Дитя природы

Утро на заимке выдалось серым и зябким. Солнце ещё не поднялось над сопками, и туман висел над землёй, как мокрая простыня, — густой, белёсый, пропитанный запахом хвои и сырой золы. Где-то в тайге тревожно кричала кедровка, и крик этот был резким, одиноким, словно птица тоже чуяла беду. Яков Платонович Штольман стоял посреди двора, заложив руки за спину, и смотрел на дом Габышевых. Взгляд у него был цепкий, холодный, без тени сочувствия. Он уже принял решение по этому делу, и решение это было простым: доверять нельзя никому. Ни деду, ни бабке, ни матери. Двое суток молчания — это не халатность. Это либо преступление, либо его умелая имитация. Рядом с ним переминались с ноги на ногу двое оперативников — старший лейтенант Гаврилов, участковый, который первым прибыл на заимку прошлым вечером, и сержант Никонов, молодой, широкоплечий парень с короткой стрижкой и вечно настороженным взглядом. Оба ждали приказа. Рустем стоял у крыльца, скрестив руки на груди. Лицо у него было каменное — ни страха, ни злости, только глухая, застарелая усталость. Валентина сидела на ступеньках, закутавшись в пуховый платок, и угрюмо поджимала губы. Марианна жалась к стене дома, обхватив плечи руками, и смотрела под ноги. — Значит, так, — сказал Яков, не повышая голоса. — Сейчас мы будем проводить осмотр. Дом, двор, надворные постройки. Всё, что найдём, будет зафиксировано. Если вам есть что скрывать — сейчас самое время сказать. — Нам нечего скрывать, — глухо ответил Рустем. — Вот и проверим. Яков кивнул Гаврилову. Тот вытащил из папки бланк протокола, щёлкнул ручкой. Никонов поправил кобуру и шагнул к дровянику. Начали с дров. Поленница у Габышевых была старая, высокая, сложенная на совесть — видно, что Рустем рубил и укладывал сам, без помощников. Берёза, сосна, немного кедрача. Дрова были сухие, звонкие. Никонов, покряхтывая, принялся оттаскивать верхние ряды — сначала аккуратно, потом быстрее, когда понял, что Яков ждать не намерен. — Глубже, — командовал Яков. — До самой земли. Гаврилов светил фонарём в образовавшиеся провалы. Внутри было темно, пахло древесной трухой и мышами. Что-то шуршало. Ничего. Только старые щепки, берёста для растопки и комок слежавшейся паутины. Никонов уже собирался задвинуть последний ряд, когда луч фонаря выхватил из темноты металлический блеск. Топор. Старый, с щербатым лезвием и рукоятью, потёртой до блеска. На лезвии темнело что-то бурое. — Товарищ подполковник, — позвал Никонов. Яков подошёл. Взял топор, повернул к свету. Понюхал. — Что это? — спросил он, не оборачиваясь к Рустему. — Телёнка забивали, — ответил старик. Голос у него был ровный, но что-то в нём дрогнуло. — В июле. Я же говорил. — Телёнка, — повторил Яков. — А почему здесь? Почему не в сарае? — Здесь сухо. Инструмент берегу. Яков помолчал. Потом протянул топор Гаврилову: — В пакет. На экспертизу. — Да зачем экспертизу-то?! — Валентина всплеснула руками. — Говорят же вам — скотину резали! Что ж мы, по-вашему, ребёнка топором?! — Я этого не говорил, — спокойно ответил Яков. — Но есть процедура. Если топор чистый — вернём. Продолжаем. Он двинулся к дому. Оперативники — за ним. Рустем, помедлив, пошёл следом. Валентина осталась на крыльце — то ли от обиды, то ли от страха. В доме пахло кислым и пыльным. Яков остановился посреди комнаты, огляделся. Телевизор всё ещё работал — без звука, только рябь на экране. На столе стояла немытая посуда. На полу — разбросанные игрушки: машинка, резиновый заяц, одна туфелька — розовая, с облупившимся носком. Яков поднял туфельку, повертел в руках, положил на стол. — Подполье, — сказал он. Никонов откинул половик, поддел половицы. Внизу, в земляной яме, хранились припасы: мешки с картошкой, банки с соленьями, крынка с молоком. Пахло сыростью и квашеной капустой. Никонов спустился по шаткой лестнице, посветил фонарём по углам. Яма была неглубокая, метра полтора в глубину, с земляными стенами, укреплёнными досками. — Пусто, — донеслось снизу. — Проверь под мешками. Картошку отодвинь. Никонов, чертыхаясь, принялся ворочать мешки. Тяжёлые, пыльные. Картошка перекатывалась под руками. Ничего. Только мокрица, метнувшаяся в щель. — Чисто, товарищ подполковник. — Вылезай. Еще, здесь, рядом с подпольем, темные