Инстинкт выживания

— Я дома. Кокимэ переступила порог и заперла дверь за собой. Глухой щелчок отрезал её от внешнего мира. В прихожей было тихо, свет не горел. Только мерно гудел холодильник на кухне да тикали часы в гостиной. Она сбросила туфли, поставила их ровно — носок к носку — и на секунду замерла, сидя на пороге, выдыхая, прежде чем пройти вглубь дома. Дверь в кабинет отца была не заперта, чуть приотворена. Из щели сочился слабый свет настольной лампы — значит, обитатель находился внутри и, вероятно, проверял работы своих университетских студентов. Она тихо прошла мимо, избегая встречи и банальных повторяющихся вопросов о школьных делах, на которые приходилось нещадно врать ежедневно, и направилась прямиком в свою комнату на втором этаже. Комната была аккуратной и чистой. Стены пестрели грамотами, наградами, медалями. Полки заставлены кубками. Вот грамота за победу в олимпиаде по математике. Вот кубок за победу на турнире по сёги. И множество медалей за соревнования по спортивной гимнастике. Будучи ребёнком беспричудных родителей и сама считавшаяся таковой из-за поздно проснувшейся причуды и халатности врачей которые ее обследовали, она усвоила лишь одну установку: «Будь лучшей. Первой во всём. На голову — нет, на три головы выше всех остальных». Или как писал Льюис Кэрролл в «Алисе в Зазеркалье»: «Нужно бежать, чтобы просто стоять на месте, а чтобы попасть в другое — нужно бежать вдвое быстрее». Опережать других — чтобы быть ровней. Превосходить —чтобы тебя заметили. Сейчас все эти слова казались ей пустышкой — бестолковой мишурой, облепившей стены и так нещадно давящей на неё каждый раз, когда она заходила в это проклятое кладбище достижений. Пройдя чуть глубже, она посмотрела на фото в рамке на полке. С него широко улыбалась круглолицая румяная девчонка в бело-красной, в цвет японского флага, гимнастёрке. Волосы зачёсаны в тугой пучок, несколько прядей выбились и прилипли к вспотевшему лбу. В одной руке — медаль за первое место, в другой — грамота. Она выглядела такой счастливой, что становилось тошно. Тошно от того, что той девчонки — той, что радовалась победе в маленьких соревнованиях внутри секции так, будто это были Олимпийские игры, — её больше нет. Той, что однажды увидела совсем юную Мирко, ещё школьницу: как та двигалась — с мощью, ловкостью и в то же время грацией, как её глаза пылали страстью и как ярка была её кровожадная триумфальная улыбка. И девочка решила, что хочет быть как она — так же гореть, как пламя, так же круто двигаться. Мирко была причиной, почему она вообще занялась гимнастикой, хотя изначально это и был своего рода компромисс, ведь мечту о героизме она давно в себе похоронила. Интересно, что бы она сказала, увидь её сейчас? Что та, кто хотела быть на вершине, теперь на самом дне. Гнусная пакостница, что использует свою силу, чтобы причинять другим боль и вселять страх. — Кто ты такая? — мрачно пробурчала себе под нос Кокимэ как бы обращаясь к девочке на фото. «А сама-то как думаешь?». - казалось в немом вопросе был слышен упрек. — Ты - это я? — Кокимэ спросила это неуверенно, будто сама себе не веря. «Может когда-то это и было так, но больше нет. Посмотри на себя! Ты облажалась, все ради чего я старалась, все что я построила, ты все просрала». — ответила она с брезгливостью, и ленивым презрением. — А что мне еще оставалось делать? Просто терпеть? Позволять им смотреть на меня сверху вниз? Позволять им выбросить меня как мусор? «Ты только думаешь что борешься, но на самом деле ты просто пошла на поводу своих обид. Заняла то место, которое выбрали за тебя. Это жалко». — Это не моя вина...я пыталась быть хорошей, но всем было плевать, кроме моей причуды они больше ничего не видели. «И как тебе роль злодейки? Нравится?» — казалось ее улыбка исказилась в надменной усмешке. — ...нет. - пробормотала та тихо, почти виновато. «Тогда остановись». — Я...