в полной темноте

      Первым в сознание его вернул звук.              Не слова — противный механический писк и дыхание рядом, тяжелое и хриплое, словно сидящий рядом человек недавно плакал. Скэриэл слушал звуки, одновременно раздражаясь от тяжести в теле и наслаждаясь ею — пошевелиться было невозможно, а значит, он пострадал серьезнее, чем думал. Можно будет отдохнуть пару дней и не корить себя за то, что он снова не поспевает за кем-то или за чем-то.              Тело лежало неподвижно, как после слишком долгого сна. Он попробовал пошевелить рукой, и пальцы, ледяные и онемевшие, откликнулись медленно, после чего вся рука вспыхнула яркой болью.              Он не открывал глаза — в этом не было смысла. Темнота была теплой и привлекательной, и Скэриэл знал, что стоит ему открыть глаза, по ним резанет отвратительный свет, начнется какая-то суета, голоса, придется вернуться в непривлекательную реальность, где он должен нести ответственность за все, что на себя взвалил.              Но насладиться темнотой и тишиной ему не дали.              — Ты очнулся, — не вопрос, констатация факта, сказанная неуверенным шепотом.              Скэриэл узнал голос раньше, чем мысль оформилась до конца. Конечно, это был Джером, кто бы еще стал сидеть у его постели и скулить. Он был здесь, а значит, они выжили. Значит, все получилось, и придется двигаться дальше.              Скэриэл был рад, что Джерому удалось пережить их вылазку, но какая-то маленькая гадкая часть его сказала ему, что теперь ему придется с Джеромом объясняться и выслушивать очередные потоки его претензий. Это было наименьшим из зол, но Скэриэл надеялся, что тот оставит свои расспросы хотя бы до момента, когда они оба придут в себя, а Скэриэл, кроме прочего, подготовит парочку убедительных аргументов, почему все случилось так грязно и больно.              Он попытался приподнять голову.              — Пить… — голос вышел скрипучим, горло саднило противно, и Скэриэл поморщился.              Ладонь коснулась его плеча осторожно, словно боясь спугнуть. Пальцы Джерома были теплые, это ощущалось даже через рубашку, и держали его крепко. Он чуть приподнял его, и Скэриэл почувствовал, как губ коснулась пластиковая трубочка. Вода была теплой и противной, Скэриэла сразу затошнило, но он сдержал себя от того, чтобы вода вышла обратно. Он сделал еще несколько коротких глотков и отстранился, упал тяжело на подушку. Затылок взорвался болью.              — Как долго я спал? — спросил он, пытаясь прикинуть, сколько проблем могли доставить уже Шерр и его банда, пока он прохлаждался в забытьи.              — Несколько дней. Ты в больнице, — ответил Джером. Он сидел близко, слишком близко. По звуку — справа. Сел на край, наверное, он нередко так делал — садился почти вплотную, и — Скэриэл никогда бы в этом не сознался вслух — от этого становилось спокойнее.              «Несколько дней».              Слова легли на плечи тяжестью. Несколько дней — значит, время уже убежало вперед без него. Несколько дней — значит, кто-то мог опередить его, нарушить его планы. Несколько дней могли скомкать и выбросить на помойку все, что он делал в последние несколько лет. Открывать глаза захотелось еще меньше, но он все же разлепил их нехотя. Ресницы зацепились за что-то, а больничные лампы против ожидания не ослепили его. И с чего Джером решил сидеть в темноте?              — Почему так темно? — спросил Скэриэл раздраженно, стараясь вложить в интонацию твердость. — Где свет?              Джером ответил тихо:              — У тебя повязка на глазах.              Скэриэл замер, потом коротко усмехнулся.              — Ну отлично, — уголки его губ дрогнули. — Буду пиратом. Надеюсь, ты добудешь мне где-нибудь говорящего попугая, всегда мечтал о таком.              Он ждал, что Джером хоть хмыкнет, но ничего не последовало. Тот только вздохнул едва слышно.              — Эй, — протянул Скэриэл уже без улыбки. — Ты хотя бы изображай веселье, когда я тут стараюсь быть позитивным. Что за траур…              Он тут же прикусил язык. Учитывая, что произошло всего несколько дней назад, это звучало самым омерзительным образом, и Скэриэл мысленно отвесил себе пощечину. Стоило быть осторожнее в словах, если он не хотел, чтобы Джером окончательно заклеймил его ублюдком. Никто не будет больше смягчать его гнев и отрицание, это мог сделать всегда только Эдвард, которому Джером так сильно доверял.       Джером промолчал. Его молчание всегда было хуже любого ответа, и сейчас оно легло на грудь тяжелым камнем.       Хотелось спросить, что с телом. Прошли ли похороны. Хотелось заскулить от осознания, если честно, но Скэриэл не мог себе позволить этого сейчас, хотя глаза под повязкой загорелись от непролитых слез. Джером никогда не должен был увидеть этого, ни слезинки, ни тени горя, которое сдавило горло и заставило Скэриэла на минуту онеметь.              Он коснулся рукой лица.              Пальцы нащупали грубую ткань, туго намотанную вокруг головы и закрывающую глаза. Повязка была плотной, влажной от пота. Он провел по ней ладонью, зацепил пальцами тугой узел у виска на пробу. Все это было настоящим, а не его воображением, и это было отвратительно.              Джером по‑прежнему молчал.              Скэриэл почувствовал, как внутри к прочим эмоциям начинает подниматься тревога, вязкая и липкая, накрывая его удушающим полотном.              Темнота вокруг не менялась, но в мыслях вспыхнули обжигающие воспоминания.              Эдвард, лежащий на полу. Под ним расползалось темное пятно. Он дышал рывками, будто каждый вдох был последним. Его глаза закатывались, губы бледнели. Джером прижимал что-то к его животу, руки дрожали, но он не останавливался. В его лице было столько паники, что на секунду Скэриэл подумал, что тот тоже умрет рядом с Эдвардом, не выдержав этих чувств.              И именно в этот миг он понял: если он останется, то умрет вместе с ними.              Скэриэл видел количество крови, состояние Эдварда и понимал, что ему не помочь.              Он сказал себе это тогда, потому что все внутри кричало: поздно, слишком поздно.              Он помнил, как сделал этот выбор. Как отвернулся и пошел дальше, туда, где ждал мистер Эн, с каждым шагом чувствуя страх и ненависть Джерома, слыша его угасающий с отдалением голос, но не остановился.              Скэриэл надеялся, что выживет хотя бы Джером, а если нет, то хоть он сам. Они все изначально были обречены, знали на что шли и были согласны с этим, никто не тянул их давать ему клятвы, бросаться обещаниями. Они сами выбрали это, и если они погибнут — значит, это будет допустимой жертвой ради общего блага.              Эти мысли были как нож, но он продолжал идти, и каждый новый шаг был ударом этого ножа самому себе в сердце.              Теперь, лежа в больничной палате, он видел ту картину снова. Как Джером держит умирающего Эдварда, а он сам разворачивается и уходит.              Его затошнило, он попытался оттолкнуть воспоминание, но оно возвращалось снова и снова. Вина висела над ним, как топор, готовый рухнуть на его повинную голову. Он попытался похоронить ее в себе, спрятать так глубоко, куда и сам не смог бы дотянуться, но стало только тяжелее.              Он сжал простыню так, что пальцы онемели окончательно. В темноте перед глазами снова разлилось пятно крови. Он моргнул, но пятно не исчезло.              Скэриэл не мог больше лежать спокойно. Повязка давила, тянула кожу, жгла не столько телесно, сколько морально. Он почувствовал, словно задыхается, было невыносимо видеть эти видения перед собой, захотелось распахнуть глаза.              — Помоги снять, — сказал он резко. — Достаточно темноты.              Джером шевельнулся рядом, но не придвинулся ближе.              — Не надо, Скэр, — отозвался он, голос его дрогнул. — Подожди еще немного. Врачи…              — Мне плевать на врачей, — перебил Скэриэл. Он поднял руку и почти сдернул бинт, но Джером перехватил его пальцы своей дрожащей рукой. — Убери руки.              — Сейчас не время, — сказал Джером упрямо. — Лучше пока…              — Убери, — повторил Скэриэл. Он сжал зубы, и в этой короткой фразе прозвучала угроза. — Ты боишься смотреть мне в глаза? Или что я увижу что-то?              Джером молчал. Ладонь его все еще лежала на его пальцах, но уже не сдерживала, просто касалась мягко, словно извиняясь. Скэриэл вырвал руку, дотронулся до узла на голове и дернул. Повязка соскочила легко на удивление, словно и не была завязана так туго. Он почувствовал прохладу на веках, и сердце дернулось: сейчас, еще секунда — и все кончится.              Он моргнул, открыл глаза и… не увидел ничего.              Темнота осталась. Он замер, моргнул еще раз — бесполезно. Пальцы сами потянулись к векам, потерли влажную раздраженную кожу, отросшие ногти неприятно царапнули ее.              — Джером, — голос его сорвался неприятно, — Включи свет. Быстро.              — Он горит, — ответ прозвучал сразу. Тихо, но оглушающе при этом.              Скэриэл застыл. На секунду он не понял смысла. «Горит»? Это как? Он моргнул еще раз, сильнее, глаза защипало от выступившей влаги, но темнота не уходила.              — Ты лжешь, — выдохнул он. — Решил поиздеваться, да? За Эдварда? Придурок…              — Нет, — перебил Джером, и в голосе его не было привычной осторожности, только горечь. — Свет горит. Просто ты его не видишь.              Скэриэл резко отдернул ладонь от лица, словно обжегся, но пальцы невольно тут же снова потянулись к векам, под которыми не было ничего, кроме чернильной бездны. Он провел ладонью по лицу, уставился в пустоту и замер.              — Так не бывает, — сказал он глухо. — Так не может быть.              — Скэриэл…              — Замолчи! — рявкнул он. Голос был низким, сиплым, но каждая буква звенела. — Не смей говорить мне такой бред. Я вижу! Я…              Он моргнул снова, и тьма ответила ему молчанием.              — Я должен видеть.              В груди поднялась тяжелая волна — то ли злость, то ли страх. Он сжал кулаки до боли, ударил ими по кровати и снова велел:              — Включи свет! Немедленно!              Но Джером не ответил. Он молчал, и это молчание было худшим, что Скэриэлу доводилось слышать.              Он лежал неподвижно, и темнота, которая сперва казалась плотной тканью, прячущей от него реальность, все больше походила на бездонную яму. Он пытался вглядеться в нее, найти очертания, хотя бы иллюзию света, но чем дольше всматривался, тем явственнее ощущал: Джером ему нисколько не солгал.              — Скэриэл, — осторожно позвал Джером, и голос его звучал напряженно. — Нужно время. Ты перенапрягся. Это может быть…              — Время? — перебил Скэриэл, и сорвался на смех, короткий и рваный. — Ты говоришь, что нужно время? Сколько: неделя, месяц, год?              Он снова ударил кулаком по матрасу.              — Смешно.              Он засмеялся громче. Смех звучал чуждо, будто принадлежал не ему. Он продолжал смеяться, пока дыхание не сбилось, и только тогда выдавил:              — Видишь, как весело. Самый смешной номер в нашем цирке: Скэриэл Лоу, который ничего не видит. Покупайте билеты, пока не закончились.              — Не надо так, — тихо сказал Джером. Он накрыл его сжатый кулак своей ладонью, но Скэриэл резко отдернул руку.              — Не трогай! — он снова засмеялся, но смех сорвался на сип. — Если начнешь жалеть — я… я тебя…              Он перевел дыхание тяжело и прошипел:              — Не смей меня жалеть. Лучше продолжай говорить, что все будет нормально.              — Я рядом, — сказал Джером, и голос его дрогнул. — И я не вру, я правда верю, что все будет в порядке…              Скэриэл закрыл лицо ладонями, пальцы его дрожали.              — Я будто в яму упал, — он отнял руки от лица и повернул голову в сторону Джерома. — Скажи мне, что все вернется и будет, как раньше.              Джером промолчал. Долгие секунды он просто сидел рядом, и Скэриэл чувствовал его тяжелое дыхание. Он всегда так дышал, или его все же ранили? Скэриэл отстранно подумал, что нужно будет спросить обязательно, но позже.       Наконец Джером сказал:              — Я не знаю, но я думаю… Врач сказал, что зрение может восстановиться, но я не могу точно знать, поэтому…              Нервный смех сорвался с губ Скэриэла снова. Он пытался им закрыть дыру внутри, но она только ширилась.              — Отлично, — сказал он сипло, давя бессмысленную улыбку. — Тогда я буду врать себе, пока хватит сил.              Из его груди снова вырвался смех. Он смеялся, пока горлу не стало больно, и только потом замолчал, уткнувшись в тьму, которая не собиралась уходить.              Скэриэл вдруг понял, что все обрушилось. Чертова темнота накрыло не только его глаза, но и все, чем он дышал.              План, ради которого он жил, строил и одновременно сжигал себя, превратился в пепел.              Никто не подхватит факел, который он нес. Они все забудут, оставят, перестанут верить, потому что он больше не ведет их, он даже не видит пути. Все, что могло стать прекрасным «завтра» — сгорело тоже.              И вместе с этим пришло осознание нестерпимой потери.              Если чертово зрение не вернется, он больше не залезет в окно к Готье, не увидит его лицо. Не увидит Октавию свободной. Не взглянет на любимые картины, не прочтет ни одной книги.              Никогда.              «Никогда» звенело в голове. Сердце заколотилось чаще, дыхание сбилось. Горло сжалось, воздуха резко стало меньше. Паника захлестнула его, как черная волна, и он сам себе казался тонущим, а рядом не было ни берега, ни даже спасительной соломинки.              Он лежал, тяжело дыша, когда услышал шаги. Джером хотел уйти? Нет, шаги приближались.              — Ты очнулся.              Скэриэл замер, сердце ухнуло вниз.              Это был не Джером. Голос был другой. Ниже, мягче, с характерной паузой между словами. Скэриэл зажмурился, ловя новую волну паники.              — Нет, — едва выдавил он. — Нет. Я же видел…              — Скэриэл, — произнес голос снова. Ближе, совсем рядом.              Скэриэл рванулся, почти сел, пальцы вцепились в больничную рубашку на груди, когда тепло накрыло его. Крепкие руки оказалась у Скэриэла на плечах, укладывая его обратно.              — Полегче, парень, — Эдвард усмехнулся мягко, — Я немного не в форме для объятий, но верю, что ты по мне скучал.              — Эдвард? — выдохнул Скэриэл почти беззвучно. — Как ты…              Он сглотнул, слова путались, но он отрывисто продолжил:              — Ты умирал. Я оставил тебя и ушел.              — Я жив, — сказал Эдвард. — Вот и все. Не за чем говорить о том, что было.              — «Вот и все», серьезно? — Скэриэл спросил пораженно.              — Ты не обязан был оставаться, — ответил Эдвард спокойно. — Ты сделал то, что считал нужным. То, что должен был сделать. Каждый из нас знал, что идет на риск, знал свою роль. У тебя не было ни одной причины остаться и рисковать собой, Джеромом и планом.              Скэриэл молча протянул руку в темноту, наугад, и наткнулся на чужую ладонь. Та крепко сжала его пальцы. Эдвард был теплый и живой. Настоящий, не выдуманный. Он не был сном или галлюцинацией. Скэриэл задержал дыхание, пытаясь угомонить колотящееся сердце.              — Это… Хорошая новость, — сказал он наконец, улыбаясь криво, — У меня совершенно не было бы времени подбирать нового человека на твое место. Спасибо, что оказался живее, чем я думал о тебе десять минут назад, это такое облегчение!              Джером раздраженно фыркнул рядом, но Скэриэл не обратил особого внимания. Одна из бетонных плит под названием «причина-винить-себя-номер-бесконечность» сдвинулась с его груди и с треском раскололась, обратилась в пыль.              