пятна. Нужны смывы... Следующим был чердак. Яков полез туда сам — не доверил оперативникам. По узкой приставной лестнице, скрипевшей под каждым шагом, он поднялся в тесное пространство под крышей. Здесь было душно, пахло пылью и сухим деревом. Слуховое окно было затянуто паутиной, и свет проникал сквозь неё мутный, желтоватый. Яков включил фонарь и принялся осматривать углы. На чердаке хранился хлам, который копился десятилетиями. Связки старых газет. Ржавый примус. Коробка с ёлочными игрушками — стеклянные шары, блестящие, как слёзы, и гирлянда из фольги. Яков задержался над коробкой. Шары были пыльные, но не битые. Кто-то их берёг. Может быть, для Дианы. Он закрыл коробку, отодвинул в сторону. Дальше — веники. Тряпьё. Старая швейная машинка с облупившейся краской. Под ворохом тряпья — ничего. Под досками — ничего. Он вылез обратно, отряхивая с кителя паутину. Рустем стоял внизу и смотрел на него. В этом взгляде не было вызова — только ожидание. Старик ждал, когда всё закончится. Или когда станет ещё хуже. — Остался туалет, — сказал Яков. Валентина, сидевшая на крыльце, дёрнулась: — Да что ж вы там ищете-то? В сортире? Совести у вас нет! — Мы ищем девочку, — отрезал Яков. — Следы. Всё, что поможет. А совесть у меня есть. Поэтому я здесь. Он вышел во двор. Уличный туалет стоял на отшибе, у задней стены огорода, — покосившаяся будка, сбитая из горбыля, с просевшей крышей и дверцей на одной петле. Вокруг разрослась крапива — жгучая, по пояс. Видно было, что к туалету ходили редко, предпочитая, наверное, ведро в сенях. Но и не чистили давно. Никонов потянул дверцу. Она заскрипела, как живая. В нос ударил запах — резкий, тошнотворный. Никонов отшатнулся, зажал нос рукавом: — Товарищ подполковник, может... — Свети. Яков подошёл ближе. Запах был тяжёлый, спёртый. Внутри — тёмный провал, доски, грубо оструганные, с щелями. Он взял у Гаврилова фонарь и посветил вниз. Луч выхватил содержимое: бурую жижу, мух, что-то белое. Он замер. Белое. Ткань. Или не ткань. — Дай шест. Гаврилов протянул длинную палку, которой обычно проверяли глубину выгребных ям. Яков осторожно поддел белое. Оно подалось, вынырнуло из жижи — тряпка. Старая футболка. Детская? Нет. Взрослая. С выцветшим рисунком. Он перевернул её, всмотрелся. Пятно от краски. Или от чего-то другого? Нет, краска. Малярная. — Что там? — голос у Валентины дрогнул. Она подошла ближе, вцепившись в платок. — Что вы нашли? — Ничего, — Яков бросил футболку в крапиву. — Продолжаем. Никонов, превозмогая отвращение, снова сунул шест в яму. Водил им из стороны в сторону, прощупывая дно. Глухо. Мягко. Ничего твёрдого. Ничего, похожего на... Яков оборвал мысль. — Чисто, — сказал Никонов и вытер пот со лба. Яков выключил фонарь. Запах всё ещё стоял в носу, но он уже привык. Он посмотрел на Рустема. Старик стоял, опустив плечи. Валентина молчала — кажется, впервые за утро. Марианна всё так же жалась к стене, и по щекам у неё текли слёзы — беззвучно, как вода по стеклу. Обыск был окончен. Ничего. Ни следов борьбы. Ни пятен. Ни орудия. Ни тела. Яков вышел на середину двора и остановился. Внутри у него боролись два чувства. Первое — облегчение: девочка не убита в этом доме. Второе — досада: если не в доме, то где? И главный вопрос — почему постираны все её вещи, почему собака не может взять след, почему двое суток тишины!? Он не верил в совпадения. Гаврилов подошёл с протоколом: — Подписывать? — Позже. — Яков оглянулся на дом. — Продолжим допрос. Мать — первая. Потом бабка. —— Аня приехала на заимку в сумерках. Она взяла велосипед. Отец бы не отпустил — она знала это точно. Поэтому не стала спрашивать. Просто накинула штормовку, сунула в багажник пятилитровый термос, заварку, пакет с сушками и пряниками, которые пекла накануне, десятиметровфй удлинитель и выскользнула из дома, пока Виктор Иванович спал. Дядя Петя всё равно был на своём зимовье — его она не опасалась встретить. А мама... мама бы тоже не поняла. На удачу Ани Мария Тимофеевна была по делам в городе и помешать дочери участвовать в поисках не могла. Августовское утро перед рассветом было прохладным, и Аня ехала быстро, разгоняя кровь. Сначала по просёлочной дороге, потом через луг, где трава стояла по пояс, мокрая от росы. К тому времени, как она