в полной темноте

      Джером привык к тому, что Запретные земли полнились слухами, но в последние недели слухи касались не кого-то постороннего — в них постоянно всплывало имя Скэриэла.              «Лоу ослеп», — говорили одни.              «Нет же, Лоу спятил!» — поправляли другие.              «Лоу сломал мистер Эн перед смертью», — заключали третьи, и в их голосах слышалось не столько сочувствие, сколько любопытство шакалов, учуявших слабину в потенциальном вожаке.              Дети, приходившие в Дом Спасения и Поддержки, пока не знали правды или делали вид, что не знают. Эдвард, как всегда невозмутимый, следил за каждым словом, каждым взглядом приходящих в дом мелких. Он не разрешал говорить о Скэриэле, переводил разговор на учебу, на их планы и нужды.              «Скэриэл занят важными делами», — коротко говорил он, и дети кивали, торопливо поедая обед, но в их глазах читалась та же тревога, что грызла Джерома изнутри. Они чувствовали перемену, чуяли, что что-то идет не так. А еще — чертовски скучали по Скэриэлу, потому что тот был душой этого места, центром притяжения, к которому в первую очередь тянулись все дети, ведь даже горячая еда или возможность посмотреть кино или поиграть не делали их в полной мере счастливыми. Им не хватало внимания, участия к их горестям, поддержки — словом, всего того, что им мог дать в этом мире только Скэриэл Лоу.              Джером редко бывал в Доме. Его территория была другой — клубы, грязные подвалы, темные переулки, где решались теперь настоящие дела.              Адам Шерр, развалясь как-то на кожаном диване в одном из клубов, принадлежащих ранее Энтони, посмотрел на Джерома оценивающим, слишком заинтересованным взглядом.              — Ну что, Батлер, как дела у твоего дружка? — спросил он, зажав зубами сигару и тщетно пытаясь подражать мистеру Эну. Джерома такое поведение смешило, но скалиться он не рисковал — от Шерра всегда можно было получить по зубам, сколько бы дел вместе они ни вели.              Джером не дрогнул, ответил заученное:              — Скэриэл в порядке. Восстанавливается.              Адам хмыкнул:              — Восстанавливается, серьезно? Ты сам в это веришь или просто пиздишь мне по его приказу?              — Он знает, что делает, — отрезал Джером, внезапно рассердившись. — И тебе лучше не забывать, кто все это организовал.              Кэмерон, молча наблюдавший со своего места, вдруг заговорил голосом тихим и неприятно проницательным:              — Интересно, почему он тебя посылает, а не Эдварда? Тот хоть выглядит как человек дела. А ты… — он жестом очертил фигуру Джерома, — на испуганного котенка смахиваешь. Почему, Джером?              Джером почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он знал ответ. Потому что Адам позволял ему приходить и уходить, не устраивая допросов с пристрастием, потому что видел в нем потерянную дворнягу и попросту считал его неопасным. Слабым. Это Скэриэлу было на руку.              — Я тебя чем-то не устраиваю? — обратился Джером к Кэмерону, и тот дружелюбно улыбнулся.              — Ни в коем случае, Джером! — он вскинул руки, будто сдаваясь. — Как ты мог такое подумать!              Адам рассмеялся — грубо, громко.              — Он только и ждет, когда Лоу загнется, и ты прибежишь ко мне просить взять тебя под наше крыло, — сообщил он обманчиво-доверительным тоном. — Только не думай, Джером, что стоит тянуть. Мое терпение не резиновое, а тепленьких мест не так и много… Затянешь — окажешься снова на побегушках, как и у Лоу. Этого хочешь?              — Скэриэл будет в порядке, — ответил Джером. — И лучше вам примириться, ты все равно не сможешь подмять под себя все Запретные земли. Вдвоем у вас больше шансов.              — Примириться… — Адам сплюнул прямо на пол, и Джером поморщился. — Такой большой, а в сказки веришь. Всем правит выгода.              — Союз со Скэриэлом выгоден тебе, — осторожно заметил Джером, и отметил краем глаза, как Кэмерон покачал головой. — Разве нет?              — Ничего не останется от твоего Скэриэла, — Шерр посмотрел на Джерома со внезапной серьезностью. — Нам-то пиздишь, но себе зачем? Выбери сторону. Если боишься, что я что-то с ним сделаю…              — А ты хочешь? — перебил его Джером напряженно.              Адам фыркнул:              — На кой черт он мне? С тех пор, как он превратился в слепого щенка, он мне не может ничем помешать. Пусть дышит, хер с ним, пока не суется никуда. Даже злиться на него не могу, как раньше, такой он жалкий сейчас.              Джером вышел, сжав зубы так, что челюсти свело. Стоило вернуться домой и рассказать обо всем Скэриэлу, но у Джерома не хватало слов, чтобы описать это так, чтобы тот не вспыхнул и не натворил дел.              Джером прокручивал в голове каждый день, каждую секунду, проведенную дома со Скэриэлом. Тот действительно не замечал, насколько был разбит. Казалось, Скэриэл думал, что скрывает свое состояние идеально — язвительные шутки, показное безразличие, вспышки гнева, которые должны были демонстрировать силу, а на деле кричали об отчаянии… Но Джером видел.              Видел, как пальцы Скэриэла дрожали, когда он пытался налить себе воды. Как он замирал посреди комнаты, потерянно поворачивая голову, будто пытаясь уловить хоть какой-то образ в кромешной тьме. Как по ночам порой из его комнаты доносились приглушенные всхлипы, задушенные подушкой.              Джером не лез к нему. Старался быть его тенью, помогал, когда видел, что Скэриэл вот-вот упадет или врежется в стену, но делал это максимально незаметно. Говорил мало, не задавал лишних вопросов, боялся, что любое неверное слово, любой жест жалости обрушат тот хрупкий баланс, что еще держал Скэриэла на плаву.              Именно об этом балансе думал Джером, когда несколько дней назад Эдвард, выйдя с ним «покурить» — на самом деле просто подальше от дома, где их точно не услышит Скэриэл, — заговорил о деньгах.              Разговор был не из приятных.              Эдвард, обычно скупой на слова, говорил долго и обстоятельно. О счетах, о расходах на быт, на еду, на поддержку Дома Спасения. О том, что приток денег от дел, которые Джером вел с Шерром, непостоянен и ненадежен, и о том, что с тех пор, как Скэриэл лишился возможности брать заказы и подворовывать деньги Энтони и его же товар, их сбережения таяли с пугающей скоростью.              — Лечение за границей, если такое вообще возможно, стоит бешеных денег, — сказал Эдвард, глядя куда-то в темноту улицы. Его лицо в свете фонаря казалось маской, словно он был одним из тех изваяний, которые Скэриэл так любил раньше рассматривать в книжках. — И даже если бы деньги были… Выезд. Разрешение на выезд двум полукровкам— это почти невозможно, особенно сейчас. Если привлечь к нам внимание отдела миграции, если начнут копать…              Он не договорил, но Джером понял. Если бы раскрылась правда, что Эдвард не имеет к Скэриэлу никакого отношения, его бы привлекли за махинации с документами. Скэриэла, как несовершеннолетнего, да еще и ослепшего, могли отправить в какой-нибудь интернат или в трудовую колонию, Джером и не сомневался, что государственная машина нашла бы способ его использовать. Джерома же могли депортировать в Запретные земли навсегда, а то и хуже. Думать о том, что было бы, узнай кто-то о том, что Скэриэл — переносчик, Джером был не готов.              — Неужели ты не хочешь ему помочь? — вырвалось у Джерома, голос его задрожал от нахлынувшей ярости и бессилия. — Сидеть сложа руки и смотреть, как он гниет заживо в пределах дома? Ты же видишь, что с ним происходит!              