Коллекционер

​«Чтобы по-настоящему обладать бабочкой, мало поймать её сачком. Нужно аккуратно пронзить её сердце булавкой. Только тогда её красота перестанет принадлежать хаосу и станет частью вечности».

​ ​Дождь шел уже четвертый час — тяжелый, грязный, превращающий город за окном в липкое месиво. ​Капли медленно стекали по стеклу, размывая отражение лица Минни. Она не двигалась. Кожа её лица, подсвеченная голубым светом мониторов, казалась серой. На экране, разделенном на несколько сетчатых окон, тускло горел чужой, стерильно чистый дом: Кухня. Гостиная. Спальня. Мастерская. ​За последние годы Нича научилась различать шаги Миён по звуку. Ей не нужны были часы — она по звукам труб и вибрации половиц знала минуту, когда та ставит чайник для своего приторно-сладкого кофе. Знала, на какой странице останется лежать раскрытая книга на подоконнике, сколько секунд Миён проведет перед зеркалом, изучая свое прекрасное лицо, и с какой стороны — всегда левой — привычным жестом поправит волосы. ​Обыватели назвали бы подобное одержимостью. Болезнью. Нича называла это внимательностью. ​Разве можно любить человека и не замечать подобных мелочей о нем? ​Йонтарарак с тихим шелестом открыла потрепанный, засаленный на углах блокнот — свой личный анатомический атлас чужой жизни. Ее пальцы, покрытые мозолями от постоянной игры на различных инструментах, бережно коснулись желтоватой бумаги.

​«Среда.

Домой вернулась в 21:14.

Свет в мастерской выключила в 00:37.

На кухне разбила чашку. Оставила острый осколок у двери. Не заметила»

​На предыдущей странице теснились десятки похожих, въевшихся в бумагу записей. Годы чужой жизни, аккуратно разложенные по датам. ​Нича была абсолютно, до дрожи в позвоночнике уверена: она знает Чо Миён лучше, чем кто-либо на этой проклятой планетах. Лучше её фальшивых друзей. Лучше, чем любой из тех жалких подонков и сучек, которых Миён пускала в свою постель. Лучше, чем сама Миён знала себя. ​Нича болезненно улыбнулась, когда на последнем из экранов — в спальне — наконец погас свет. Инфракрасный режим тут же окрасил комнату в жутковатый, фосфоресцирующий зеленый цвет. ​— Спокойной ночи, мой ангел, — едва слышно прошептала она в темный пластик микрофона. Голос её, хриплый от долгого молчания, растворился в тишине душной комнаты. Ответа, разумеется, не последовало. Только шорох дождя за окном. ​Это безумие пустило корни года три или четыре назад. Йонтарарак уже точно не помнила дату, когда чистая, невинная влюблённость дала трещину. Они тогда еще учились в одном университете. Всё началось как банальная, приторная симпатия робкой иностранки к слишком доброй, ослепительной студентке постарше. Миён тогда улыбнулась ей — просто так, из вежливости. И Минни пропала. Её глаза цвета мёда, улыбка с ямочками, почти идеальный скульптурный нос, низкий, но такой мягкий голос… Всё в ней напоминало Ниче ангела. Разве возможно не влюбиться в неё? ​Годы шли, и метастазы контроля разрастались. Камер в квартире Чо становилось всё больше — крошечные «глаза» прятались в вентиляционных решетках, в датчиках дыма, в зазорах мебели. Минни сама пробиралась туда, затаив дыхание и наблюдая, пока Миён спала. В окружении девушки теперь оставались только те, кого Нича лично проверила, изучила до седьмого колена и одобрила. ​Йонтарарак создала вокруг Миён идеальный, герметичный стеклянный купол. Безопасный мир. И в этой глухой изоляции Нича сама не заметила, как изначальная цель — быть ближе, признаться, любить — стерлась и сгнила. Остался только чистый, дистиллированный голод наблюдения. ​Днем Минни Нича Йонтарарак была совершенно другим человеком. Днем она была эксцентричным, но признанным композитором-дирижёром, чьи произведения заставляли залы замирать. В свете софитов, в дорогом строгом костюме, общаясь с прессой, она казалась утонченной, недосягаемой и безупречной. Никто