добралась до заимки, рассвет только начинал разгораться над сопками — бледно-розовый, неуверенный. Лагерь уже ставили. Спасатели МЧС разворачивали палатки, перекрикивались. Полицейские курили у машин. Волонтёры — человек десять, — сидели на брёвнах, ждали инструктажа. Аня обвела всех взглядом. Ей нужен был Яков Платонович. Она нашла его у штабной палатки. Он стоял спиной к ней, разговаривал с молодым спасателем — Коробейниковым. Штольман был высокий, прямой, с коротко стриженным затылком. Даже со спины было видно: он здесь главный. Дождавшись окончания разговора, Аня подошла. Сердце колотилось где-то в горле, но голос был ровным: — Яков Платонович. Штольман обернулся. На секунду — всего на секунду — его лицо дрогнуло. Но тут же стало прежним — холодным, официальным. — Вы, — сказал он. — Я. Мне нужно записаться в волонтёры. Штольман помолчал. Оглядел её — штормовку, рюкзак, решительный подбородок. — Сколько вам сейчас лет? — Семнадцать. Будет восемнадцать в конце октября. — Тогда вы не можете участвовать в поисках. Протокол. Несовершеннолетних в лес не пускаем. Аня ожидала этого. Но всё равно почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она сжала лямку рюкзака. — Я могу быть полезной здесь. В лагере, на кухне, с документами, заряжать технику... Что угодно. Яков смотрел на неё — долго, тяжело. Потом кивнул в сторону полевой кухни: — Там разберётесь. Если что — к Коробейникову. Но в лес — ни шагу. Аня коротко кивнула и пошла к кухне. Она чувствовала взгляд Штольмана спиной. И знала: он тоже чувствует её присутствие. Год... Целый год. И вот они снова рядом. Только теперь она не школьница с дрожащими губами, а волонтёр с термосом в рюкзаке. Она поможет с поисками или хотя бы их организацией. Полевая кухня представляла собой печальное зрелище. Два покосившихся стола, старая газовая плита, привезённая спасателями, пара канистр с водой. Никакой организации. Никакого уюта. Аня огляделась и принялась за работу. Первым делом она нашла доски. Они лежали у сарая — неструганые, в грязи. Аня оттёрла их тряпкой, нашла козлы, сбитые на скорую руку, и с помощью пожилого волонтёра, представившегося дядей Колей, соорудила длинный стол. Потом извлекла из рюкзака клеёнку. Клеёнка была старая, в выцветших васильках, с потёртостями на сгибах. Мать дала ей эту клеёнку, когда Аня ходила в поход, — «чтоб на столе было как дома». Аня возила её с собой повсюду: на практику, на полевые выходы, а теперь вот — на поиски. Она расстелила клеёнку на досках, разгладила ладонями. Стол сразу стал уютным, домашним. Дядя Коля присвистнул: — Ну ты гляди. Прям скатерть-самобранка. — Пока только чай, — улыбнулась Аня. Она достала термос, заварку, сахар, кружки. Расставила. Достала сушки. Всё делала быстро, сноровисто — как привыкла: в больнице на практике её учили, что порядок на посту — половина лечения. Здесь, в лагере, был тот же принцип. К тому времени, как из дома после обыска вышли Марианна и Валентина, стол уже выглядел почти цивильно — по крайней мере, на фоне грязи и палаток. Марианна шла, пошатываясь. Лицо у неё было белое, застывшее — так выглядят люди, которым только что сообщили о смерти. Но смерть ещё не наступила. Она только дышала где-то рядом. Валентина вела её под руку — сама не в лучшем состоянии: глаза красные, губы сжаты в тонкую нитку. Обе были в лёгких кофтах, а утро стояло холодное. От земли поднимался туман. Аня увидела их и, не раздумывая, пошла навстречу. — Идёмте, — сказала она тихо. — Идёмте. Марианна подняла глаза — пустые, как у куклы. Аня взяла её за локоть. Валентина открыла было рот — то ли возразить, то ли спросить, кто она такая, но Аня уже вела их к столу, усаживала на ящики, накрытые старым одеялом, закутывала Марианне плечи пледом, который кто-то оставил на лавке. — Чай попейте. Вам надо. Она налила чай в кружки — крепкий, сладкий, почти горячий. Марианна взяла кружку обеими руками, но не пила — просто грела пальцы. Валентина покосилась на стол, на клеёнку, на сахар в жестяной банке. — Откуда ж ты такая? — спросила она сипло. — И как отец к нам отпустил? — Он не отпустил. Я сама уехала. Хочу помогать. — Говорят, на медсестру учишься. — Да, в медколледже. Аня помолчала. Она смотрела на Марианну — на её тонкие пальцы, на