приторность ушла. Свечи погасли сами собой, оставив после себя только тонкие струйки дыма и запах горелой соли. Элис разжала кулак. Обсидиан выпал, звякнув о пол. Ладонь саднило, но она не смотрела на рану. Она смотрела на Сиэля. Он всё ещё сидел в углу, но его взгляд изменился. Расфокусированный, плывущий, он медленно возвращался в реальность. Грудь вздымалась часто-часто, как у загнанного зверька. На лбу блестела испарина. Он смотрел на Себастьяна — и теперь, кажется, видел его. — Себастьян? — голос прозвучал хрипло, неуверенно. Словно он не до конца верил, что перед ним действительно его дворецкий, а не очередная иллюзия. — Да, мой лорд, — ответил демон. В его голосе не было ни насмешки, ни привычной иронии. Только ровная, почти успокаивающая констатация факта. — Это я. Вы в безопасности. Угроза временно отступила. Элис поднялась с колен. Отряхнула платье от соли и пепла — машинально, не глядя. Сунула осколок обратно в карман. Свечи подобрала и тоже убрала. — Она ушла, — произнесла она ровно. — Недалеко. Ей нужно восстановиться. Но она вернётся. Эта тварь упрямая. Себастьян медленно выпрямился, помогая Сиэлю подняться. Тот всё ещё был бледен, но взгляд стал твёрже. Он не смотрел на Элис — смотрел в пол, в стену, куда угодно, только не на неё. Стыд? Или просто не хотел показывать, насколько глубоко его задела эта атака. Элис это устраивало. — Зачем? — спросил вдруг Себастьян. Она повернулась к нему. Его лицо было, как всегда, безупречным, но в глазах — что-то. Не благодарность, нет. Скорее… вопрос. Настоящий. Без издёвки. — Зачем ты её отогнала? — уточнил он. — Ты не обязана. Контракта у тебя нет. Сделки нет. Ты могла просто уйти. Она бы не тронула тебя — ты не её добыча. Элис посмотрела на него долгим, ничего не выражающим взглядом. — Потому что это моё, — сказала она наконец. — Не её. Моё. Я не позволю какой-то болотной твари жрать то, что принадлежит мне. Из принципа. Понял? Себастьян моргнул. Медленно. Как кошка, увидевшая что-то интересное. — О, — произнёс он, и в его голосе промелькнула тень прежней улыбки. — Собственничество. Это я могу понять. — Вот и молодец, — отрезала Элис. — А теперь давай убираться отсюда. Пока она не решила, что восстановилась достаточно для второго раунда. Она развернулась и пошла к выходу, не дожидаясь ответа. За спиной слышались шаги — Себастьян вёл Сиэля, поддерживая под локоть, хотя тот уже не нуждался в поддержке. Элис не оборачивалась. Но краем сознания — тем самым, древним, хищным, — она чувствовала, как где-то в темноте Шота наблюдает. Ждёт. Облизывается. «Я вернусь», — шелестел её голос, уже почти неразличимый. «Я знаю», — подумала Элис. — «И я буду ждать. А теперь пошла вон из моей головы».

