Дитя природы

Рассвет на заимке выдался холодным и ясным. Туман, что всю ночь копился в низинах, начал расползаться, обнажая мокрую траву, брезентовые крыши палаток и тёмные стволы кедрача на опушке. Небо над сопками наливалось бледным золотом — предвестником ещё одного дня, который мог стать последним. Яков Платонович Штольман стоял у штабной палатки и смотрел, как на луг один за другим подтягиваются люди. Их было много — больше, чем он рассчитывал. Человек сорок, может, сорок пять. Жители окрестных деревень, лесозаготовители, охотники, старики и совсем молодые парни, ещё без щетины на щеках. Приехали на мотоциклах, на стареньких «Нивах», кое-кто пришёл пешком через лес — в сапогах, с рюкзаками, с дробовиками за спиной. У некоторых на поводках собаки: лайки, дворняги с умными глазами, одна овчарка, которая нервно перебирала лапами и поскуливала. Народ разномастный, но молчаливый и собранный. Никто не шумел, не смеялся. Все понимали: четвёртые сутки. Яков вышел вперёд. Он был в форме, с фуражкой, с планшетом в руке. Рядом встали Антон Коробейников и двое спасателей МЧС — те, кого он назначил старшими групп. Антон курил, прикрывая сигарету ладонью, и щурился на солнце, которое только начало подниматься над лиственницами. — Доброе утро, — сказал Яков, и голос его прозвучал негромко, но так, что услышали все. — Спасибо, что пришли. Времени мало, поэтому без предисловий. Он кивнул Коробейникову, и тот развернул карту, прикреплённую к доске, которую держал один из спасателей. Карта была размечена красным маркером: квадраты, сектора, стрелки направлений. — Мы расширяем зону поиска, — продолжал Яков. — Первый прочёс не дал результатов. Теперь работаем по дальнему радиусу: ручей, бурелом, старые вырубки, заброшенные леспромхозовские делянки. Каждая группа получает свой квадрат. Старший в группе — профессиональный спасатель МЧС. Слушаться его беспрекословно. Если старший говорит «стоп» — все встают. Если говорит «назад» — все разворачиваются. Тайга ошибок не прощает. Он обвёл строй взглядом. Люди слушали внимательно, не перебивая. Собаки притихли. Даже ветер, казалось, стих. — Теперь главное. Правило первое: смотреть под ноги. Не по сторонам, не в небо, не на кроны деревьев — под ноги. Девочка маленькая. Она могла провалиться в яму, заснуть под выворотнем, потерять сознание в зарослях папоротника. Если вы идёте и смотрите прямо перед собой, вы её пропустите. Поэтому — под ноги. Трава, мох, корни, валежник. Каждый метр. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Правило второе: находки. Всё, что вы найдёте и что может иметь отношение к делу, — обрывок ткани, игрушку, след обуви, любую неестественную деталь, — не трогать руками. Ни в коем случае. Даже если вам кажется, что это просто мусор. Зовёте старшего группы. У каждой группы есть вот это. Он поднял руку, показывая прозрачный пластиковый пакет с застёжкой — стандартный зип-пакет для улик. Солнце блеснуло на пластике. — Старший группы знает, как упаковать находку, не повредив следы. На пакете пишется номер квадрата и время. После этого находку немедленно доставляют в штаб. Вопросы? Из строя шагнул коренастый мужик с рыжей бородой и старым карабином за плечом: — А если след зверя? Ну, или кровь? Тоже пакет? — Тоже, — отрезал Яков. — Всё, что может быть следом преступления или указать на местонахождение ребёнка. Лучше принести сто бесполезных пакетов, чем пропустить один нужный. Мужик кивнул и отступил обратно. — Правило третье: связь. У