белые губы, на то, как она жмётся к кружке, словно та могла её согреть. Аня знала: чай не поможет. Но ничего другого у неё сейчас не было. Только чай. Только клеёнка в василёк. Только тихое, молчаливое присутствие рядом. В этот момент из дома вышел Яков. Аня почувствовала его раньше, чем увидела. По звуку шагов — твёрдых, быстрых. По тому, как напряглись плечи у Валентины. По тому, как Марианна сжалась ещё сильнее. Аня подняла голову. Яков Платонович шёл к столу — высокий, прямой, в расстёгнутом кителе, с рукавами, закатанными до локтей. Волосы были чуть влажными — то ли от росы, то ли от пота. Лицо жёсткое, сжатое. Он только что закончил обыск и явно не нашёл того, что искал. — Что здесь происходит? — спросил он, останавливаясь в трёх шагах. — Чай, — ответила Аня. Он смотрел не на неё — на стол. На клеёнку. На кружки. На Марианну, которая вздрогнула от его голоса. — Некогда чаи гонять, — отрезал Штольман. — У нас поиск ребенка, а не пикник. Аня выдержала его взгляд. Год. Целый год. Он стоял перед ней — тот же, что и тогда, в октябре: римский профиль, седина на висках, морщина между бровей, которой раньше не было. Или была? Она не помнила. Она помнила только его глаза — тогда, при встрече, они смотрели на неё с удивлением и нежностью. Сейчас — с холодным раздражением. Но Аня не боялась его. Ни тогда. Ни сейчас. — Вы посмотрите на них, Яков Платонович, — сказала она тихо и доверительно. — На них лица нет. Они со вчера ничего не ели. Если они рухнут здесь, вам же хуже — свидетелей потеряете. Штольман перевёл взгляд на Марианну. На её белые губы. На дрожащие руки. На Валентину, которая смотрела на него исподлобья, но без злости — скорее, с усталой покорностью. Что-то дрогнуло в его лице. На секунду. Потом он снова стал прежним. — Десять минут, — бросил Яков . — Потом обе нужны для допроса. Он развернулся и пошёл к штабной палатке. Аня проводила его взглядом. Сердце всё ещё колотилось — но теперь уже не от страха. От злости. Или от чего-то другого, чему она не хотела давать имя. Валентина отхлебнула чай и вдруг сказала негромко: — А ты смелая, Миронова. Он же начальник полиции. — Я знаю, — ответила Аня. Она налила чай и себе. Руки не дрожали. Она сидела за столом, застеленным клеёнкой в василёк, и смотрела на тайгу, которая начиналась сразу за заимкой. Там, в лесу, была маленькая девочка. И где-то там же, в лесу, были ответы, которые искал Яков. А она сидела здесь и поила чаем тех, кто их не знал. Она была нужна здесь. И это было единственное, что сейчас имело значение. ——— Яков вышел из дома после обыска в настроении, которое его подчинённые хорошо знали и не любили. Он был собран, сух и зол — не на кого-то конкретно, а на саму ситуацию. Третьи сутки. Ни одной зацепки. Топор с бурым пятном, который, скорее всего, действительно использовали для забоя скота. Выгребная яма, в которой не нашлось ничего, кроме старой футболки. Поленница, чердак, подпол — пусто. Штольман не верил в пустоту. Пустота в таких делах означала одно из двух: либо преступление совершено где-то ещё, либо его совершил кто-то очень умный. Ни один из вариантов не облегчал поиски. Он остановился у штабной палатки. Со стороны полевой кухни доносился негромкий стук кружек и тихий голос — кажется, Аня успокаивала Марианну. Яков не оборачивался. Он напряженно думал. Мать — самая слабая. Самая уязвимая. Если в семье что-то скрывают, она сломается первой. Он начнёт с неё. А потом — бабка. Бабка будет крепким орешком. Он направился к палатке, которую оборудовали для допросов. По пути бросил Гаврилову: «Мать — ко мне. И волонтёра позовите. Ту, что на кухне. Пусть присутствует — при ней свидетельница спокойнее будет». Яков не стал объяснять, почему именно эта девушка. Гаврилов не спрашивал. В палатке было душно и сумрачно. Стол, два стула, лампа на аккумуляторе. Яков сел, положил перед собой бланк протокола, щёлкнул ручкой. Бумага была чистая, без единой помарки. Он любил чистую бумагу. Она означала, что всё ещё можно начать с нуля. Полог откинулся. Вошла Марианна — тихая, сжавшаяся, с кружкой чая в руках. За ней — Аня. Он не смотрел на неё. Вернее, смотрел, но так, как смотрят на предмет обстановки: зафиксировал присутствие и забыл. По крайней мере, так должно было выглядеть