***

Карета тряслась на ухабах старой дороги, увозя их прочь от леса, от дома с красным сараем, от мёртвой девочки с выпученными глазами. За окнами сгущались сумерки — хотя, казалось, прошло всего ничего с тех пор, как они вошли внутрь. Время в логове Шоты текло иначе. Или это просто чудилось от усталости. Сиэль сидел напротив Элис, глядя в окно. Его лицо было безупречным — маска, отточенная годами, не дала ни единой трещины. Но что-то в нём изменилось. Что-то в том, как он держал плечи — чуть более напряжённо, чем обычно. Как сжимал пальцы на набалдашнике трости — слишком крепко, до побелевших костяшек. Как дышал — размеренно, но слишком глубоко, словно каждый вдох требовал усилия. Он не сказал ни слова с тех пор, как они сели в карету. Элис не лезла. Она смотрела в противоположное окно, на проплывающие мимо деревья — чёрные силуэты на фоне серого неба, — и думала. Не о Сиэле. О Шоте. О том, что она увидела в ней. О том, что Шота увидела в ней. «Ты такая же, как я». Элис сжала челюсти. Нет. Не такая. Она не прячется в болотах, не жрёт детей, не играет в дешёвые спектакли с куклами-марионетками. У неё есть стиль. У неё есть правила. Пусть извращённые, пусть понятные только ей одной, но они есть. А Шота — просто голодная тварь, дорвавшаяся до еды. Разница была. Должна была быть. Себастьян сидел рядом с господином — прямой, безупречный, как всегда. Его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой, почти незаметной скуки. Но Элис чувствовала: он наблюдает. За ней. За Сиэлем. За пространством между ними. Он что-то считал в своей демонической голове, что-то складывал и вычитал, и результат ему, кажется, не совсем нравился. — Милорд, — произнёс он, когда карета въехала на окраину Ливерпуля, — вы желаете чай сразу по прибытии или предпочтёте сначала отдохнуть? Сиэль моргнул. Словно возвращаясь откуда-то издалека. — Чай, — ответил он коротко. Голос звучал ровно. Почти нормально. — И что-нибудь сладкое. Мне нужна глюкоза. — Разумеется, мой лорд. Элис фыркнула. Тихо, почти беззвучно, но Себастьян услышал. Его взгляд скользнул к ней — острый, как лезвие. — Вас что-то рассмешило, госпожа Падальщица? — Ничего, — ответила она, не поворачивая головы. — Просто забавно наблюдать, как ты из шкуры вон лезешь, изображая идеального слугу. Особенно после того, что мы там видели. — А что мы там видели? — его голос был невинным, почти детским. — Грязный дом, несколько несвежих детей и одну очень невежливую ведьму, которая не умеет вовремя уходить. Ничего, с чем я не сталкивался раньше. — Ты забыл мёртвую девочку с выпученными глазами, — напомнила Элис. — Ах, это. — Себастьян позволил себе тонкую улыбку. — Признаться, я счёл её декор несколько… перегруженным. Слишком много крови, слишком мало композиции. Вам, как ценителю, должно быть виднее, но я бы поставил не выше шести из десяти. Сиэль поперхнулся воздухом. Элис медленно повернула голову и посмотрела на демона. Долгим, ничего не выражающим взглядом. Потом моргнула. Один раз. — Ты сейчас серьёзно оцениваешь убитую девочку по десятибалльной шкале? — А разве у нас есть другие развлечения в этой поездке? — он развёл руками, и жест этот был почти искренним. — Милорд молчит, вы смотрите в окно с видом трагической героини, пейзаж за стеклом удручающе однообразен. Я всего лишь пытаюсь поддержать беседу. — Поддержи её молча, — отрезала Элис. — Боюсь, это противоречит моей природе. Я создан, чтобы служить и… развлекать. — Тогда развлекай кого-нибудь другого. — Других здесь нет. Только вы, милорд и я. И, полагаю, милорд сейчас не в том настроении, чтобы оценить мои скромные таланты. Сиэль, не поворачивая головы от окна, произнёс ледяным тоном: — Себастьян. Заткнись. — Слушаюсь, мой лорд. И заткнулся. Ровно на три секунды. — Однако, — добавил он, и в его голосе промелькнуло что-то почти человеческое, — должен заметить, что вы, госпожа Элис, сегодня действовали… эффективно. Ваш маленький ритуал с солью и обсидианом. Грубовато, но результат есть. Шота отступила. Элис не ответила. Смотрела в окно. — Я не благодарю, — продолжил Себастьян. — Но я отмечаю. Вы защитили моего господина. Это… не останется незамеченным. — Мне плевать, что ты там заметил, — бросила Элис, не оборачиваясь. — Я сделала это не ради тебя и не ради твоей благодарности. Просто эта болотная тварь полезла не в своё дело. Я не люблю, когда лезут в моё. — Собственничество, — повторил Себастьян с лёгкой улыбкой. — Поистине, чувство, объединяющее миры. Она не ответила. Карета катилась дальше, и в наступившей тишине было что-то почти мирное. Почти.