старших групп — рации. Каждые полчаса контрольный сеанс. Если нашли что-то серьёзное — немедленно в штаб. Если кто-то потерялся, получил травму, заметил постороннего в лесу — немедленно в штаб. Никакой самодеятельности. Никаких «я сам разберусь». Мы ищем девочку, а не создаём новых потерявшихся. По строю пробежал тихий гул — не возмущения, а понимания. — И последнее, — Яков опустил планшет. — Девочке четыре года. Она в тайге четвёртые сутки. Скорее всего, она уже не откликается на крик. Поэтому — тишина. Слушайте лес. Слушайте каждый шорох, каждый писк. И смотрите. Под ноги. Везде. Он замолчал. Антон Коробейников шагнул вперёд и начал распределение по группам: называл фамилии, номера квадратов, старших. Люди задвигались, перестраиваясь. Яков отошёл в сторону. Он сделал, что должен был. Теперь — ждать. Он обвёл взглядом толпу, выискивая высокую фигуру с русой косой. Нет. Ещё раз — нет. Волонтёры, пришедшие накануне, были здесь: дядя Коля с сыновьями, рыжебородый охотник, пожилая женщина из посёлка в пуховом платке. Анны среди них не было. Спустя несколько минут Яков подошёл к палатке волонтёров. У входа на ящике сидела та самая женщина в платке, переобувалась. — Вы ночевали здесь? — спросил он без предисловий. Женщина подняла голову: — Ночевала. — Девушка, что вчера на кухне работала. Высокая, с косой. Где она? — Так за ней отец приехал, — женщина вздохнула, разводя руками. — Утром ещё, затемно. Она не хотела, упиралась, а он: «Домой, и без разговоров». Кричал на неё. Сказал, дома запрёт, чтоб не шастала. Ну она и поехала. Жалко девку — старательная, всё чаем поила... Яков не дослушал. Он развернулся и пошёл прочь. Лицо его не изменилось — разве что скулы обозначились резче. Он ничего не сказал, ничем не выдал своих чувств. Но внутри что-то сжалось — глухо, неприятно, как дверь, захлопнувшаяся на сквозняке. Заперли. Увезли. Отец, который год назад вышвырнул его с дороги, как щенка. Теперь он увёз и её — от поисков, от дела, от него. Яков понимал: Виктор Иванович в своём праве. Но понимание не облегчало. Он одёрнул китель и направился к машине. Работа. Только работа. --- «Патриот» трясся на ухабах старого леспромхозовского тракта. Дорога была разбита ещё в девяностые, когда здесь ходили лесовозы, и с тех пор её никто не чинил. Колдобины, заполненные мутной водой, чередовались с участками, где колея уходила в глину по самую ступицу. Ветки скребли по бортам. За окнами проплывала тайга — сумрачная, влажная, в каплях ночного дождя. За рулём сидел сержант Никонов — молодой, широкоплечий, с короткой стрижкой. Он вёл машину сосредоточенно, не отвлекаясь на разговоры. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, устроился старший лейтенант Гаврилов — участковый, который знал местность лучше всех. На заднем сиденье, плечом к плечу, сидели Яков и Рустем. Старик смотрел в окно, но взгляд его был отсутствующим. Лицо, и без того тёмное от загара, казалось почти серым в утреннем свете. Руки, сложенные на коленях, были в ссадинах и въевшейся грязи — следы вчерашних поисков. Яков искоса разглядывал его. Не давил. Ждал. — Пётр Иванович, — сказал Штольман наконец, не поворачивая головы. — Что он за человек? Рустем помолчал. Потом заговорил — глухо, нехотя, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины: — Человек как человек. Не злой. Выпить любит — это да. Рыбачит, коптит, продаёт потихоньку. С братом, с Виктором, у них пасека общая, но Пётр больше по тайге, а Виктор — по хозяйству. — Он с