со стороны. — Садитесь, — сказал он Марианне. Она села. Кружка в её руках дрожала. Чай расплёскивался на стол. Аня взяла у неё кружку, поставила с краю. Сама отошла к стене, скрестила руки на груди. Яков не оборачивался к ней, но кожей чувствовал её присутствие — где-то слева, в метре от него. Это раздражало. Он запретил себе раздражаться. — Марианна, — начал он ровным, деловым тоном, — я задам вам несколько вопросов. Это стандартная процедура. Отвечайте честно, и всё будет хорошо. Вы меня понимаете? Марианна кивнула. Глаза у неё были пустые — так смотрят люди, которые уже выплакали всё, что можно, и теперь внутри у них только сухая, звенящая пустота. — Хорошо. Расскажите о Диане. Когда она родилась? Какие отношения были с её отцом в то время? Марианна помолчала, подбирая слова. Потом заговорила — медленно, с паузами, но связно: — Она родилась в ноябре. Четыре года назад. Мне тогда семнадцать было. Почти восемнадцать. А когда мы с Сашей... когда гуляли, мне было шестнадцать. Яков записывал. Ручка скрипела. Шестнадцать. Он не поднял головы, не посмотрел на Аню. Но где-то внутри, в том отсеке мозга, который отвечал за всё, что не касалось работы, включился счётчик: шестнадцать — как ей тогда. Почти восемнадцать — как ей сейчас. Он отключил счётчик. — Дальше. — Мы не жили вместе, — продолжала Марианна. — Он на ферме работал, а я здесь, с родителями. Гуляли, когда он приезжал. Потом я забеременела. Саша сказал, что не готов. Сказал, что не женится. Но ребёнка признал. Помогал иногда деньгами и продуктами. — В тот день, когда Диана пропала, он приезжал. Что он ей сказал? — Не знаю. Я на покосе была. С отцом. Мы рано уехали. Дианка только проснулась. Она просилась с нами. — Но вы оставили ребенка без присмотра и уехали. Это был не вопрос. Марианна опустила голову. — Я думала, она с бабушкой. Я думала... — Что вы думали — это понятно, — перебил Яков. — Теперь другое. Почему постираны все вещи девочки? Её одежда, тапочки, постельное белье. Собака не может взять след. Почему? Марианна подняла глаза. В них на секунду мелькнуло что-то похожее на удивление — как будто она не понимала, почему её спрашивают о таких простых, обыденных вещах. — У нас всегда стирка по субботам, — сказала она. — Так заведено. Холодает, тёплые вещи надо стирать. Я же не знала... Я думала, она у Саши. Зачем мне было её вещи искать? Мы, с мамой просто постирали всё, что было в доме. Яков смотрел на неё. Профессионал говорил: «Проверь. Проверь ещё раз. Спроси, не заставлял ли её кто-то стирать специально. Спроси, не прятала ли она что-то вместе с вещами». Человек говорил другое: «Она не врёт. Она действительно не понимает, что произошло. Она ограниченная, забитая, но не злая». Он выбрал профессионала. — Кто-то говорил вам стирать? Может быть, мать, отец? Может быть, вы хотели что-то скрыть? — Скрыть? — Марианна уставилась на него, как на сумасшедшего. — Что скрыть? Это же просто стирка. Мы каждую субботу стираем. Каждую. Субботу. Она вдруг замолчала. Что-то внутри неё щёлкнуло — какой-то запоздалый, страшный пазл сложился до конца. Она посмотрела на свои руки, на кружку с чаем, на Аню, стоящую у стены, — и заплакала. Не так, как плакала до этого — тихо и отстранённо, — а по-настоящему. Взахлёб. Закрыв лицо руками. Плечи её тряслись. Яков смотрел на неё. Допрос был закончен — из неё больше ничего не вытянуть. По крайней мере, сейчас. Он поднялся. Повернулся к Ане — впервые за весь допрос посмотрел на неё прямо. — Анна, позаботьтесь о ней. Аня оторвалась от стены. Она не сказала «конечно» или «хорошо» — просто кивнула, подошла к Марианне, опустилась на стул и положила руку ей на плечо. Движения были мягкими, уверенными. Так медсестра успокаивает пациента. Так женщина утешает женщину. Яков вышел из палатки. Полог качнулся за спиной. Он отошёл на несколько шагов и остановился. Воздух снаружи был прохладным, влажным, но он не замечал его. Перед глазами стояла сцена, которую он только что оставил: Аня, склонённая над Марианной, её рука на чужом плече, её коса, выбившаяся из-под косынки. Она была такой, какой он её запомнил, — и в то же время другой. Взрослее, спокойнее, сильнее. Он поймал себя на мысли, что думает о ней не как о волонтёре, не как о возможной свидетельнице, а