из её коллег не мог даже помыслить, что вся эта музыка — лишь побочный продукт, эхо её настоящей, подлинной жизни. Весь свой гений Йонтарарак тратила на то, чтобы перелагать движения одной-единственной женщины на партитуру. ​Её собственная комната превратилась в темный склеп, логово паука. Пахло старой бумагой, пылью музыкальных инструментов, нагретым пластиком и сладким кофе. На стенах и столах громоздились мониторы, транслирующие каждый шаг Чо. Нича знала все её маршруты: любимые кофейни, рестораны, галереи, где Миён выставляла свои скульптуры, магазины и даже тот грязноватый, полутемный бар на окраине, куда Миён иногда сбегала, чтобы «отвлечься». ​Минни контролировала всё. И именно поэтому её сердце забивалось в горле, оставляя во рту горький привкус паники каждый раз, когда Чо Миён выходила отвлечься. ​На мониторе, транслировавшем тускло освещенную улицу у бара, Миён вышла под дождь. Не одна. Рядом с ней шла женщина — немного выше самой Миён, с волосами средней длины медового цвета, пьяной, расслабленной улыбкой. Чо держала её за руку, её пальцы переплетались с чужими тонкими пальцами. ​Минни заскрипела зубами. Ноготь большого пальца с хрустом вонзился в нежную кожу кутикулы, пуская тонкую струйку крови. Опять. Еще одна грязная, недостойная женщина, которая посмела коснуться её ангела. ​________________________________________ ​Нича лихорадочно фиксировала каждое движение на экране спальни, куда они пришли спустя полчаса. Через объективы скрытых камер, спрятанных в вентиляционной решетке и между мебелью, Минни видела всё с разных ракурсов. Как незнакомка грубо прижимала Миён к стене, как её ладони лезли под шелковую блузку. ​Минни тошнило. Но она не могла оторвать от сцены глаз. Было что-то завораживающее в том, как чьи-то руки прикасаются к телу, о котором ты мечтаешь. Звук из динамиков — чавкающие поцелуи, тяжелое дыхание, шуршание сбрасываемой одежды — казался ей самым мерзким, но в то же время самым идеальным шумом на земле. ​Нича смотрела на лицо Миён. Та тяжело дышала, её глаза были полуприкрыты, она наслаждалась чужими прикосновениями, но в ней не было страсти. Нича знала этот силуэт слишком хорошо, она годами изучала её — Миён было скучно. Она словно терпела это, ждала вознаграждения. ​«Я должна очистить своего ангела. Я должна избавить её от этой грязи», — как мантру повторяла Нича, уже натягивая черные резиновые перчатки. В карман куртки по привычке скользнула тонкая, прочная струна с удобными деревянными ручками на концах. Идеальный инструмент. Бесшумный. ________________________________________ ​​Дом Миён встретил её привычными запахами: дорогой парфюм, масляная краска, гипс и едва уловимый, странный сладковатый душок, который Йонтарарак всегда списывала на сырость старого фундамента. Она знала код от черного входа, знала, как обойти датчики, которые сама же и перенастроила. ​В спальне её ангела царил полумрак. Незнакомка спала на животе, раскинув руки. Миён рядом не было — должно быть, ушла в душ. Она всегда так делает, чтобы смыть с себя чужой запах и чужие прикосновения. ​Минни действовала как автомат. Она уже знала всё наизусть. Шаг. Еще шаг. Струна натянулась между ладонями с тихим, едва слышным металлическим звоном. Накинуть петлю на шею спящей женщине было секундным делом. ​Жертва проснулась мгновенно, дернулась, но Минни уже навалилась на нее всем телом, мертвой хваткой стягивая концы. Раздался глухой, хриплый хлыст воздуха, застрявшего в пережатом горле. Лицо женщины под ней стало наливаться багрово-синим цветом, пальцы судорожно царапали простыни. Из носа потекла тонкая струйка темной крови, пачкая подушку. Нича держалась, тяжело и прерывисто дыша, пока чужое тело наконец не обмякло, превратившись в тяжелый, бесполезный мешок мяса. ​Минни наконец отпустила инструмент. Руки дрожали, лоб покрылся липким потом. Она