L'enfant des champs de coton

Тишину ночи нарушал только тихий топот копыт Горелого. Морро ехал на нем верхом, пока Лисья лапа вел коня под узцы. Они время от времени сменяли друг друга, несмотря на протест индейца. - Прости, что, возможно, лезу, но я все-таки хотел бы узнать, откуда ты знаешь язык московитов. - прервал затянувшееся молчание Морро. Лисья лапа поджал губы, не желая говорить или борясь с самим собой. Сторм не торопил, понимая, как это бывает тяжело. - Я родился в 1841 году, в третьей ветви семьи Долгоруковых, одной из самых влиятельных семей Российской Империи. При рождении мне дали имя Александр, в честь знаменитого князя Александра Невского. Но мне, кажется, и в честь одного из наших императоров, - наконец начал Рыжий. - В 1853 году наш император, батюшка Николай, начал войну с турками. Отец был одним из талантливых военных, поэтому его отправили в Крым. Матушка последовала за ним, взяв меня с собой. Тут Лисья лапа резко замолчал, сжимая запястье другой рукой. Морро слез с коня, показывая знаком, чтобы парень сел на Горелого, но тот лишь покачал головой. - Все было довольно хорошо, до того момента, пока в войну не вступили французы, англичане и сардины. После победы у Синопа мы раз за разом начали терпеть поражение. Наши союзники, обещавшие помочь, просто-напросто объявили нейтралитет, оставляя нас одних. В это время противники высадились и начали осаждать главный город Крыма - Севастополь. С 5 октября 1854 года город начал обороняться. Все местные жители не стали исключением. Я вместе с матерью участвовал во всем. Ходил на вылазки вместе с Петром Кошкой, не думаю, что ты знаешь его, но он был великим человеком. Помогал тяжело больным в госпиталях, копал траншеи. В общем, делал всё, чтобы помочь городу выстоять. И именно тогда я познакомился с самыми удивительными людьми во всем мире. С Павлом Степановичем Нахимовым, Владимиром Алексеевичем Корниловым, Николаем Ивановичем Пироговым и Дашей Севастопольской. Павел Степанович и Владимир Алексеевич были самыми выдающимися русскими флотоводцами. Но несмотря на свой статус, они всегда были рядом с народом. Они были добры ко всем и даже обратили свое внимание на меня, тогда еще тринадцатилетнего мальчишку. Каждый из этих двоих с удовольствием проводил со мной время. Во времена небольших перерывов Павел Степанович любил перебрасывать меня через плечо и ходить по комнате, напевая, что я мешок картошки, а он крестьянин, несущий оброк хозяину. А Владимир Алексеевич учил играть меня в шахматы. Я один раз у него выиграл фуражку. С Дашей и Николаем Ивановичем я познакомился не при самых лучших обстоятельствах. Рядом со мной взорвался заряд, и мне разрезало руку до кости. Товарищи меня дотащили до Николая Ивановича, лучшего на тот момент хирурга, и он спас меня. А Даша была самой знаменитой сестрой милосердия. Она выходила меня. Между нами троими зародилась крепкая дружба. Благодаря Дашке я умею делать многое. Она даже учила меня готовить, хотя человеку моего положения даже задумываться о таком нельзя. А ведь она тоже была богатой дворянкой. Но я потерял это всё. Владимир Алексеевич погиб первым, 5 октября 1854 во время первой бомбардировки, его ранило на Малаховом кургане. Его последними словами было «Отстаивайте же Севастополь!». Он был похоронен в соборе Святого Владимира. Иронично, не правда ли? И оба этих великих человека были там, - Морро поджал губы. Если быть честным, ему тяжело запоминались имена тех, о ком говорил Александр. Единственный, кого он узнал, это Владимир Святой. Он знал его из церкви и икон, которые почитали его - Павел Степанович умер позже, 28 июня 1855 года, на том же Малаховом кургане его ранили пулей в голову. Я видел, как он умирал и не мог ничего сделать. Я чувствовал себя таким бесполезным, хоть он и говорил, что я такой же герой Севастополя, как и другие. 