Эдвард резко повернулся к нему. В его глазах, обычно спокойных, мелькнуло что-то злое и обреченное.              — Не ори, — сказал он тихо, но так, что Джером инстинктивно отступил на шаг. Эдвард бросил взгляд на темный силуэт дома в конце улицы. — Ты думаешь, я не хочу? Я бы продал душу, чтобы вернуть ему зрение. Но мы не всемогущи, Джером. Я говорю тебе о реальности, а не о фантазиях Скэриэла. Услышь меня.              Он выдохнул, его плечи ссутулились.              — Нам нужно признать: ситуация, скорее всего, останется такой навсегда. И единственный выход, который я вижу… — он запнулся, будто слова давались ему с трудом, — это обратиться за помощью. К тем, у кого есть деньги и связи. К чистокровным друзьям Скэриэла или, что более надежно, к его отцу.              Джером почувствовал, как у него все похолодело внутри.              — Обратиться к чистокровным? — поморщился он. — Я тебя не узнаю. Не ты ли говорил, что им нельзя доверять?              — Я не отказываюсь от своих слов, — Эдвард хмуро посмотрел на Джерома. — Можно добыть денег, если попробовать продать этот дом, переехать обратно в Запретные земли… Но это не будет просто и быстро. Покупателя можно искать месяцы, да еще и эти чистокровки въедливые, будут проверять все тщательно, можно нажить проблем. Должен же, в конце концов, его папаша понести хоть какую-то ответственность.              — Это ужасная идея, — пробормотал Джером, не понимая, почему это он должен объяснять Эдварду такие элементальные вещи, а не наоборот. — Ты знаешь, что будет, если его отец узнает о нем? Он избавится от Скэриэла, чтобы избежать позора. А эти «друзья»… Они же плевать на него хотели! И они просто чистокровные детишки, что они могут?              — Другого пути нет, — упрямо повторил Эдвард. — Мы не справимся в одиночку. Скэриэлу нужна реальная помощь, а не похлопывания по плечу и слова о том, что все будет хорошо.              Джером молчал. В голове метались мысли, одна страшнее другой, но сквозь панику пробивалось рациональное осознание: Эдвард прав. У них не было выбора, они зашли в тупик.              — Ладно, — наконец выдохнул он. — Но только… не через его отца. Я поговорю с Хитклифом.              Эдвард поднял бровь.              — С Готье? Ты?              — Он искренне переживает за Скэриэла, — перебил Джером, сам удивляясь тому, что защищает свое право пообщаться с чистокровкой. — Если Скэриэл узнает, что мы растрепали кому-то еще о его состоянии, будет только хуже. А Хитклиф уже знает, пусть у них и не ладится общение в последнее время.              Эдвард смерил его долгим взглядом, потом усмехнулся              — Ты что, все еще боишься Скэриэла?              Вопрос повис в воздухе. Джером долго не отвечал, прокручивая ощущения в голове. Боится ли?              — Нет, — наконец сказал он тихо. — Я не хочу заставлять его чувствовать себя еще более уязвимым. Ему и так достаточно того, что мы видим его… таким.              Лицо Эдварда снова стало серьезным, даже хмурым.              — Мне казалось, ты только рад, что он наконец угомонился. Что больше не носится как угорелый, не рискует жизнью каждые пять минут. Что он теперь… всегда с тобой.              Джером резко обернулся к нему. Внутри вспыхнул гнев, горячий и ядовитый.              — Тебе показалось, — отрезал он ледяным тоном.              Они оба знали, что Эдвард в чем-то, но прав. Что Джером, как последний ублюдок, периодически ловил себя на радостных мыслях, когда по телевизору сообщалось об очередном найденном теле подростка, что это точно не Скэриэл.              Что Скэриэл в безопасности, насколько жизнь полукровки можно было считать безопасной. Что это не он подставляется под чье-то дуло или нож, что это не он снова убивает кого-то и себя заодно, что это не он лезет туда, наверх, где его поджидает не императорская корона, а удушливая хватка чистокровных из Совета Старейшин.              