***

Гостевой домик встретил их тишиной и запахом пыли. Слуг здесь не было — только они трое. Себастьян, не теряя ни секунды, отправился на кухню готовить чай и «что-нибудь сладкое», оставив Элис и Сиэля в маленькой гостиной. Сиэль сел в кресло у камина — пустого, холодного, но ему, кажется, было всё равно. Он смотрел на незажжённые угли так, словно видел там что-то, недоступное другим. Элис не стала его трогать. Она прошла к столу в углу, вытащила из своего астрального хранилища несколько книг — старых, в потрёпанных кожаных переплётах, пахнущих пылью и временем, — и принялась листать. Где-то в этих страницах должно было быть что-то о болотных ведьмах. О духах, которые не умирают до конца. О том, как запечатать тварь, которая питается страхом и не имеет физического тела. Проблема была в том, что Шота — не просто дух. Она была старой. Очень старой. И голодной. И теперь, когда она попробовала страх Сиэля — чистый, глубокий, выдержанный годами, как дорогое вино, — она не отступится. Будет возвращаться снова и снова, пока не получит всё. Элис знала это, потому что сама была такой. Если бы она нашла такую добычу — она бы не отпустила. Себастьян вернулся через пятнадцать минут с подносом. Чай — чёрный, крепкий, с бергамотом. Маленькие сэндвичи с огурцом и сливочным сыром. И пирожное — бисквит с кремом, украшенный ягодой. — Ваша глюкоза, милорд, — произнёс он, ставя поднос на столик перед Сиэлем. Тот кивнул, взял чашку, сделал глоток. Механически. Без вкуса. Себастьян выпрямился, поправил перчатки и бросил взгляд на Элис, зарывшуюся в книги. — Ищете способ уничтожить нашу новую знакомую? — Запечатать, — поправила Элис, не поднимая головы. — Уничтожить, скорее всего, не получится. Она не совсем живая. Нужно запереть её где-то, откуда она не выберется. — И как продвигается? — Никак. — Она захлопнула очередную книгу и взялась за следующую. — Всё, что у меня есть по болотным ведьмам, это либо детские сказки, либо ритуалы, для которых нужна девственная кровь, лунный камень размером с кулак и желательно благословение местного епископа. Ничего полезного. — Девственную кровь мы, при необходимости, могли бы найти, — задумчиво произнёс Себастьян. — Лунный камень — сложнее, но возможно. А вот с епископом… Боюсь, я не в лучших отношениях с церковью. — Ты вообще не в отношениях с церковью, — буркнула Элис. — Именно. Поэтому я и говорю — сложности. Она подняла голову и посмотрела на него. Он стоял, опираясь на спинку кресла Сиэля, и выглядел до отвращения довольным собой. Как всегда. — Тебе вообще не кажется это странным? — спросила она. — Мы только что были в доме, где мёртвая девочка улыбалась, а болотная ведьма пыталась сожрать твоего господина изнутри. А ты стоишь и шутишь про епископа. — А что мне ещё делать? — он пожал плечами. — Рыдать? Биться в истерике? Устраивать драматические сцены? Я демон, госпожа Элис. Мы не склонны к рефлексии. Мы склонны к действию. И к чёрному чаю. Кстати, вам налить? Она смотрела на него ещё секунду. Потом вздохнула, потёрла переносицу и махнула рукой. — Наливай. Себастьян улыбнулся — на этот раз почти по-настоящему, — и взялся за чайник.

***

Сиэль так и сидел в кресле, глядя в пустой камин. Чай остывал нетронутым. Пирожное лежало на тарелке — идеальное, красивое, ненужное. Он не говорил. Не двигался. Просто был — маленькая фигура в слишком большом кресле, в слишком большом мире, который снова показал ему, что безопасность — это иллюзия. Что даже с демоном за спиной, даже с контрактом, даже с титулом и властью — он всё ещё уязвим. Всё ещё тот мальчик в клетке. Всё ещё боится. Элис пила чай, листала книги и старалась не смотреть в его сторону. Себастьян стоял у окна, глядя на сгущающуюся за стеклом ночь, и молчал. Без улыбки. Без колкостей. Просто стоял. И в этой тишине, нарушаемой только шелестом страниц и стуком дождя по крыше, было что-то почти правильное. Почти мирное. Почти.