Эдвард все еще держал его за руку. Скэриэл чувствовал это прикосновение, и ему хотелось то ли оттолкнуть его руку, то ли завыть, и именно в этот момент голос Эдварда изменился: стал чуть тверже, но не холоднее.              — Ты должен знать правду, — сказал он. — Она тебе очень не понравится.              Скэриэл бессильно усмехнулся:              — Правду? Ну давай. Порази меня в самое сердце.              Эдвард вздохнул и пояснил:              — Ты использовал темную материю так, что она обрушилась на тебя самого. Ты сам получил удар ею, сильнее всего пострадали глаза. Дело не во времени на восстановление… Твои глаза больше не видят и, вероятно, это то, с чем теперь тебе придется жить.              Скэриэл молчал.              Внутри все сжалось, будто кто-то медленно вывернул его наизнанку. Он не закричал, не рассмеялся, просто слушал. Слова Эдварда звучали нереалистично. Урон от материи? Потеря зрения? В этом не было никакого смысла.              — Есть шанс? — все же спросил он хрипло, словно пытаясь подыграть этому глупому спектаклю. — Маленький? Любой?              Эдвард замолчал на секунду, но все же ответил с обычной прямотой:              — Он есть. Но ничтожный. Настолько, что лучше не обманывать себя.              Скэриэл сжал губы, опустил голову. Внутри заклокотало что-то горькое. Он тихо произнес с неуместной усмешкой:              — Значит, все? Конец.              И тихо засмеялся.              — Вот будут-то все рады… Жаль, Энтони не порадуется, раз уже сдох! — на последнем слове его передернуло, он сел резко в постели, импульсивно выдернул из запястья катетер. Рука взорвалась болью, и это его немного отрезвило. Он замер, вслушиваясь в тишину.              — Скэриэл, — позвал его Эдвард мягко и возразил. — Это не конец. Это просто другой путь.              — Другой путь, — повторил Скэриэл и хмыкнул разочарованно. — Ты помнишь мой план? Ты помнишь, что и как я собирался сделать? Ты помнишь, как я зарабатывал для нас деньги? Ты в своем уме, какой другой путь?              Он замолчал, и голос сорвался на шепот:              — Пути больше нет.              Джером заговорил впервые за долгое время. Голос его звучал глухо:              — Ты же стратег. Тебе не обязательно делать все самому. Ты можешь продолжать придумывать планы, а дела передашь мне и Эдварду…              Скэриэл приподнял бровь.              — Красиво сказал. А толку? — он вздохнул и покачал головой. — Джером, какой же ты все-таки тупица… А кто пойдет в Академию? Тоже Эдвард? Или, может, ты?              Джером заткнулся, и к лучшему. Скэриэл не был уверен, что смог бы сейчас использовать материю — судя по всему, его все же накачали опиатами — но если бы мог, еще слово — и Батлер бы полетел в стену с его идиотской поддержкой.              — Мы придумаем что-то еще, — спокойно сказал Эдвард, — На этой сраной Академии свет клином не сошелся. Ты добился многого, и опускать вот так руки не в твоем духе. В конце концов, ты прикончил мистера Эн, расчистил нам путь в Запретных землях и…              Скэриэл обернулся на голос Эдварда и тихо попросил:              — Замолчи.              Эдвард послушался, затих. Скэриэл выдохнул, его тело прошила дрожь.              — Так вот как? Я сам сделал себя слепым. Смешно.              Эдвард снова нашел и сжал его ладонь.              — Ты жив. И это важнее всего. Мы справимся.              Скэриэл не выдержал и усмехнулся устало.              — «Мы». Ты все еще говоришь «мы»? — он замолчал, вздохнул и добавил тише. — У тебя нет ни единой причины оставаться со мной после того, как я бросил тебя там. Ты мне ничего не должен, можешь взять сколько тебе нужно денег из сейфа и проваливать, только разберись с домом, я не хочу остаться на улице, и Джером… Ему некуда пойти все равно, поэтому он остнется со мной, так что если уж ты решишь оставить меня без крыши, то подумай хотя бы о нем! И вообще…              Он говорил и говорил, повышая постепенно тон, пока голос его не сорвался.              — Ты закончил? — спросил Эдвард прохладно.              — Нет. Пошел ты к черту, — выпалил Скэриэл бездумно, а после выдернул свою руку из его хватки, прижал ее к груди, — Впрочем, мне без разницы. Можете оставаться в доме вдвоем, я найду, где жить. Просто свалите оба сейчас. Все.              Оне не свалили.              Эдвард сел ближе, притянул его к себе, чего обычно никогда себе не позволял, и Джером присоседился рядом неловко. Скэриэл не мог видеть его лица, но легко представлял себе эти несчастные глаза, которыми Джером смотрел на него каждый раз, даже если злился, стоило Скэриэлу приползти домой раненому после рабочих вылазок.              Скэриэл глухо усмехнулся.              — Великолепно. Слепой лидер и два верных рыцаря, которые будут трагично и жлостливо держать его за руку и водить в сортир. Это ли не прекрасная картина?              — Перестань, — хмуро сказал Эдвард. — Я не могу дать тебе подзатыльник, потому что ты и так пострадал, но знай, что мысленно я сделал это уже дважды.              — Я же говорю — рыцарь! — отозвался Скэриэл с кривой ухмылкой. — Благородный благодетель, защитник слабых и утешитель убогих.              Джером пошевелился рядом, сдавленно выдохнул, будто хотел возразить, но слова застряли у него где-то в глотке. Скэриэл уловил этот звук и фыркнул.              — Что, Джером? Боишься сказать правду, что теперь я бесполезен? Что зря ввязал вас в это? Или боишься, что клятва будет держать тебя при инвалиде?              — Нет, — выдохнул Джером потерянно. — Я просто не знаю, как тебе помочь, но я никуда не уйду. Обещаю.              Скэриэл повернул голову в его сторону, и хотя перед глазами все так же была сплошная чернота, он ухмыльнулся язвительно:              — Вот именно. Ты не знаешь. Никто не знает. Так какого черта вы сидите здесь и чего-то ждете от меня?              — Потому что глобально ничего не изменилось, — спокойно ответил Эдвард, он по-прежнему говорил мягко, но в голосе его была сталь. — Ты все еще Скэриэл Лоу, даже если решил хныкать и жалеть себя.              Скэриэл стиснул зубы, чтобы не сорваться в крик.              — Решил слепить из меня красивую легенду о слепом повстанце?              Джером придвинулся ближе, стиснул его в объятиях крепче. Его дыхание было слишком громким, слишком близким, и от этого Скэриэлу стало невыносимо.              — Отойди, — процедил он сквозь зубы. — Отъебись от меня, Джером, что ты прилип!              Джером остановился, но не двинулся назад, напротив, положил руку ему на затылок и опустил его голову к себе на плечо. Скэриэл ткнулся носом в его одежду — тоже больничную сорочку, судя по запаху — и замер. Глаза предательски намокли, теперь уже не от трения, и он понадеялся, что Джером не заметит этого или хотя бы не будет комментировать.              Эдвард перевел дыхание и сказал устало:              — Мы все равно будем рядом, даже если ты нас гонишь. Не пытайся сейчас придумывать злые слова или провокации для нас, лучше оставь силы на выздоровление. Кто знает, может твои… особенности помогут, и свершится чудо. Будешь как апостол Павел.              Скэриэл невольно улыбнулся библейской отсылке — надо же, что просвещение творит с людьми, может, он и Джерома чему-то научит! — а потом ответил зло и глухо:              — Тогда готовьтесь. Я буду делать вашу жизнь таким же адом, как свою.              Он сказал это нарочито язвительно, но внутри уже чувствовал, как под тяжелой броней шевелится панический холод: если они правда останутся, то полетят за ним в бездну еще стремительнее, и виноват в этом будет только он.              Но сил снова оттолкнуть их и остаться наедине с этой тьмой в нем больше не было.