От этой мысли было тошно.              Он не стал ждать ответа, развернулся и пошел в дом, оставив Эдварда одного.              Встречу с Хитклифом Джером назначил в клубе «Подземка» — одном из мест, куда с охотой пускали и полукровок, и чистокровных, и низших, при условии, что у них есть деньги и они не ищут неприятностей.              Джерома здесь знали, почему-то к нему относились даже с некоторой приветливостью, что всегда его смущало. Он до конца не понимал причин — может, из-за связи со Скэриэлом, хотя обычно как раз-таки связь со Скэриэлом была гарантией дурной репутации, а может, из-за того, что он примелькался, но никогда не устраивал разборки.              Он занял диванчик в дальней, затемненной части зала, откуда было видно и вход, и бар. На столике перед ним стоял бокал виски для вида. Джером почти не пил, ему нужно было сохранять голову ясной. Он нервно проверил телефон в сотый раз — ни сообщений, ни звонков от Хитклифа. Тот должен был написать, когда подъедет, чтобы Джером мог встретить его у входа и быстро увести в приватную комнату, не привлекая внимания.              Внезапно на стол упала тень. Джером вздрогнул и поднял голову.              Адам Шерр стоял перед ним, ухмыляясь во всю свою бритую рожу. На нем была привычная черная кожанка, из-под которой виднелась растянутая футболка с вызывающим принтом, больше в стиле Скэриэла. Джерому подумалось, что услышав это, Шерр бы набил ему морду, а футболку — сжег, и он тихо усмехнулся.              — Ба-а-атлер, — протянул Адам, плюхнувшись на диван рядом без приглашения. — Кого это ты такой нарядный ждешь?              Он окинул Джерома насмешливым взглядом, оценивая его темную рубашку с расстегнутым воротником, в вырезе которой поблескивала тонкая цепочка.              — Свидание?              Джером внутренне напрягся, но лишь пожал плечами, делая вид, что потягивает виски.              — В этот клуб не пропускают кого попало. Приходится соответствовать. Удивительно, что сюда впустили тебя в… этом.              Адам фыркнул и ткнул его локтем в бок — жест фамильярный, почти дружеский, от которого Джерома передернуло.              — Для меня больше нет закрытых дверей. И не пизди мне, Батлер. Мы-то знаем, кого ты сюда притащил. Чистокровную пташку свою, и вымахиваешься перед ней, как павлин.              Джерома окатило холодом.              «Мы?».              Он медленно поднял глаза и увидел, как к их столику приближаются двое. Кэмерон, невозмутимый как всегда, и тот, кого он вел за плечо, слегка подталкивая вперед.              Хитклиф.              На чистокровном была темная толстовка с капюшоном, натянутым почти на глаза, и простые джинсы, но даже в полумраке клуба его слишком прямая спина и неуверенные движения выдавали в нем чужака. Видок его тоже был далек от уровня заведения, но чистокровок пускали всех, рассчитывая на их деньги и так желанные многими тела.              Кэмерон подтолкнул Готье в спину, и тот, пошатнувшись, едва не рухнул Джерому на колени. Джером инстинктивно поймал его, почувствовав под пальцами тонкую ткань толстовки и напряженные мышцы плеча. Он быстро отодвинулся, давая Готье место, и оттеснил его к стене, подальше от Адама, который смотрел на эту сцену с преувеличенно брезгливой гримасой.              — Ну что, Чарли, — Кэмерон уселся напротив, развалившись, его глаза блестели от неподдельного интереса. — Заскучал по нашему Джерому? Давненько я тебя не видел.              Джером едва сдержал вздох облегчения. Кажется, Клебер все еще не понимал, кто именно перед ним, и это обнадеживало.              Готье, сбитый с толку и явно напуганный, покраснел так, что это было видно даже в тусклом свете. Его капюшон съехал, открывая светлые, аккуратно уложенные волосы. Джером мысленно выругался.              — У вас тут свидание, что ли? — с деланным любопытством спросил Кэмерон, переглядываясь с Адамом. — А то я слышал, все приватки заняты пока. Так что уединиться у вас все равно не получится. Мы с Адамом посидим с вами, у нас дельце неподалеку через часик-полтора. Не против, если присоседимся?              Джером чувствовал, как по его спине ползет холодный пот. Отделаться от них сейчас было невозможно: сказать «нет» — значит вызвать подозрения, а напряженный Шерр был куда опаснее, чем просто наглый.              — Сидите, если хотите, — буркнул Джером, делая вид, что снова пьет виски. — Только недолго. Вас я хоть каждый день могу видеть, а вот его…              Готье рядом с ним сидел, застыв, как статуя. Джером видел, как он нервно покусывает губу, как его глаза мечутся от Адама к Кэмерону и обратно. В них читался не только страх, но и любопытство. Да, черт возьми, любопытство. Этот наивный идиот, наверное, впервые видел Шерра и Кэмерона так близко, в их естественной среде и спокойной обстановке. И часть его, та самая часть, что тянулась к Скэриэлу и его опасному миру, вероятно, была заинтригована.              Кэмерон болтал — в основном с Джеромом, но периодически пытался втянуть в разговор и «Чарли». Расспрашивал об учебе, о планах, отпускал двусмысленные шутки. Адам в основном молчал, пил свое пиво и наблюдал — его тяжелый взгляд не отпускал Джерома, будто пытался прочитать что-то между строк.              Прошло полчаса. Напряжение внутри Джерома нарастало. Готье явно нервничал все сильнее. Он порывался что-то сказать, задать вопрос — наверняка о Скэриэле или о делах в Запретных землях, Джером чувствовал это.              И когда Хитклиф снова открыл рот, вероятно, чтобы спросить что-то неосторожное, Джером, не раздумывая, потянулся к нему. Его рука легла на колено Готье, будто лаская, но на самом деле сжала его со всей возможной силой, передавая негласное: «Заткнись».              Хитклиф вздрогнул, лицо его исказилось от боли, но он быстро взял себя в руки. Кэмерон заметил этот жест, его глаза сузились.              — О, нежности. Мило, — он подозвал официанта. — Принесите нам чего-то покрепче, я угощаю. Чарли, ты пьешь виски?              — Нет, — резко сказал Джером, бросив на Кэмерона предупреждающий взгляд. — Ему ничего не надо.              Кэмерон поднял бровь.              — А что такое? Ревнуешь, что твоего чистокровного угостит кто-то другой?              — Хочу продолжить вечер с ним в сознании, а не сидеть тут, пока он обнимает унитаз, — отрезал Джером, отодвигая свой стакан тоже. — Он не умеет пить.              Готье смешливо выдохнул. Джером с болезненной четкостью вспомнил другую ночь, другой клуб. Пьяного, беспомощного Хитклифа, которому подсыпали что-то в стакан, и как они с Скэриэлом потом раздевали его, укладывали, а Скэриэл смеялся, когда сонный чистокровка жался к нему, бормоча что-то несвязное.              Кэмерон хихикнул.              — Понятно, понятно. Изображать придурка у тебя не получается, так и скажи, что бережешь свое сокровище. Уважаю.              Неожиданно Готье придвинулся к Джерому ближе, их плечи соприкоснулись, а потом Готье положил голову Джерому на плечо — жест доверчивый, интимный, совсем не подходящий для ситуации.              Джером застыл. Каждый мускул в его теле напрягся до предела. Он чувствовал тепло Готье через ткань рубашки, слышал его частое тревожное дыхание. Конечно, Хитклиф нервничал — со слов Скэриэла тот был интровертом, предпочитающим уединение даже общению с семьей и друзьями.              Пожалуй, это было единственным, в чем Джером полностью был с ним на одной стороне — сам он тоже предпочитал уединение, позволяя в него бесцеремонно вторгаться только Скэриэлу и Эдварду иногда.              — Замерз? — не своим голосом уточнил Джером, поворачиваясь к нему. Чистокровный едва заметно улыбнулся и отвел глаза, играя в только одному ему понятную игру.              — Соскучился, — пропел он и пихнул Джерома ногой, насколько мог себе позволить. Кажется, он пытался ему что-то сказать, но Джером в упор не понимал, что именно.              Пристально наблюдающий за ними Кэмерон хохотнул и, как только он отвлекся на Адама, Хитклиф сделал это.              Он цепко ухватился за ворот рубашки Джерома, потянул его к себе и прижался губами к его губам.              У Джерома заложило уши от неожиданности, а мир вокруг показался каким-то смазанным. Шок парализовал его на долю секунды.              Губы Готье были мягкими, влажными и сладковатыми от газировки, которую он пил. Он целовался неумело, неловко, но с отчаянной решимостью, крепко держась за джеромову рубашку.              Интересно, целовались ли они со Скэриэлом? Он ли научил Хитклифа сразу лезть языком в чужой рот без спроса, или тот был сам по себе такой деятельный?              Хотелось оттолкнуть Хитклифа, а после взять его за волосы и впечатать лицом прямо в низкий столик, разбивая его хорошенькую мордашку в кровь, чтобы не смел больше никогда и думать о том, чтобы позволить себе такое. Но легенду требовалось поддержать.              Джером ответил на поцелуй. Его рука поднялась, придерживая затылок Готье, пальцы вплелись в мягкие, шелковистые волосы. Он почувствовал, как Хитклиф мелко дрожит, и это отчего-то смягчило гнев Джерома. Он даже погладил его кончиками пальцев по задней стороне шеи, вызывая эффект обратный ожидаемому — чистокровного не на шутку затрясло, и Джером зажал его в углу, стараясь скрыть от Шерра и, в особенности, от Кэмерона его состояние.              Кэмерон присвистнул, когда снова обратил на них внимание.              — Ого! Кому-то уже невтерпеж, я смотрю! Ну что же, мы, пожалуй, не будем мешать такому… важному делу, да, Адам? — он подмигнул, поднимаясь. Адам встал следом, бросив в их сторону нечитаемый тяжелый взгляд, но ничего не сказал.              — Удачи, любовнички, — бросил Кэмерон на прощание и, зацепив Адама за рукав куртки, потянул его прочь, к выходу из клуба.              Когда они ушли, Джером продолжал целовать Готье еще несколько секунд, пока не убедился, что те действительно скрылись из виду, после чего он резко отстранился.              Хитклиф отпрянул тоже и забился в угол дивана. Его лицо пылало ярким румянцем, глаза были широко раскрыты, и Джером прочитал в них что-то вроде ужаса и стыда. Он смотрел на Джерома, словно ожидая удара, но даже не вскинул рук, чтобы защититься.              — Прости, — выдохнул он дрожащим голосом, соответствующим его состоянию. — Прости меня, пожалуйста! У меня оставалось мало времени, я ничего не придумал лучше, чтобы они ушли…              Джером медленно, демонстративно провел тыльной стороной ладони по губам. Ему хотелось сплюнуть, но он сдержался, просто взял свой стакан и отхлебнул виски, которое внезапно стало горчить.              — Ладно, — сказал он хрипло. — Это… сработало. Но, черт возьми, Хитклиф, в следующий раз предупреждай!              — Интересно, как ты себе это представляешь… — пробормотал Готье, а потом уставился на него. — Постой, в следующий раз?              Джером рассердится окончательно.              — Что ты цепляешься к словам! — выпалил он, чувствуя, как лицо горит от смущения. — В следующий раз, когда ты решишь вытворить очередную херню, так тебе понятнее?              Хитклиф прижал к пылающему лицу ладони и сжался в углу, отвернулся. Джером мысленно закатил глаза и процедил:              — Забей. Ну пососались и пососались. В первый раз что ли?              — А ты что, так часто целуешься? — тихо выдавил Готье, все еще не глядя на него.              