как о девушке, которую когда-то поцеловал у реки. Он думает о ней как о ком-то, кто уже принадлежит ему. «Моя», — мелькнуло в голове. Он одёрнул себя. Она не его. Она чужая. Волонтёр. Семнадцать лет. Несовершеннолетняя. И он начальник полиции, которому не пристало думать о таких вещах. Но от мысли было не избавиться. Она засела где-то глубоко, как заноза, и саднила при каждом движении. Он пошёл к дому. Бабка. Теперь — бабка. Валентина сидела на крыльце и смотрела на него с вызовом, который плохо скрывал страх. — Валентина Ивановна, — сказал Яков, — пройдёмте. --- С Валентиной всё было иначе. Если Марианна была слабой и податливой, как воск, то Валентина оказалась кремнём. Она села на стул, сложила руки на коленях и уставилась на Якова с выражением, которое он хорошо знал: так смотрят люди, которым есть что скрывать. Не обязательно преступление. Может быть — стыд. Может быть — страх. Но точно не пустота. Яков сел напротив. Он не стал тратить время на разогрев. — Почему вы не вышли, когда Саша приехал за девочкой? — Я отдыхала — отрезала Валентина. — На ночь много работала. Белье замачивала, еду на покос готовила. — Вы видели из окна, как он разговаривал с Дианой? — Видела мельком. — И не подошли поздороваться. Не спросили, куда он её везёт. Не собрали вещи. Не дали с собой еды. Ничего. Валентина поджала губы. Молчала. — Вы понимаете, как это выглядит со стороны? — продолжал Яков. — Вы видите, что отец забирает ребёнка, и даже не выходите попрощаться. А потом, в субботу, стираете все вещи девочки до последней наволочки. Собака не может взять след. У нас нет улик. Нет зацепок. Нет ничего, кроме ваших слов. — Это всё? — Валентина вскинула голову. — Вы меня в чём-то обвиняете? — Я вас пока ни в чём не обвиняю. Я собираю факты. — Факты у вас простые: мы люди бедные, простые, с образованием не как у вас. Мы живём, как умеем. Стираем по субботам, потому что в будни работаем. Внучку любим, но не сюсюкаем с ней, как городские. И да, недосмотрели. Виноваты. Но не в том, что вы думаете. Каждый может ребенка просмотреть. Яков откинулся на спинку стула. Он смотрел на Валентину и думал о том, что она, пожалуй, единственная в этой семье, кто понимает, что происходит. Не умом — инстинктом. Она чует опасность. Чует, что подозрение — как туман, который просачивается во все щели. — Пестициды, — вдруг сказал Штольман. Валентина вздрогнула. — При чём здесь пестициды? — При том, что у вас конфликт с соседями Мироновыми. Вы публично подрались с Марией Тимофеевной. Её муж подал заявление. Ваш муж боится, что вам придётся платить ущерб. В доме напряжённая обстановка. Денег нет. Ребёнок требует внимания, еды, одежды. Не могла ли девочка стать... раздражителем? Он не договорил. Валентина побледнела, потом покраснела. Она встала — резко, чуть не опрокинув стул. — Да как вы смеете! — голос у неё сорвался. — Дианка — раздражитель? Да она нам жизнь продлевала! Она одна нам светила! А вы... вы сидите тут и... Да мы её любили! Любили, понимаете?! В лесу ее ищите! Яков не двигался. Он смотрел на неё спокойно, без тени эмоций. — Я понимаю. Сядьте. В лесу ищут спасатели, я делаю свою работу. Валентина стояла ещё секунду. Потом рухнула обратно на стул. Плечи у неё затряслись, но она не плакала — только смотрела в стену и дышала тяжело, как после долгого бега. — Я не говорю, что вы её убили, — сказал Яков тихо. — Но кто-то должен был смотреть. Кто-то должен был заметить. Вы были последней, кто её видел в доме. И вы ничего не сделали. Я должен понять — почему. Валентина молчала. — На сегодня всё, — сказал Яков и поднялся. — Позже продолжим. Он вышел из палатки. В ушах всё ещё звенел её крик: «Да мы её любили!» Он верил ей. Верил, что любили. Но любовь, которая не смотрит, любовь, которая не замечает, любовь, которая стирает вещи пропавшего ребёнка, как ни в чём не бывало, — это особая, страшная любовь. Или, может быть, не любовь вовсе. Штольман пересёк двор и вдруг остановился. Аня всё ещё была у кухни — наливала чай очередному волонтёру. Она стояла к нему спиной, и он видел только её косу и то, как она чуть наклоняется, протягивая кружку. «Моя». Штольман выругался про себя. Потом развернулся и пошёл к штабной палатке. Работа. Только работа. Впереди был вечерний