я не могу. «Тогда не останавливайся, рой себе могилу глубже, разрушь все что осталось, выжги все до тла, не оставь ничего и в конце просто исчезни». — Но что мне тогда делать? — Кокимэ вскинула голову, и в её глазах мелькнуло отчаяние. — Как мне все исправить? «А мне откуда знать? Чего не знаешь ты, того не знаю и я». Кокимэ долго смотрела на фото, прежде чем заговорить снова. — Я тебе противна? «Ты сама себе противна». Не в силах больше смотреть в глаза собственному утраченному прошлому, Кокимэ опустила фото изображением вниз, еще долго разглядывая обратную сторону рамки погрузившись в хандру. В приоткрытую дверь тихо постучали, и она мягко отворилась. На пороге стоял высокий, статный мужчина интеллигентного вида — неожиданно моложавый для своих сорока трёх лет. Чёрные волосы его были слегка взлохмачены: привычка почёсывать голову в напряжёной умственной работе давно стала привычкой. Из-под густых угольных ресниц смотрели выразительные глаза цвета жёлтого янтаря. Он был так хорош собой, что наверняка пользовался популярностью у женской половины студентов, у которых вёл курс социологии в университете, несмотря на то что был женат. — Ох, Кокимэ, ты уже дома, — проговорил он, мягко посмеиваясь. — Ты так тихо вошла, что я и не заметил. — Я вообще-то здоровалась. — Правда? Я просто тут курсовые проверяю, весь в работе, понимаешь? В общем, есть одна просьба, пока ты не переоделась. — Он сложил руки в молящем жесте. — Не могла бы ты сходить в магазин за молоком? А то я вообще зашиваюсь. Мы же оба не хотим, чтобы мама ворчала утром, потому что пьёт свой кофе без молока. Пожалуйста, выручай, — пытался он задобрить её улыбкой. — Ладно, — ответила Кокимэ, вздыхая. — Спасибо, милая. Что бы я без тебя делал, — с этими словами он быстро ретировался к себе в кабинет.

***

Путь до круглосуточного конбини не занял у неё много времени — он располагался буквально на другом конце улицы, за поворотом от её дома. Войдя внутрь через раздвижные прозрачные двери, она услышала радушное приветствие пожилого кассира. Кокимэ лишь сухо кивнула в ответ и направилась прямиком в отдел молочной продукции, лавируя между стеллажами. Она рыскала по полкам в поисках молока конкретной марки, потому что остальные, по словам её матери, были «разбодяженным дерьмом». Найдя то, что нужно, отправилась на кассу, отстояв небольшую очередь из пары человек. И вот она предстала перед кассиром. Старик Танака давно тут работал — не столько из нужды, сколько от одиночества: здесь всегда были люди и всегда было с кем поболтать. А болтать он любил, причём без разбора — с кем. На его морщинистом лице сияла улыбка, которая, казалось, никогда не сползала, и Кокимэ было невдомёк, как вообще можно быть таким счастливым изо дня в день и так искренне улыбаться. В былые дни она и сама была не прочь потешить старика рассказами о жизни, но в последнее время такого желания у неё не возникало. Более того, эта улыбка, которая обычно согревала, теперь вызывала какое-то раздражение, даже озлобленность. Кокимэ поставила пакет молока на прилавок и даже не пересеклась с ним взглядом. Ссутулилась, приняв такой вид, точно пыталась спугнуть его своей понурой гримасой и избежать расспросов. Но не помогло. — Здравствуй, красавица! Давненько тебя тут не видать. — Голос у него был низкий, с хрипотцой, спокойный, как старое тёплое одеяло. — Что, мама снова за молоком послала? Загоняли тебя, бедную. А ты у нас дама занятая, вся в делах, да? То соревнования, то учёба, ещё и староста класса — совсем себя не жалеешь, — говорил он с нескрываемой гордостью. От последнего её едва заметно передёрнуло: старостой она уже давно не была. Её просто перестали выбирать. — Как твоя рука? Не болит больше? — спросил он с искренней заботой. — Нет, не болит, — сухо ответила Кокимэ. — Вот молодёжь — такие крепкие, раны как на собаках заживают. Не то что я, старая развалина: то спина, то колени. Но да ладно, не помер — и то хорошо. Ты вот лучше расскажи: ты к тренировкам своим уже вернулась? Старик неосознанно жал на все болевые точки. Гимнастика появилась в её жизни