Джером вздохнул. Кажется, это был не лучший момент, чтобы очертить границы, особенно учитывая то, что он собирался просить у Хитклифа помощи, но он не удержался.              — Когда Скэриэлу захочется, тогда и целуюсь, — припечатал он, не без удовольствия наблюдая за тем, как Готье сперва взметнул на него полный удивления и возмущения взгляд, а после — покраснел еще гуще, делаясь похожим на маленький томат.              — Ты и Скэриэл… — он попытался обработать новую информацию, но не справился. — Скэриэл, он же…              — Он и тебя целовал? — перебил его Джером, и Хитклиф, немного подумав, решаясь, кивнул.              — Так вы вместе? — робко спросил он. — Скэриэл поэтому прогнал меня?              Какой же он все же был недалекий. Джером едва подавил в себе желание спрятать лицо в руках и завыть.              — Я без понятия, что между вами произошло. И нет, мы не вместе, — ответил он, уже жалея, что решил поднять поцелуйную тему. Этот разговор начал его порядком раздражать.              — Зачем вы тогда… Ну, — Хитклиф уставился на него, и Джером, не удержавшись, все же застонал.              — Смотри, — он дернул чистокровного за плечо, обращая его внимание на танцпол, где тела жались друг к другу, практически переплетаясь конечностями. — Поверь мне, все они — тоже далеко не вместе. Это Запретные земли, придурок.              Он встал, чувствуя, как земля слегка плывет под ногами от выброса адреналина.              — Чего сразу придурок… — Хитклиф посмотрел на него обиженно, и Джерому стало смешно. То ли небольшая доза алкоголя все же ударила в голову, то ли близость бедового чистокровки так на него влияла.              — Пойдем. Поговорим в тишине, приват точно должен быть свободен, — не дожидаясь Готье, Джером скользнул в толпу.              Комната, в которую они вошли, была небольшой и, что самое главное, звукоизолированной. Ее стены были обиты темной тканью, в центре стояла широкая кровать с кожаным изголовьем, на ней — стандартный набор «для жестоких игр», аккуратно разложенный на полотенце. В воздухе витал сладковатый запах средства для уборки и табака.              Джером закрыл дверь и прислонился к ней, держась от Готье на почтительном расстоянии. Тот замер возле кровати, сжавшись и спрятав руки в карманах толстовки. При свете он выглядел особенно потерянным и жалким.              — Как Скэриэл? — спросил он сразу, без предисловий. — Он не отвечает на звонки. На сообщения… тоже. Не знаю, читал ли ты их ему…              Джером вздохнул и провел рукой по лицу.              — Все в той же поре. Не лучше, не хуже. И о тебе не вспоминает.              — Он все еще… — Готье запнулся, подбирая слова, — не видит вообще ничего?              Джером посмотрел на него выразительно, и Готье замолк, понимая, что если бы все было иначе, они бы не оказались здесь, вдвоем.              — А как его состояние в целом?              Джером не хотел вдаваться в подробности. Не хотел рассказывать о ночных кошмарах, о разгромленных комнатах, о ледяных ваннах, о том, как Скэриэл иногда просто сидит и смотрит в никуда, словно его душа ушла куда-то далеко.              — Послушай, Хитклиф. Я не для того позвал тебя сюда, чтобы обсуждать его состояние, — Джером сделал паузу, собираясь с духом.              Сказать это было невероятно тяжело, унизительно, почти физически больно признать свое бессилие перед этим чистеньким, правильным мальчиком.              — Нам нужны деньги. Много денег. И… выезд за границу для Скэриэла, — наконец сказал он.              Готье замер. Его брови поползли вверх.              — Выезд? За границу? Зачем?              — Не тупи. Лечение, — выдохнул Джером. — Там, может, есть шанс. Врачи, технологии… Все, чего здесь нет или недоступно полукровкам. Деньги… деньги мы, может, как-то и наскребем со временем, но выезд…              Он сжал кулаки.              — Разрешение на выезд для двух полукровок, которые не являются сопровождающей прислугой — это что-то невозможное.              Готье долго молчал со сложным лицом, и Джером уже было попрощался с этим вариантом, когда тот отмер.              — Сколько нужно денег? — спросил он.              Джером назвал сумму. Примерную, но все равно астрономическую для них. Готье нервно улыбнулся — стало ясно, что он такими средствами не располагал и добыть их незаметно для семьи тоже не мог.              — Я найду деньги, — пообещал он. — Но выезд…              Он снова задумался.              — В теории я мог бы что-то узнать об этом у дяди Леона. Леон Кагер, помнишь? Он служит в полиции Ромуса, у него наверняка есть связи в отделе миграции. Или… — он оборвал сам себя. — Это рискованно. Если отец узнает, что я лезу в такие дела…              — Ты можешь помочь так, чтобы он не узнал? — нервно уточнил Джером. — И не говоря Скэриэлу.              Готье посмотрел на него. В его глазах боролись неуверенность и упрямство.              — Я хочу помочь. Очень хочу, — он вздохнул. — Попробую что-то узнать осторожно, но не могу ничего обещать пока что.              Джером быстро кивнул. На большее он и не рассчитывал, а Хитклиф подарил только что ему то, что не имело цены — надежду.              Они еще немного поговорили — о том, как лучше связываться, о мерах предосторожности. Напряжение от случившегося в зале все еще стояло между ними незримой стеной.              Наконец Готье посмотрел на часы и вздрогнул, занервничал сразу.              — Мне пора. У меня было всего три часа, чтобы вырваться сюда и остаться незамеченным. Если меня хватятся…              Он двинулся к двери, но Джером остановил его, окликнув:              — Эй, Хитклиф.              Готье обернулся, глядя на него вопросительно.              — Об «этом», — Джером кивнул в сторону двери, имея в виду поцелуй, — никому. Ни слова. Понял?              На лице Готье промелькнула странная тень — что-то вроде дерзости вперемешку со смущением.              — Что, боишься, что Скэриэл заревнует? — вырвалось у него, и он тут же отвел глаза, будто испугался собственной наглости.              Джером почувствовал, как внутри закипает гнев. Он шагнул вперед, и Готье инстинктивно отпрянул к двери, прижался к ней спиной.              — Тебе лучше держать свой длинный язык при себе, Хитклиф, — прошипел Джером, глядя на него сверху вниз. — Во всех смыслах.              Готье сглотнул шумно, кивнул, пылая. Он быстро натянул капюшон на голову и выскользнул за дверь, не оглядываясь.              Джером остался один в ставшей вдруг душной комнате. Он стоял, слушая, как затихают шаги Готье в коридоре, а потом опустился на край кровати и застонал, глухо, отчаянно, зарывшись лицом в ладони.              Потому что в штанах, с того самого момента, как губы чистокровного коснулись его губ, было чертовски тесно. Даже этот получасовой, тяжелый и напряженный, разговор не смог отвлечь его тело от предательской реакции.              Он ненавидел Готье Хитклифа. Ненавидел его хрупкие, как у девчонки, руки, его светлые глаза, его неумение пить и целоваться. Ненавидел то, как тот смотрел на Скэриэла, как беспокоился о нем, и то, как тот осмелился прикоснуться к Джерому там, в зале, ради какой-то идиотской легенды.              Но больше всего в этот момент Джером ненавидел себя. За то, что его тело отозвалось. За то, что в самой глубине души, под слоями злости и ревности, пряталось что-то еще, чего он не хотел признавать даже в самых темных своих мыслях.              Времени на это все у него, однако, не было.              Ему нужно было возвращаться домой, Скэриэлу. К тому, кто по-прежнему был центром его вселенной, даже будучи сломанным. К тому, ради кого он готов был унижаться, врать, торговаться с чистокровками и ненавидеть себя.