делала это уже такое большое количество раз. Но адреналин бьёт ключом с каждым новым трупом. Как в первый раз. Йонтарарак обернулась к двери ванной, готовясь спрятаться в тень, как делала всегда. Уже который год подряд. ​Но дверь ванной была открыта. ​Чо Миён, её ангел, стояла в проеме. На ней был только шелковый халат, полы которого едва прикрывали бедра. Она не кричала. Она не звала на помощь. Её взгляд, обычно холодный и отстраненный, сейчас горел лихорадочным, безумным блеском. Она не смотрела на Минни, она смотрела на её руки, испачканные чужой кровью, и на труп женщины, лежащий на кровати. ​Скульптор сделала шаг вперед. Медленно, аккуратно, словно боясь спугнуть самую редкую бабочку. ​— Нича… — тихо, почти благоговейно выдохнула та. ​Чо подошла вплотную. Нича замерла, парализованная страхом, но Миён не отшатнулась. Вместо этого она протянула тонкую, изящную руку и коснулась щеки тайки длинными мозолистыми пальцами, пачкаясь в чужой крови. Миён глубоко втянула носом воздух, впитывая запах Минни — смесь пота, страха, дешевого пластика и свежей, бьющей в нос железной вони смерти. Лицо Миён исказилось в гримасе, которую Нича не видела никогда. ​— Как же красиво… — прошептала Миён, глядя на посиневшее тело на кровати. Её зрачки были расширены во весь глаз. — Какая идеальная форма. Какие статичные линии. Живые такие уродливые, Нича. В них столько лишних движений. А сейчас… — Чо провела языком по очертаниям собственных пальцев, испачканных в крови. — Она безупречна. Из неё получится потрясающая скульптура. Ты ведь поможешь мне отнести её в мастерскую, правда? ​Её глаза словно светились во мраке уже такой знакомой для музыканта комнаты. Она смотрела в столь желанные глаза, всё еще утопая в них. Чо наклонилась ближе, её язык аккуратно прошёлся по линии челюсти, а после — по чужой, засыхающей крови на скуле. Сердце замерло в груди. ​— Ты ведь так сильно любишь меня, мой милый сталкер, — ритм сердца Ничи ускорился раза в три, что рассмешило Миён. — Ты принадлежишь мне, Нича. ​В этот самый момент Нича поняла всё. Ей стало страшно, мерзко, до спазмов в желудке, от осознания того, что на самом деле скрывалось за идеальным фасадом её ангела. Но одновременно с этим по её телу разлилось удушающее, сладкое тепло. ​Миён знала её имя. Миён смотрела на неё. ​Минни обрела то, ради чего уничтожила свою жизнь — абсолютную, пугающую принадлежность к кому-то. ________________________________________ ​В мастерской Чо пахло сухим гипсом, едким закрепителем, глиной и тем самым сладковатым, гнилостным шлейфом, который Минни теперь понимала слишком хорошо. По периметру комнаты на подставках застыли гротескные белые фигуры. Минни впервые огляделась и с замиранием сердца узнала в изгибах гипсовых торсов силуэты тех самых женщин и мужчин, которых она «убирала» за последние три с небольшим года. Их не хоронили. Миён замуровывала их смерть в искусство. ​Они опустили тяжелое, остывающее тело незнакомки на рабочий стол, прямо под хирургически яркую лампу. ​Миён тяжело дышала. На её белом шелковом халате расплылись багровые пятна — как цветы на снегу. Но её взгляд был прикован не к мертвецу. Она смотрела на Минни. На её дрожащие, испачканные в чужой крови пальцы, на искусанные губы. Именно сейчас в глазах Миён Нича выглядела как самая сексуальная женщина в мире. ​— Живые люди такие пустые, Нича, — тихо сказала Миён, обходя стол. Шаги её босых ног по кафельному полу звучали мягко, как лапы крупного хищника. — В них нет статики. Нет вечности. Только когда они засыпают навсегда… в них просыпается истинная форма. Мертвая красота — это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой. ​Старшая девушка подошла вплотную к Минни. В её руках Йонтарарак заметила тонкий, но острый стек. Она протянула руку и обхватила лицо Ничи ладонью. Пальцы у неё были ледяными, как труп, лежащий недалеко