в шесть лет — и осталась там навсегда, даже после того, как всё закончилось. Природа наградила её врождённой гибкостью, а родители — недюжинным упорством. Кокимэ обгоняла всех в секции. Её ставили в пример. Тренер кивал на неё и говорил остальным: «Смотрите, как надо». И они смотрели. Но вместо восхищения в их глазах копилось другое — зависть. Отчуждение. Она выделялась слишком сильно, а этого не прощают. Была и ещё одна причина: её ложная беспричудность. Формально причуда ещё не проявилась, и девочки считали её неполноценной. А неполноценным не положено быть лучше других — им положено сидеть в углу и не высовываться. А с появлением причуды всё только усугубилось. Из чего-то сродни инвалиду, она стала кем-то похуже. Отбросом. Потенциальным преступником. Кокимэ не сидела. Она высовывалась постоянно. Мало того что побеждала — она ещё и выделывалась, осваивая элементы, которые были не по уровню её возрасту. Не ради прогресса. Ради того, чтобы утереть всем нос. Это была своего рода месть за то, что никто не хотел водить с ней дружбы. Это стремление и сыграло с ней злую шутку. Первые региональные соревнования. Ей мало было просто победить — ей нужно было, чтобы они все запомнили этот день. Сверхсложные элементы для детско-юношеской категории запрещены из соображений безопасности. За них не начисляли дополнительные баллы — наоборот, засчитали бы за техническую ошибку. Но ей было плевать на баллы. Ей важно было покрасоваться. Дать им понять, кого они решили списать со счетов. Она задумала перелёт с двойным винтом на перекладине, которое даже взрослым спортсменам не удавалось. Замах. Толчок. Тело пошло вверх — и что-то сразу пошло не так. Она не рассчитала траекторию. Пальцы успели ухватиться за перекладину лишь одной рукой, приняв на себя всю силу иннерции. Плечо вывернуло с влажным, тошнотворным хрустом. Связки порвались. Она упала. Зал ахнул. Но горько было не от поражения и даже не от боли. Горько было от того, что она увидела, подняв глаза. Её напарницы по секции — те, с кем она тренировалась бок о бок, — вскочили с мест. Не сочувствовали, не испугались — они ликовали, а их лица расплылись в улыбках. Она запомнила эти лица навсегда: раскрасневшиеся, сияющие, такие счастливые... После того дня Кокимэ ушла из секции и оставила гимнастику. Однако на вопрос старика она ответила утвердительным кивком. Не хватало ещё, чтобы он её жалел. — Вот и славно. Ты главное — не бросай то, что тебе нравится. Один проигрыш — это ещё не конец, тем более ты говорила, что об Олимпийских мечтаешь... Ох! Совсем я, старый, заболтался. Молоко-то я и не пробил. — Танака неспеша щёлкнул сканером по штрихкоду и аккуратно упаковал пачку в пакет. — С тебя двести семьдесят йен. Кокимэ вручила монету в пятьсот йен в его морщинистую, как изюм, руку. Тот отсчитал ей сдачу и вложил в ладонь. Тело её уже дёрнулось было к выходу, как старый кассир снова присел ей на уши. — Какая-то ты хмурая. Случилось у тебя чего? В школе проблемы или с подружкой поссорилась? Кокимэ сжала ручку пакета в руках и, напрягшись, уставилась в пол, сохраняя молчание. На что старик лишь вздохнул, сочувственно улыбнувшись. — Что с тобой поделать. Не хочешь — не рассказывай, лезть не буду. Но если вдруг тебе не с кем будет поговорить, ты знаешь, где меня найти. Ответив ему коротким кивком, Кокимэ зашагала к выходу. Раздвижные двери растворились перед ней, и вдруг она замерла. Что-то не давало ей уйти. И правда — а с кем ей ещё поговорить? Друзей у неё больше нет. Матери с отцом всей правды не скажешь. Вот и остаётся только разговаривать с мебелью, как свихнувшаяся от одиночества сумасшедшая, и тонуть в собственном дерьме. — Что такое, красавица? Забыла что-то? Немного постояв в дверях и неловко теребя пакет между пальцев, Кокимэ медленно развернулась и нерешительно подняла на него глаза — беззащитные, как у раненого оленя. — Скажите, Танака-сан... какой смысл быть хорошим человеком? Стараться поступать правильно, если всем до этого нет никакого