детьми ладит? Рустем покосился на Якова. — Вы про что? — Я про то, что ваша внучка к нему ходила. Часто. На зимовье. Одна. Старик отвёл взгляд. Молчание затянулось. Слышен был только гул мотора и шорох веток по крыше. — Ходила, — признал Рустем. — Я ей говорил: нечего там делать. Не цыгань. Нечего к чужому человеку шастать. А Дианка всё равно. Он её рыбой угощал, сладости давал. Она и бегала. — Почему вы не остановили? — А как? — Рустем горько усмехнулся. — Она ж ребёнок. Ей запрети — она ещё быстрее побежит. Я и Миронову говорил: не приваживай чужого ребёнка. А он отмахивался: «Она сама приходит, я не зову. Пусть ходит, жалко, что ли?» Ну и я думал — пусть. У неё мать молодая да ограниченная, бабка пьющая, отец приходящий. А тут — дядька добрый, с шоколадкой. Кто ж знал... Он осёкся. Яков ждал. — Знали — что? — Ничего, — Рустем сжал кулаки на коленях. — Ничего я не знал. Просто... странно это. Взрослый мужик, одинокий, и чужая девочка. Нехорошо это. Вот и всё. Яков отвернулся к окну. За стеклом мелькали стволы сосен — ровные, как мачты, уходящие в серое небо. Он думал о словах Рустема. «Нехорошо». «Странно». «Не приваживай». В устах старого эвенка это звучало почти как приговор. Но Яков не спешил с выводами. Он слишком хорошо знал: между «странно» и «преступление» — дистанция, которую нужно пройти ногами, фактами и уликами. — А в тот день? — спросил он. — Когда Диана пропала. Она могла к нему зайти? — Могла, — не раздумывая, ответил Рустем. — Она к нему почти каждый день бегала, когда он на зимовье. Особенно если дома скучно было. — И вы не проверяли? Когда поняли, что она пропала, вы не подумали: может, она у Миронова? Рустем опустил голову. — Не подумал. Я ж думал, она у Сашки. У отца. Мы все так думали. Да Дианка надолго к Миронову и не захаживала. Яков замолчал. Он смотрел на дорогу, но видел другое: зимовье у ручья, костёр, одинокого мужика, который угощает чужого ребёнка рыбой и шоколадом. И маленькую девочку, которая бегает к нему, потому что дома скучно, дома кричат, дома никто не смотрит. — Подъезжаем, — сказал Гаврилов. Машина свернула с тракта на узкую тропу, которая вела к ручью. Ветки сомкнулись плотнее, свет померк. Где-то впереди, за деревьями, угадывался просвет — поляна, на которой стояло зимовье Петра Ивановича Миронова. Яков поправил кобуру. — По прибытии, — сказал он, — работаем быстро. Гаврилов — осмотр внутри. Никонов — периметр, кострище, подходы. Рустем Борисович, вы остаётесь в машине. И что бы вы ни услышали — не выходить без разрешения. Вопросы? Вопросов не было. «Патриот» выкатился на поляну и замер. Впереди, под навесом старых кедров, притаилось зимовье — приземистое, тёмное, с покосившимся крыльцом и холодным кострищем у входа. Дверь была приоткрыта. Собаки не было видно. Яков вылез из машины и огляделся. Тишина. Только ручей журчит где-то справа. И запах — дыма, рыбы, и ещё чего-то кислого, похожего на давно немытое тело. Он положил руку на кобуру и шагнул к двери. Работа началась. --- Зимовье Петра Ивановича Миронова стояло на пригорке у ручья — приземистое, вросшее в землю, с почерневшими от времени брёвнами и крышей, поросшей мхом. У входа был навес, под которым висели связки сушёной рыбы — хариус, сиг, пара щучек. У кострища, сложенного из дикого камня, стояли две пустые бутылки из-под водки, жестяная кружка с присохшей чайной заваркой и консервная банка с остатками тушёнки. Тут же, на рогульках, — закопчённый котелок. Пахло дымом, рыбой и мокрой золой. Яков