***
Наполеон никогда не ошибается.
Это кто такое вообще выдумал? Бонапарт лишь самонадеян. Он взбегает самовольно на мост под пули, рассчитывая на то, что его дорогие подчиненные прикроют его своими телами. Этот жест самопожертвования через оптику человека, который давно уже выучил поведение корсиканца, теперь не так уж героичен. Бонапарт не герой, он лишь циник. Ему плевать, чья жизнь ляжет к его ногам, ему польстит эта любовь и верность. Он лишь отчаянно храбр в своих расчетах — этого у него не отнять. Он уверен, как никогда, когда бросается со знаменем вперед, когда отплывает в море, кишащее британцами, на жалкой паре кораблей. Он вечно норовит залезть в львиную пасть. Ему лишь везет, что его окружают обстоятельства и люди, которые прощают ему эти осечки и ошибки, и дают место для маневра.
Но все это… Эта политическая игра… Он как змееуст. Он же был совсем «свой». Он делил ночи у костров, как после Лоди, когда солдаты в шутку стали звать его «Le Petit Caporal». Зачем же ему надо было лезть на эти Альпы амбиций? Туда, где люди не настоящие, где цена измеряется не в силе твоего характера, а готовности сложить тысячи людей в жутких штурмах, дать приказ осаждать город, воевать против женщин и детей. Чего ради? Чтобы отдать кому-нибудь из близких родственничков корону? К чему этот культ личности? Он что, всерьез говорит тем ребятам, что на самом деле он — Бог? Может, ему лучше сказать, что его мама — Дева Мария?
Теперь Ланну приходится ютиться в этих золотых заледенелых дворцах, которые Наполеон наказывал ему посещать. Все-то здесь неживое. И вовсе нет никакой разницы, портреты Бонапарта здесь или Бурбонов. Закрасили геральдические лилии и нарисовали пчелы. Забросили Версаль. Подумаешь.
Маршал безучастно разглядывал в периферии уже знакомые образы окружения. Это банально: блеск металлов и драгоценностей, горящий от свеч, всякое барахло, ковры и красное дерево или орех, на ручках и наконечниках всякие узоры, привезенные из Египта. Золото-золото-золото… к черту! На языке уже мозоль от этого слова.
Ланн, не слишком церемонясь, что-то кивнул глупцам-лакеям и, небрежно стукнув по древесному массиву двери, зашел в кабинет Бонапарта, о да, этот кабинет… Все-то здесь вылизано до блеска, и даже зеркальце ему новое поставили. Хм.
«Ланн?» — спросил корсиканец, не отрывая взгляд от пергамента и своего изящного пера, когда услышал характерный нетерпеливый стук и шаг, но за ними не последовало слов. Присутствие этого маршала всегда каким-то странным образом меняло воздух — упорядоченная тихая атмосфера всегда накалялась гасконским нравом, но вот в последнее время. Бонапарту совсем не нравился настрой маршала. Они стоят на пороге войны в два фронта, тысячи солдат увязли в Пиренеях, Наполеону просто необходимо быстро расправиться с Австрией. И не задействовать маршала Ланна, способного дать императору тактическое преимущество на поле боя? Да бросьте. Он хорошо помнит и Монтебелло, и Маренго, и Фридланд, и Заальфельд. Как может гасконец бросить его в решающий момент? Как может он бросить своего друга, увязшего в политических войнах, когда ему нужен еще всего один трофей?
«Бонапарт, — начал бесцеремонно Ланн, сложив руки на груди. Он вечно фамильярничал, а теперь стоял перед господским столом словно обиженная любовница, а не военнослужащий. В общем-то, так Наполеон и относился к этим недовольствам — это лишь капризы в его глазах. — Все кругом изменилось, что было в Испании? С каких пор мы воюем так бесчестно? А теперь ты хочешь отправиться в Австрию? Наши люди…»
«Мои люди прекрасно справятся в Испании сами. Мы поступим умно, отправляя основные силы к Дунаю, пока более… взаимозаменяемые люди решат все оставшиеся неприятности второстепенной войны, — говорил Наполеон, отказываясь на мгновение от резких коротких фраз, в надежде умаслить солдатскую душу разумностью и строгой необходимостью своих решений. Он пока не вставал со своего места, выглядел подобно античной скульптуре: в свечах его правильные черты лица становились главным источником внимания в то время, как глаза его были притягательно холодны, а общее выражение беспристрастно.