30 июня он скончался, и его похоронили рядом с его товарищем по оружию, в соборе Святого Владимира. И в этот же момент мой отец сбежал на сторону врага. Он рассказал им все о позициях наших войск. Мать не выдержала этих новостей и повесилась. Я нашел ее и похоронил вместе с Дашей. Я остался с городом до самого конца. С 27 на 28 августа через Малахов Курган был взят французами, и стало понятно, что Севастополь уже не спасти. Наши взорвали все пороховые погреба и защищали жителей, пока все не ушли окончательно. И именно тогда я понял, что не смогу увидеть то, как все то, чем я гордился все это время, умрет. Ночью 28 августа я пробрался в собор и прорыдал до самого рассвета на могиле у Владимира Алексеевича и Павла Степановича. Я просил прощения у них за своего отца. Все украшения матери я закопал рядом с их могилой. Оставил только заграничный паспорт и деньги на дорогу в одну сторону. К счастью, Америка была в дружественном нейтралитете с Россией, поэтому я сбежал сюда. Случайно познакомился с Кевином, который сбежал из родительского дома и основал свой "клан" индейцев, где никто не спрашивал о твоем прошлом. Поэтому я присоединился к ним. Ну вот и всё. Морро приостановил Горелого и обошел его. Лисья лапа был поникшим и ушедшим в свои мысли. Сторм положил ему руку на плечо. Рыжий вздрогнул и посмотрел на него. - Павел Степанович был прав, когда называл тебя героем. Ты сделал всё, чтобы спасти этот город. И для меня ты герой. Спасибо тебе огромное. Пожалуйста, не вини себя за поступки своего отца. Ты ведь не он. Ты был с каждым из них до конца, и думаю, они были рады этому. Александр поджал губы, а потом рассмеялся во весь голос. Настолько сильно, что у него полились слезы. - Господи, Морро! Твой акцент — это что-то с чем-то! О, Святые Кирилл и Мефодий, как ты произнес Павел Степанович! Ты бы слышал! Сторм закатил глаза. Ну а что он мог сделать? Но в то же время он улыбнулся. В какой-то мере юноша был рад, что рассмешил Лисью лапу. - Так как тебя лучше называть? Александр или Лисья лапа? - Если зовешь старым именем, то лучше Сашей. Это сокращение от Александра. Так я себя ассоциирую с нашим великим поэтом. А лучше называй по-прежнему. - У вас все великие люди носят имя Александр? И можешь какие-нибудь строчки его прочитать? - Ха, возможно. А про строчки... Дашь мне время, чтобы я придумал слова для хорошего перевода? - Конечно. Они шли молча, пока Рыжий не начал говорить. - I remember a wondrous instant: Before me, you appeared so bright, A fleeting vision, pure and distant, A genius of beauty's light. In hopeless sorrow, deep and hollow, In life's commotion, wild and free, Your tender voice I heard, and followed, Your lovely features came to me. The years went by, a storm's commotion Dispersed my dreams, my hopes to flee, I lost your voice, your sweet emotion, Your heavenly features left me be. In gloom and dark of my seclusion, My days went by in silence, slow, Without a god, nor inspiration, No tears, no life, no love to show. My soul awakened from its dreaming: And there you stood before my sight, A fleeting vision pure and gleaming, A genius of beauty's light. My heart now beats in pure elation, For it, revived, does once more feel Both deity and inspiration, And life, and tears, and love so real. Морро замер. Он просто не знал, как описать то, что он испытал, услышав эти строчки. Ладно, Лисья лапа прав, что лучше ассоциировать себя с этим «Александром», чем с другими. Сторм поднял глаза на небо и начал смотреть на звезды. Эти красивые искры так далеко, но так прекрасны, прямо, как стихи или зеленые глаза одного блондинистого парня.