остановился у кострища. Он смотрел на две бутылки. Две — значит, пили вдвоём. Он присел на корточки, разглядывая землю. Следы: мужские сапоги, два разных размера. Один — крупный, сорок четвёртого, не меньше. Второй — поменьше, тридцать девятый — сороковой. Пётр Иванович и его гость. — Сфотографировать, — бросил он Никонову. — Бутылки — в пакет. Отпечатки пальцев будем снимать. Кружку — тоже. Никонов достал фотокамеру, защёлкал затвором. Гаврилов тем временем шагнул к двери зимовья и осторожно потянул её на себя. Внутри было сумрачно и душно. Пахло табаком, сушёной рыбой, старым деревом и тем особым, кисловатым запахом, который появляется в доме, где долго пили и не проветривали. Свет проникал сквозь мутное оконце, затянутое полиэтиленом, и падал на деревянный стол, заваленный рыболовными снастями, на печку-буржуйку с прогоревшей трубой, на широкую кровать у стены. На кровати спал Пётр Иванович Миронов. Он лежал на спине, одетый в тельняшку и старые камуфляжные штаны. Одна рука свесилась с кровати, вторая покоилась на груди, словно он и во сне хотел что-то прижать к сердцу. Лицо у него было красное, обветренное, с седыми висками и глубокими морщинами вокруг глаз — морщинами-лучиками, которые говорят о том, что человек часто смеётся. Сейчас он не смеялся. Он спал тяжёлым, беспробудным сном человека, принявшего на грудь больше, чем следовало. Рядом с кроватью, на полу, лежал второй — мужичонка лет сорока, щуплый, с жидкими рыжеватыми волосами и щетиной, в которой запуталась рыбья чешуя. Он свернулся калачиком на старом тулупе и похрапывал. Гость. Видимо, из местных. Яков остановился на пороге, оглядывая комнату. Взгляд его был быстрым, цепким — он фиксировал каждую деталь: моток лески на гвозде, старый транзисторный приёмник, связку сушёных грибов под потолком, пустую бутылку на подоконнике, ещё одну — под столом. Три бутылки на двоих. Неудивительно, что хозяин спит без задних ног. — Будите, — приказал он. Гаврилов подошёл к кровати, потряс Петра Ивановича за плечо: — Гражданин Миронов! Просыпайтесь! Полиция! Пётр Иванович дёрнулся, что-то пробормотал, но глаз не открыл. Гаврилов потряс сильнее — тот же результат. Тогда Яков подошёл сам. Он взял с печки ковшик с водой — холодной, застоявшейся — и плеснул спящему в лицо. Пётр Иванович вздрогнул, закашлялся, открыл мутные глаза. Несколько секунд он смотрел на Якова, пытаясь сфокусироваться. Потом, видимо, узнал. — Начальник... — голос у него был сиплый, с перепоя. — Ты чего это? Ковшиком-то... Мы ж не на войне. — Просыпайтесь, Пётр Иванович. Разговор есть. — Разговор... — Миронов сел на кровати, потёр лицо ладонями. — А я-то думал — выходной. Мы с Лёнькой вчера маленько посидели. У Лёньки день рождения был. Или не день рождения? Или не вчера? Лёнька! — он безуспешно попытался растолкать приятеля. — Лёнька, ты день рождения отмечал или просто так? Лёнька не ответил — только всхрапнул и перевернулся на другой бок. Яков смотрел на эту картину без улыбки. Он знал такой тип людей: весёлые, компанейские, душа нараспашку. Пётр Иванович Миронов был именно таким — балагуром, любителем выпить, добрым дядькой, который никогда не отказывал в угощении. Именно таким его описывала Аня. Именно таким его знали в посёлке. Но Яков не имел права полагаться на репутацию. Он должен был проверить всё сам. — Пётр Иванович, — сказал он, — мы проводим обыск. У вас есть право присутствовать. Если вы не в состоянии — будем проводить без вас. — Обыск? — Миронов