«Второстепенно? Значит, это — то, о чем ты размышляешь в нежных письмах к лицемерному византийцу? В Испании нашим людям пришлось не просто осаждать город, каждый дом для нас был отдельной крепостью! Скольких… Скольких совершенно храбрых и мужественных людей нам пришлось убить! Это не война — называть врагом женщину или ребенка…» — сразу поднялся дух в Ланне, который счел совершенно оскорбительным и неприемлемым услышанное.
Наполеон молча поднялся, наблюдая за тем, как маршал закипает, начинает непроизвольно жестикулировать и повышает голос. Бонапарт чуть хмурит на мгновение брови, про себя покачав головой. Что за мысли? Он сложил руки за спиной, отчасти выпрямившись рядом с Ланном.
«Нежные письма? Брось, Ланн, ты вновь преувеличиваешь политическую переписку, где ты этого нахватался? Неужто Луиза может породить такие мысли в тебе о своем друге? — парировал корсиканец, чуть наклонив голову на бок, и продолжил. — «Это неважно. Для тебя Испания закончилась. Я велел отвести месяц до того, как мы должны отправиться, чтобы ты… побыл дома и мог набраться сил. Вспомнить, ради кого ты защищаешь Францию».
Он наблюдал за пламенем обиды друга, поджав губы и внимательно глядя в его темные глаза. Ланн должен понять его. Наполеон мог бы попросту приказать своему маршалу, но на войне ему нужен друг. Деморализованный Роланд французской армии это катастрофа. Он в хорошем-то расположении духа всех удивляет. Но солдат должен быть убежден в том, что ему нужна победа.
«Ты кровожаден. Наши победы не имеют вовсе никакой цены. Когда мы шли в Милан, нам рукоплескали! Мы освобождали их. А там, где был я, французский солдат — это смерть и мучения. Люди готовы умирать от тифа и быть погребенными в собственных домах… И я перестаю видеть того Бонапарта, которого всю жизнь называл другом,» — огрызнулся Ланн, не отпуская воспоминаний об осаде и не допуская до себя этих нарочито сговорчивых слов императора. Тот лишь хочет сгладить углы. И он никогда не поменяет своего мнения на самом деле.
«Ты снова философствуешь, мой друг», — возражал Наполеон и сделал тихий шаг. Гасокнец был его моральным компасом, но невозможно быть хорошим человеком и политиком. Наполеон положил спокойно руку в кожаной перчатке поверх руки маршала, который в сердцах хватался за свою саблю в ножнах, даже того не замечая. — И совершенно ничего не смыслишь в политике. Раньше у меня был только мундир и сабля. Разве ты можешь винить меня в том, что теперь мне есть, что терять?»
Ланн стоял неподвижно, он в самом своем естестве был прям по всем правилам воинской дисциплины, даже когда нетактильная рука Бонапарта его касалась. И
даже когда жест спокойствия перерос в нечто более привычное и свойское — император потрепал его за волосы и ласково за ухо.
«Я буду нужен в авангарде, — пробормотал Ланн, и это даже не было вопросом. Он всегда был преисполнен преданности армии и самому Бонапарту, но в последнее время чувствовал себя скорее использованным. Люди Наполеона нередко перехватывали письма. И, конечно, в письмах Луизе, пожалуй, единственных, которые можно здесь назвать нежными, Жан откровенно писал о своих чувствах и обидах на друга, даже если убирал всякие имена из предложений. — Мои люди первыми перейдут Дунай».
Император определенно знал содержание доподлинно каждого такого письма и находил шатким такое положение. Многое и впрямь изменилось, и горячее гасконское сердце слишком близко принимало такую потерю. Вся эта политика их отдаляла, но Наполеон не мог допустить одиночества в крепости своих чувств, когда его двор полон льстецов. И он шел на уступки.
«Теперь мы не можем позволить себе мир в любом случае, — продолжал Бонапарт, даже видя, что маршал уже тает и отпускает свою категоричность, и его рука легла на крепкое солдатское плечо, почти обжигаясь его теплом. А затем понизил голос, когда между ними сократилось расстояние. — И я взываю к своему Ахиллу».
Ланн, хотя и казалось, что стоял неподвижно, на деле поддавался всем этим движениям, которые обычно прилагались к изощренным словам, он не мог долго спорить, когда Наполеон давал понять, что это особое отношение не исчезло, и негласный статус любимчика вряд ли что-то способно затмить. Он только прикрыл глаза, ощутив очередное движение в воздухе и прикосновение теплых губ к тонкой коже за ушком.
Пока нет отзывов.