инструктаж, и Антон Коробейников уже махал ему — значит, были новости. Всё остальное — потом. ——— Вечер опускался на лагерь медленно, как остывающий воск. Солнце уже ушло за сопки, но небо ещё светилось — бледно-оранжевое у горизонта, выше — зеленоватое, и только в зените начинало наливаться густой августовской синевой. Тайга вокруг потемнела, стала глубже, словно отступила на шаг, чтобы наблюдать за людьми со стороны. От реки потянуло сыростью, и в низинах начал скапливаться туман — пока ещё редкий, прозрачный, но к полуночи обещавший стать плотным, как вата. Первая группа поисковиков вернулась около семи. Они вышли из леса молча — усталые, грязные, искусанные мошкой. Винтовки у егерей висели стволами вниз. Кинолог вёл собаку, которая припадала на переднюю лапу — кажется, поранила подушечку об острый камень. Никто не кричал «нашли», никто не бежал к штабной палатке с донесением. Достаточно было одного взгляда на их лица, чтобы понять: ничего. Антон Коробейников вышел из штабной палатки, вытирая руки ветошью — он только что возился с генератором, который начал барахлить после обеда. Вид у него был усталый, но не измотанный: спасатель привык к многосуточным операциям и умел распределять силы. Он оглядел вернувшуюся группу, пересчитал глазами — все на месте. Потом подошёл к старшему, обменялся с ним несколькими короткими фразами. Тот покачал головой. Антон кивнул, хлопнул его по плечу и направился к Якову. Яков стоял у карты, расстеленной на капоте «Патриота». Он только что закончил допрос Рустема и всё ещё был собран, напряжён, как взведённый курок. Ноль улик. Ноль зацепок. Трое суток. — Подполковник, — Антон подошёл, встал рядом, тоже посмотрел на карту. — Плохие новости. Первый прочёс — ноль. Собака след не берёт. Тепловизор с коптера — чисто. Либо девочка уже не излучает тепло, либо она не в том квадрате, где мы ищем. — Либо и то, и другое, — сухо сказал Яков. — Либо и то, и другое, — согласился Антон. — Но мы расширяем радиус. Завтра с утра пойдём дальше, за ручей. Там бурелом, старые вырубки. Если она прячется — скорее всего, там. Яков кивнул. Антон помолчал, потом добавил — другим тоном, без официальной сухости: — Яков Платонович, нам нужно больше людей. Тех, что есть, не хватает. Тайга большая, квадратов много. Мы можем расширить поиск, но для этого нужны ноги. Глаза. Уши. Местные лучше нас знают лес. — Сколько? — Ещё хотя бы человек двадцать-тридцать. Пусть волонтёры звонят друзьям, родственникам, соседям. Кто может ходить — пусть приходит. Завтра с утра прочёс по расширенному квадрату. Я своих подниму — у меня ещё двое в резерве. Но без местных мы не справимся. Яков задумался. Двадцать-тридцать человек. Посёлок небольшой, но народ здесь сплочённый — когда беда, приходят. Он вспомнил Аню — она уже здесь. Пришла сама, без звонка. И наверняка знает, кого ещё можно позвать. — Хорошо, — сказал он. — Я объявлю. Он отошёл от машины, оглядел лагерь. Волонтёры сидели у костра, разведённого прямо на лугу, — человек десять-двенадцать. Кто-то чинил обувь, кто-то пил чай, кто-то просто смотрел в огонь. Лица были хмурые, усталые, но никто не уходил. Это вызывало у Якова скупое, профессиональное уважение. Аня была там же — у кухонного стола, застеленного клеёнкой в василёк. Она собирала пустые кружки, составляла их одна в другую. Двигалась спокойно, без суеты, но видно было, что устала. Коса растрепалась, из-под косынки выбились пряди. Штормовка была в грязи. Она работала с самого утра — поила чаем, успокаивала, нарезала хлеб для волонтёров, мыла посуду в ледяной воде. И ни разу не пожаловалась. Штольман подошёл к костру. Не к ней — к костру. К людям. — Внимание, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без напряжения, но так, что все обернулись. — У меня сообщение. Волонтёры затихли. Дядя Коля, тот самый пожилой мужик, что помогал Ане сбивать столы, снял шапку — не то от уважения, не то от жары. — Первый прочёс результатов не дал. Завтра расширяем зону поиска. Это значит, что нам нужно больше людей. Спасатели сделают всё, что могут, но без вас они не справятся. Тайгу знаете вы. Тропы знаете вы. Ручьи, овраги, старые зимовья, куда может забрести ребёнок, — это знаете вы, а не приезжие из города. Он обвёл всех взглядом. Задержался