нахмурился, пытаясь собрать мысли. — Какой обыск? За что? А, понял... Панты? Рога? Так это ж для себя. Я не продаю, вы чего? Ну, может, пару раз китайцам с леспромхоза... Так они ж сами просили! — Пётр Иванович, — перебил Яков, — речь не о пантах. Речь о девочке. Диане Габышевой. Она пропала. Вы в курсе? Миронов замер. Хмель с него словно ветром сдуло. Он посмотрел на Якова — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на ужас. — Как пропала? Когда? — Четвёртые сутки. Вы не знали? — Да откуда ж? — Миронов развёл руками. — Я ж здесь сижу, в тайге. Связи нет. Ко мне на днях Лёнька пришёл, мы с ним... — он осёкся, глядя на бутылки. — Господи. Четвёртые сутки. А вы думаете, что я... — Я пока ничего не думаю, — холодно сказал Яков. — Я проверяю. Гаврилов, Никонов — начинайте. Обыск начался. Гаврилов взял на себя внутреннее помещение: перетряхнул постель, заглянул в шкафчик с посудой, осмотрел печку, простучал половицы. Никонов вышел наружу — к кострищу, к навесу, к тропе, ведущей к ручью. Яков остался посреди зимовья, наблюдая и за обыском, и за хозяином. Пётр Иванович сидел на кровати, обхватив голову руками. Он, кажется, только теперь начинал осознавать серьёзность происходящего. — Дианка... — пробормотал он. — Она ж у меня была. Яков резко обернулся. — Когда? — В тот день. Когда пропала. Я ж не знал, что она пропала... Она пришла утром. Одна, как всегда. С мишкой своим плюшевым. Я даже не удивился. А она говорит: все уехали, я к деде на покос иду. Ну, я её покормил. Рыбы дал, шоколадку. Она посидела, отдохнула и пошла. Я ещё Найду за ней отправил — проводить. А вы говорите — пропала... Яков слушал, не перебивая. Внутри у него всё похолодело. Последний, кто видел девочку. Последний. И он молчал. Пил с Лёнькой, пока девочка бродила по тайге. — Почему не сообщили? — спросил он ледяным тоном. — Так я ж не знал! — Миронов поднял на него красные глаза. — Я думал, она до покоса дошла! Я ж Найду отправил, думал — доведёт. А вы говорите — пропала... Четвёртые сутки... Он замолчал. Руки у него дрожали. — Товарищ подполковник! — раздался голос Никонова от кострища. — Тут кое-что! Яков вышел наружу. Никонов стоял у кострища, держа в руке пинцет. В пинцете был зажат небольшой обгоревший лоскут ткани — синей, в мелкий цветочек. Края у лоскута были чёрными, оплавленными. — В золе лежал, — доложил Никонов. — Почти полностью сгорел, но краешек остался. Его, видимо, вместе с мусором в костёр бросили. Яков взял пинцет, поднёс лоскут к глазам. Потом обернулся к «Патриоту», где на заднем сиденье ждал Рустем: — Рустем Борисович, подойдите. Старик вышел из машины. Он приблизился к кострищу и, увидев лоскут, остановился как вкопанный. Лицо его, и без того серое, стало землистым. — Дианкино, — сказал он глухо. — У неё платье такое было. Синее, с цветочками. Она его любила. Яков перевёл взгляд на Миронова, который вышел на крыльцо, пошатываясь, и теперь смотрел на лоскут с выражением неподдельного ужаса. — Пётр Иванович, — сказал Яков, — объясните. Откуда у вас лоскут от платья пропавшей девочки? — Не знаю, — Миронов покачал головой. — Честное слово, не знаю. Может, зацепилась за что-то? Может, порвала, а я и не заметил? Она ж тут сидела, у костра. Рыбу ела. Может, веткой зацепилась... Я не знаю! — А это? Никонов поднял повыше пинцет — теперь в нём была зажата маленькая цветная резинка для волос. Дешёвенькая, из тех, что продают в наборах на рынке: синтетическая, ярко-розовая, с двумя пластмассовыми шариками на