на столе. ​Чо приблизилась, и их губы наконец встретились. ​Этот поцелуй был холодным, жадным, со вкусом меди, чужой крови и удушья. Миён целовала её так, словно пыталась высосать из неё жизнь. Тайка задыхалась от накала эмоций, ее голова шла кругом. Сердце в груди сталкера билось как сумасшедшее, даря сладкую, оглушительную надежду: она видит меня. Я нужна ей. ​Вдруг по скуле Минни полоснуло острой, обжигающей болью. Кончик стека медленно, с нажимом прочертил линию по бледной щеке тайки, рассекая кожу до крови. Тёмная, горячая капля покатилась вниз. Минни вздрогнула, но не смогла ничего выдавить из себя. ​— Но ты… — шептала Миён, заворожённо глядя на то, как из раны выступает багровая жидкость. Она прижала большой палец к порезу, размазывая кровь по лицу Минни, а затем поднесла его к своим губам. — Ты особенная, Нича. Ты пахнешь так же, как моё искусство. На тебе так красиво смотрится кровь… ​Инструмент в руке Миён скользнул ниже, к ключице сталкера, оставляя на нежной коже рваную, сочащуюся ссадину. Боль была резкой, мерзкой, но Минни лишь судорожно выдохнула, чувствуя, как по телу разливается волна извращённого экстаза от мучительной боли. Миён перекраивала её, превращая живую Минни в подобие своих застывших скульптур. Делая её своей. ​— Ты моё творение, Нича, — выдохнула Миён прямо ей в губы. — Корми меня этой безупречностью. И тогда я никогда не отпущу тебя. Ты всегда будешь моей. ​— Я приведу тебе ещё, — хрипло ответила Минни, покорно подставляя шею под новые прикосновения губ старшей девушки. — Столько, сколько захочешь. ​Чо улыбнулась, проникая кровавыми пальцами в чёрные брюки своего творения. ________________________________________ ​Нича не знала, когда всё вышло из-под её контроля. ​Это стало их тайным, жутким ритуалом, их извращенной формой близости и любви. Каждое новое убийство, каждая новая «заготовка» для скульптур заканчивалась здесь, на кафельном полу мастерской, под гудение люминесцентных ламп и громкие стоны сливающихся тел. С каждым разом Миён требовала больше: больше крови, больше жизни, больше страсти, больше обожания. ​В ту ночь безумие окончательно сорвалось с цепи. Её ангел давно уже не был ангелом. Она — дьявол, искуситель, требующий от Минни взамен на любовь её собственное тело. ​Свежий труп на соседнем столе был мгновенно забыт обеими. Чо смотрела на Минни, и в её огромных, пустых зрачках отражалось тотальное, голодное сумасшествие. ​— В тебе всё еще слишком много шума, Нича, — прошептала Миён, резко толкая Минни спиной на свободный рабочий стол, прямо в разлитые масляные краски и гипсовую пыль. — Твоё сердце… оно бьется так громко. Оно мешает мне любить тебя. ​Миён освободила её от одежды, обнажая бледную, уже покрытую сетью старых, затянувшихся шрамов кожу. Тонкое лезвие стека скользнуло по аккуратной груди Минни, оставляя длинный, глубокий разрез. Кровь брызнула мгновенно — горячая, пачкающая пальцы Миён. ​Но Нича не чувствовала боли. Она давно притупилась, растворилась в удушающей, абсолютной преданности. Для неё эти удары, эти порезы были высшим проявлением ласки и любви со стороны Чо. Она выгнулась навстречу лезвию, шумно, хрипло вдыхая воздух, ловя губами ледяные окровавленные пальцы Миён. Каждый порез ощущался на коже как поцелуй. Каждая капля крови, стекающая по ребрам, была признанием в вечной любви. ​Миён оседлала ее, шелковый халат мгновенно пропитался тяжелым, багровым глянцем. Их близость в этот момент была яростной, грязной, отвратительной, замешанной на запахе железа и судорожных вздохах. Миён двигалась на её бедре с пугающей, дикой страстью, впиваясь ногтями в сочащиеся раны на плечах. Руки Миён были по локоть в крови, она размазывала её по своему лицу, по груди Минни, пачкала их губы. ​— Да… вот так, Нича, отдай мне свою любовь, — стонала Миён, накрывая рот Минни своим в глубоком, удушающем