дела? Старик призадумался, пощипывая себя за подбородок. — Знаешь, нынешнее поколение стало слишком слепо и занято своими проблемами, чтобы ценить чужую доброту... Кокимэ внимательно слушала, медленно подбираясь обратно к кассе. — Ты отдаёшь что-то и ждёшь, что мир ответит тебе тем же, и это вполне естественное желание. Но жизнь такова, что не всяк тебе тем же ответит... Однако это не значит, что твои действия не имеют смысла. Быть хорошим человеком — это прежде всего отношения с самим собой, то, как ты себя видишь. И не важно, есть кому-то до этого дело или нет. Главное — чтобы тебе самой было важно, кто ты есть. — Но стоит ли быть добрым с теми, кто тебя ненавидит? — Не всегда, далеко не всегда. Но и злобой на злобу не отвечай — так ты только сама себе навредишь. — Но что, если я уже ответила? Сделала много плохих вещей... Что мне тогда делать? — она подняла на него глаза с надеждой. — Ох, милая... Я понимаю, что это может быть трудно, особенно когда тебе больно и обидно. Но иначе круг ненависти никогда не разорвётся. Оставь их, будь мудрее и не держи на них зла. Главное — помни, что чужая ненависть не твоя вина, а их собственные проблемы. Это было совсем не то, что она хотела услышать. Более того — она восприняла по-своему: «Сдайся. Дай им вытирать об себя ноги. Стань пустым местом. Они имели право делать тебе больно, потому что им самим плохо». — То есть... вы хотите сказать, что я должна их простить? — спросила она с недоверием и негодованием. — Да, тебе стоит это сделать. Не сразу, но со временем... Кокимэ вспыхнула, как спичка. Она сжала пакет в кулаках так сильно, что ногти впились в ладони, и сорвалась на крик, заставив старика вздрогнуть: — Вы что, серьёзно? Издеваетесь?! Как такое вообще можно простить? — Тише, тише, не горячись так... — проговорил он успокаивающим тоном, медленно помахивая ладонями перед собой. — Я старалась... Я была добра со всеми, всем помогала, пыталась быть полезной, делала всё, чтобы меня приняли, делала всё, чтобы меня любили! Но этого никогда не было достаточно... Меня предали, предали все. Все, кому я верила, и всё это из-за того, что я не выбирала! — Кокимэ-тян, успокойся, позволь мне объяснить тебе... — Вы не понимаете, вы ничего не понимаете! Кокимэ выбежала из магазина, мчась по улице прочь, размахивая пакетом с молоком, словно маятником, и прокручивая в голове все его слова. Вернувшись домой, она заперлась в своей комнате и рухнула на кровать. Выпустив наконец пар и уже успокоившись, погрузилась в глубокие раздумья, уставившись в потолок. В одном старик был прав: злобой она вредила себе. Ненависть пожирала её изнутри, и так больше не могло продолжаться. Поэтому она пыталась понять. Понять, когда всё пошло не так, когда всё начало рушиться. Она вспомнила детский сад. Когда у всех детей начали появляться причуды, те, разумеется, сразу же хвастались, устраивая публичные демонстрации перед всей группой. Когда очередь дошла до неё, мальчик, который ей нравился, глумливо указал на неё пальцем: «А у Кокимэ мама и папа беспричудные, значит, и она тоже беспричудная. Семейка неудачников». Тогда она вовремя подсуетилась, вспомнив один трюк, который множество раз видела в маминых сериалах и аниме, и, гордо задрав голову, влепила мальчишке звонкую пощёчину, пафосно произнеся что-то вроде: «Не смей оскорблять меня и мою семью». Естественно, любовь её закончилась, не успев начаться, но себя она отстояла — хоть воспитатели и отругали. После этого между ней и тем мальчишкой началась настоящая война — кто кого перещеголяет. Кокимэ с успехом освоила и лазанье по деревьям, и финты с мячом, хвасталась своим умением читать и писать — в общем, всю ту дребедень, которой можно было впечатлить несмышлёную детвору, тем самым сравняв с ним счёты и завоевав репутацию. С секцией гимнастики всё было ясно. Фаворитизм тренера, вероятно, мог усугублять ситуацию, и, возможно, если бы её так сильно не выделяли, зависти было бы меньше. И наконец — начальная школа...