***

Мелоди писала письмо под светом свечи. Время для того, чтобы ответить Каге, появилось только сейчас. В госпитале прибавилось дел. Все новые и новые раненые прибывали в госпиталь. К тому же здешние дамы решили устроить благотворительный базар, чтобы собрать деньги для закупки одежды, медикаментов и оружия для солдат. Естественно, госпожу Сторм поставили за этим следить, ведь она мать солдата, попавшего в Рок-Айленд, и должна лучше всех понимать, как это все нужно остальным. Ее мыслям помешал тихий скрип двери. Она повернулась и увидела Скарлетт. В руке она держала письмо, а в другой свечу. - Не против, если я зайду? - Ты же знаешь, что мои двери всегда открыты для тебя, - Мелоди поднялась со своего места и открыла дверь шире, пропуская подругу внутрь. После этого она прикрыла ее и села рядом со Скарлетт, которая уже примостилась на полу возле кровати. - Что-то случилось? - Чен написал срочное письмо, - о'Харра начала разрывать упаковку. После этого она начала внимательно вчитываться в текст. - Как я и думала. Англия стала негласно поддерживать Север. Боже, как я ненавижу Великобританию! Так бы и повесила весь этот парламент. - Станет еще хуже? - Да, намного. Не удивлюсь, если янки продвинутся сюда. Только пусть зубы пообломают. Лично выйду с папиной саблей и буду рубить всех! - Мелоди мягко улыбнулась. Ее всегда поражало, насколько Скарлетт смелая. Что когда она отказалась брать фамилию Чена, оставаясь частью семьи о'Харра, что когда не побоялась нагрубить ее отцу на их с Каге свадьбе, что сейчас. - И ты не бойся. Я никому не позволю вас обидеть. И негров никому не отдам. Вот когда эта война закончится, я куплю себе корабль, и мы с тобой уплывем далеко-далеко. На какие-нибудь острова. И будем только и делать, что отдыхать. Мелоди засмеялась, потому что понимала, насколько это глупо. Они обе слишком любили свои семьи, чтобы бросить себе. Да и к тому же. Когда война закончится? Интересный, но непостижимый вопрос.

***

Ллойд сжимал винтовку Уитворта. Он внимательно прицеливался, пытаясь попасть по цели. С недавних пор он стал тренироваться усерднее. Только физическая нагрузка позволяла отвлечься от мыслей, которые лезли в голову. С тех самых пор, как индеец ушел, прошло много времени. Он несколько раз встречался с его товарищами, но те лишь махали головой. - Опять тренировки? Не устал? - спросил Гармадон, подошедший сзади. Он начал внимательно наблюдать за сыном и кивнул, когда убедился в чем-то. - Ага, когда на фронт пойду, пригодится, - его отец промолчал, недовольный этим высказыванием. - Я надеялся, что ты оставил эту идею. - Нет. Все ребята уже скоро пойдут на фронт. Так чем я хуже? Мне осталось подождать годик и всё. Надеюсь, что успею повоевать. Гармадон тяжело вздохнул. Он сел рядом с сыном и начал смотреть на мишень. Ллойд повернул на него голову. Только сейчас он заметил, насколько отец постарел. Седые прядки уже были не только на висках, но и по всей голове. Под глазами залегли морщины, да и сама фигура стала какой-то сгорбленной. Он был совсем другим. Был уже не тем человеком, который учил его ездить на лошади, стрелять из рогатки или заставлял учить буквы, заданные гувернером. Нет, это был все еще он, но какой-то другой. - Я очень надеюсь, что война закончится раньше. Ты не должен видеть то, что мы видели. - Господин Каге тоже участвовал в Мексиканской войне, но отпустил Морро, если ты про это. - Я знаю, что Каге был против этого, как и любой нормальный родитель. К тому же, ты сам знаешь, к чему привело то, что он пошел на фронт. Джереми ранен и не факт, что оправится, Пьеро мертв, а Морро в плену. Ллойд сильнее сжал винтовку. Он знал, что дальше пойдут лекции. Сейчас он вообще не хотел ничего слушать, но придётся. - Не смотри на меня волчонком, сын мой. Я люблю тебя, поэтому боюсь потерять. Монтгомери посмотрел на небо, на котором были звезды. Звезды одни. Он смотрит на них тут, из Джорджии, а Морро где-то там, на Севере. И они намного ближе, чем кто-либо из них от звезд. Эти мысли успокаивали. Неважно, что говорит отец. Все будет хорошо. Он пойдет на фронт и отомстит каждому янки за зеленоглазого юношу. Он клянется всем, что у него есть.