на секунду на Ане — она стояла у стола, прижимая к груди стопку кружек, и смотрела на него. Слушала. — Поэтому, — продолжил Штольман, — прошу каждого из вас связаться с теми, кто может помочь. Друзья, родственники, соседи. Завтра с утра — общий сбор. Инструктаж в шесть ноль-ноль. Участвовать могут все совершеннолетние, способные ходить по пересечённой местности. Форма одежды — по погоде. С собой — вода, фонарь, свисток. Если у кого-то есть охотничьи собаки — берите. Чем больше глаз, тем выше шанс. Он помолчал. — Девочке четыре года. Она в лесу четвёртые сутки. Вопросы? Вопросов не было. Волонтёры зашевелились — кто-то достал телефон, кто-то уже набирал сообщение. Дядя Коля решительно нахлобучил шапку обратно и сказал, что приведёт обоих сыновей и племянника. Рыжебородый мужик с дробовиком пообещал поднять охотников с дальнего кордона. Яков кивнул и отошёл от костра. Он сделал то, что должен был сделать. Теперь оставалось ждать утра. Он вернулся к «Патриоту», где Антон всё ещё разглядывал карту. Они обменялись короткими фразами — квадраты, маршруты, расстановка сил. Антон говорил чётко, по делу, и Яков чувствовал к нему то редкое, почти забытое чувство, которое возникает между профессионалами, понимающими друг друга без лишних слов. — Вы местных неплохо построили, — заметил Антон, не отрываясь от карты. — Сразу видно — опыт. Антон свернул карту и сказал, что пойдёт проверять генератор — тот снова чихал. Яков остался один. Он стоял у машины и смотрел на лагерь. Кострище, палатки, люди, двигающиеся в сгущающихся сумерках. И вдруг почувствовал, что на него смотрят. Он обернулся. Аня стояла в нескольких шагах. В руках у неё была кружка — не пустая, с дымящимся чаем. — Вы не ели с утра, — сказала она тихо. — Я не голоден. — Это чай. Не еда. Можно хотя бы сладкий чай. Штольман хотел отказаться. Хотел сказать, что занят. Хотел отрезать — сухо, официально, — как отрезал всё последние сутки. Но вместо этого руки сами взяли кружку. Их пальцы встретились на долю секунды. Её были холодными — от воды, от ветра. Его — горячими. Он почувствовал это прикосновение кожей — и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. Аня сделала вид, что ничего не заметила. Она стояла перед ним — высокая, прямая, с растрепавшейся косой и спокойными, очень взрослыми глазами. Год назад она была девочкой. Теперь — нет. И он не знал, что с этим делать. — Вы хорошо работаете, — сказал он. Получилось суше, чем хотелось. — Я стараюсь. — Волонтёров нужно больше. Я поставлю кого-нибудь вам в помощь. — Вы зря на них так, — сказала она, глядя в сторону. — На Марианну. На бабушку. Они не виноваты. — А кто виноват? — спросил Штольман, и голос прозвучал резче, чем он хотел. — Кто-то виноват. Девочка в тайге четвёртые сутки. Или вы верите, что она просто пошла погулять и заблудилась? — Я верю, что они её любят. Пусть неумело. Пусть глупо. Но любят. Яков промолчал. Он смотрел на Аню и думал о том, что она всё та же. Добрая. Наивная. Слишком хорошая для этого места. Для этой работы. Для него. И тут же — другая мысль, непрошеная, опасная: «Моя». Аня стояла рядом с ним у костра, и в сгущающихся сумерках её профиль казался юным и мягким. Она была частью этих поисков. Частью его жизни — как бы он ни пытался убедить себя в обратном. — Уже темнеет, — сказал Штольман. — Вам нужно возвращаться в посёлок. Я провожу. — Я останусь. У нас есть палатка для волонтёров. — Вы несовершеннолетняя. Я не могу нести за вас ответственность. — Вам и не нужно, — она посмотрела на него прямо. — Я сама за себя отвечаю. Яков отвёл взгляд первым. Это случалось редко. Очень редко. — Я завтра приведу отца, — сказала Аня. — Он знает тайгу лучше. Будет полезен. Она развернулась и пошла обратно к столу. А Яков остался стоять у костра, сжимая в руке кружку с остывшим чаем. Откуда-то из темноты доносился стрекот генератора. Пахло дымом и хвоей. Над сопками загорались первые звёзды. Завтра будет долгий день, и нужно было отдохнуть. Но Яков знал, что не уснёт. Потому что где-то в лесу — девочка. Где-то в палатке — она. И где-то внутри — чувство, которое он запрещал себе испытывать, но которое от этого не становилось слабее. Он допил чай. Поставил кружку на капот. И пошёл к штабной палатке — работать.