концах. Такие резинки были у любой девочки в посёлке. Такие резинки носила Диана. — У костра лежала, — пояснил Никонов. — В траве, почти не заметно. Яков взял резинку, оглядел. Потом снова посмотрел на Миронова. — Вы понимаете, что это всё значит? Пётр Иванович стоял на крыльце, опустив плечи. Он больше не пытался шутить. Он выглядел так, словно земля разверзлась у него под ногами. — Понимаю, — сказал он тихо. — Но я её не трогал. Начальник, я её не трогал. Она поела, посидела и ушла. Я Найду отправил. Я не знаю, куда она потом пошла. Хотите — на полиграфе проверьте. Хотите — обыскивайте хоть всё зимовье. Я не виноват. — Обыск ещё не закончен, — сказал Яков. — Никонов, подпол. --- Никонов спустился в подпол первым. Посветил фонарём. Внутри было тесно, душно, пахло сырой землёй и старой древесиной. На крюках висели связки сушёной рыбы. На полках — банки с соленьями, мешочки с сушёными грибами. В углу лежали две аккуратно связанные шкурки соболя. — Товарищ подполковник, — донеслось снизу, — тут живности полно. Шкурки, рыба. И мешок какой-то. — Тащи сюда. Никонов вылез, отдуваясь, с мешком в руках. Мешок был холщовый, старый, пахнущий прелой тканью. Он высыпал содержимое на пол: панты марала — необработанные, завёрнутые в тряпицу, — и три пары оленьих рогов. Контрабанда. Не смертельная, но вполне тянущая на статью о незаконной добыче. Яков посмотрел на Миронова. Тот стоял, прислонившись к косяку, и только рукой махнул: — Моё. Сдаю. Пишите протокол. Только не думайте на меня того, чего не было. В подполе нашлись и пятна. На досках, в дальнем углу, темнели бурые разводы. Никонов, увидев их, побледнел. Гаврилов молча достал пакет для образцов. Но рядом с пятнами, на той же доске, лежали перья глухаря и старая, заржавленная пила для разделки туш. — Здесь дичь разделывали, — сказал Яков. — Но пятна всё равно берём на экспертизу. Он оглядел зимовье. Обыск был закончен. Лоскут — в пакете. Резинка — в пакете. Бутылки и кружка с отпечатками — в пакетах. Панты, рога и шкурки — опись, протокол. Ничего, что прямо указывало бы на преступление. Но слишком много «совпадений» для одного дня. --- Яков вышел на крыльцо. Руки у него не дрожали — он вообще редко позволял себе такую роскошь. Но внутри всё звенело от напряжения. Лоскут. Резинка. Последний, кто видел девочку живой. И бутылки. И пьяный хозяин, который два дня не знал, что ребёнок пропал, потому что отмечал с приятелем день рождения. Или не день рождения. Штольман обернулся к оперативникам: — Значит, так. Слушайте приказ. Гаврилов и Никонов вытянулись. — Первое. Петра Ивановича Миронова — в камеру. Пусть проспится. Как придёт в себя — на полиграф. И на осмотр к судмедэксперту. Одежду, обувь — изъять. Руки — соскоб из-под ногтей. Полный комплект. Пётр Иванович, сидевший на крыльце, поднял голову. Он не протестовал. Только смотрел на Якова долгим, пьяным, но трезвеющим взглядом. — Второе. На полиграф и осмотр — всех остальных. Отца Сашку Колесова. Деда Рустема Габышева. Виктора Ивановича Миронова. И Петра Ивановича тоже — он и так идёт. Все мужчины, кто был рядом с девочкой в последние дни. Родственники, соседи. Никаких исключений. — И меня? — спросил Рустем, стоявший у машины. — И вас, — подтвердил Яков. — Стандартная процедура. Если вам нечего скрывать — бояться нечего. Рустем ничего не ответил. Только сжал зубы и отвернулся. — Третье. После полиграфа — подворный обход. Ямы, септики, подполы. По всем дворам, где живут родственники, близкие и те, кто