поцелуе. Пробовать кровь друг друга, впитывать её кожей — для Миён это было единственным способом по-настоящему обладать кем-то. В извращенном понимании Чо это было самой крепкой, самой правильной формой любви — делиться с кем-то собой через это. ​Минни плавилась под ней, под ее прикосновениями и поцелуями. Она наслаждалась этим кошмаром как самой чистой любовью на свете. Губы Чо блуждали по ее шее, оставляя глубокие укусы, будто та хотела оторвать от неё кусок плоти. Голова кружилась от потери крови и нарастающего оргазма от чужих пальцев в себе, зрение застилала багровая пелена, но она упрямо тянула руки вверх, пачкая медовые волосы Миён, оставляя свои кровавые отпечатки на её спине и груди. Ей было всё равно, что жизнь вытекает из неё крупными каплями на холодную сталь стола. Она была счастлива. Её наконец-то опредмечивали, её забирали целиком. Её любили. ​Когда Миён со сладкой улыбкой потянула лезвие по её шее, пересекая артерию, Минни лишь тихо, блаженно всхлипнула. Эйфория от финала накрыла её сразу. Поток горячей крови хлынул фонтаном, окрасив лицо Миён красным. ​Мир для Минни начал стремительно гаснуть. ​Звуки мастерской отдалялись, превращаясь в глухой шум дождя. Но ласка Чо не прекращалась. Напротив, чувствуя, как тело под ней начинает слабеть, как уходит из него лишняя, уродливая живая суета, Миён стала еще неистовее. Её движения стали жадными, отчаянными. Она целовала угасающие глаза Минни, слизывала кровь с её шеи, содрогаясь в финальном, извращенном экстазе единения с умирающей плотью. ​Последний сладкий вздох Минни остался на губах Миён. Ее собственное имя — последнее, что выдавила Нича из себя. Глаза сталкера замерли, навсегда зафиксировав лицо своего ангела. Как вечная фотокамера. Сердце сделало последний, ленивый толчок и остановилось. ​Нича Йонтарарак умерла, обретя свою абсолютную, пугающую принадлежность. Она растворилась в том, кого любила. ​Но для Миён это было только началом собственной нездоровой одержимости. Когда тело Минни окончательно обмякло и начало холодеть, превратившись в неподвижный, бледный труп, Миён не смогла сдержать блаженной улыбки. Она ласково провела пальцами по скулам, спускаясь к подбородку и поднимая её лицо вверх, глядя на безупречную статичность своей новой игрушки. Теперь в Ниче не было шума. Не было лишних движений. Она была идеальна. ​Миён продолжала любить её. Она целовала уже холодные, синеющие губы, гладила безжизненные руки, пачкая мертвую кожу свежими мазками багровой краски. Она брала это податливое тело, не встречая сопротивления, наслаждаясь абсолютной, дистиллированной смертью, которая теперь безраздельно принадлежала ей. Это была её лучшая ночь. Её самая чистая страсть. Её самая особенная награда. ​Когда рассвет начал проявляться сквозь грязные окна мастерской, Миён наконец оставила последний поцелуй на холодных губах. На ней самой не было живого места от засохшей крови. Отвратительная красота. ​Она посмотрела на Минни, лежащую на столе в луже собственной крови. Из зазора в стене на них всё еще безмолвно смотрел круглый объектив скрытой камеры, фиксируя финал этой сумасшедшей истории. ​Минни осталась под прицелом собственного контроля. ​Миён бережно, почти свято взяла чистый стек и начала осторожно протыкать холодную плоть гвоздями. Ей предстоит долгая, аккуратная, почти ювелирная работа. Нужно сохранить каждый порез, каждую линию прекрасного тела своего сталкера. ​Минни заслужила самое лучшее место среди остальных бездыханных скульптур из живой плоти. Она не будет спрятана среди других. Она встанет в самом центре мастерской — как главный, венчающий шедевр мертвой коллекции. Создательница коллекции, ставшая её вечной, центральной редчайшей бабочкой.

​«Она больше не билась крыльями. Самая красивая бабочка в этой коллекции наконец заняла свое место, намертво пришпиленная к холсту из белого гипса».