контактировал с девочкой. Судмедэксперт осматривает каждого мужчину. Я лично буду присутствовать. — Четвёртое, — он помолчал. — Лёньку этого — тоже. Пусть проспится, потом допросим. Если день рождения — пусть вспомнит, когда точно пришёл и что видел. Всё ясно? — Так точно, — ответил Гаврилов. — Тогда работаем. --- Они уже собирались уезжать — Гаврилов упаковывал мешок с вещдоками в багажник, Никонов заканчивал протокол, — когда из леса донёсся знакомый звук. Велосипед. Яков замер. Он узнал этот велосипед — ещё до того, как тот вынырнул из-за деревьев. Аня. Она спрыгнула с седла, положила велосипед, и побежала к зимовью. Без косынки, коса растрепалась, штормовка расстёгнута. Глаза горели — не слезами, а гневом. — Это неправда! — закричала она, ещё не добежав. — Дядя не мог! Вы его не знаете! Он мухи не обидит! Он просто очень добрый! Яков шагнул ей навстречу. Лицо у него стало жёстким — то самое лицо, которое появлялось, когда он злился по инерции, ещё не успев понять, на что именно. — Вы почему здесь? — голос у него был резкий, начальственный. — Я же сказал: без моего ведома ни шагу! Вы несовершеннолетняя! Вы не имеете права вмешиваться в следственные действия! — А вы не имеете права обвинять невиновного! — Аня остановилась в двух шагах от него, высокая, прямая, с пылающими щеками. — Дядя Петя — хороший человек! Он добрый! Он пьёт, да, я знаю, но он не способен на такое! Вы же умный человек, Яков Платонович, вы должны видеть людей! Яков смотрел на неё и чувствовал, как злость — та, первая, рефлекторная, — отступает. Он видел её лицо. Видел, как она дрожит — не от холода, а от ярости и страха за дядю. Аня была прекрасна в этом гневе. Прекрасна и беззащитна. Он взял паузу. Перевёл дыхание. Потом заговорил — тише, спокойнее: — Я не обвиняю. Я проверяю. Это стандартная процедура. Все близкие и знакомые девочки через неё пройдут. Ваш отец — тоже. Ваш дядя Пётр — тоже. И отец девочки, и дед. Все. Я не могу делать исключений. Аня молчала, глядя на него. Гнев в её глазах постепенно сменялся чем-то другим — усталостью, пониманием. Но не смирением. — Вы правда думаете, что кто-то из них мог? — спросила она тихо. — Я не думаю, — ответил Яков. — Я допускаю. Это разные вещи. Я надеюсь, что полиграф и осмотр снимут все подозрения. Но пока их не снимут — я буду проверять каждого. Такая у меня работа. Аня опустила голову. Потом снова подняла: — Отпустите его. Он не виноват. — Я не могу. У нас улики: лоскут от платья, резинка. Ваш дядя последний, кто видел девочку живой. Я обязан его задержать. Если он невиновен — завтра он будет дома. Аня смотрела на него долго, молча. Потом кивнула — коротко, сжав губы. — Идите домой, — сказал Яков. — Здесь вам сейчас не место. — Я в лагерь вернусь. В поисковый. — Без меня — не нужно. — Штольман помолчал. — Утром я вернусь. Тогда и возвращайтесь. Это прозвучало не как приказ. Это прозвучало как просьба. Он сам не заметил, как перешёл на этот тон. Но Аня заметила. Она посмотрела на него — и что-то в её взгляде изменилось. — Хорошо, — сказала она. — Тогда до утра. Она села на велосипед. Аня развернулась и уехала по той же тропе, по которой приехала. Яков проводил её взглядом. Гаврилов, стоявший у машины, кашлянул: — Товарищ подполковник, мы готовы. — В отдел, — сказал Яков. — Быстро. Он сел в машину и больше не оборачивался. Но где-то на границе сознания, как радиопомеха, звучал её голос: «Вы же умный человек. Вы должны видеть людей». Он видел. И от этого было только тяжелее.