Дитя природы

Вечер опускался на заимку медленно, будто нехотя. Солнце уже завалилось за вершины лиственниц, и длинные синие тени протянулись через двор, перечеркнув утоптанную землю, старую телегу, поленницу дров. От реки потянуло сыростью, но воздух всё ещё был тёплым, густо настоянным на запахах хвои, сухой травы и жареной картошки с луком. Валентина Ивановна развешивала бельё. Верёвка, натянутая между крыльцом и старой лиственницей, провисала под тяжестью мокрых простыней. Простыни хлопали на ветру, и каждый хлопок отдавался у Валентины в висках. Она стирала с самого утра — сначала своё, потом дедово, потом дианкины платьица, которые так и остались невостребованными. Ничего, думала она, отец забрал девчонку — пусть там стирают. Руки у неё были красные, распаренные, с набухшими венами. Пальцы плохо сгибались. Она развесила последнюю наволочку и потянулась к пояснице. У печки, сложенной из дикого камня прямо во дворе, хлопотала Марианна. Печка дымила, но огонь уже разгорелся как следует, и на чугунной сковороде шипели котлеты. Мясо было так себе, с жилами, зато своё — Рустем забил телёнка ещё в июле, и теперь они доедали последние запасы. Марианна переворачивала котлеты деревянной лопаткой, смотрела, как они подрумяниваются, и ни о чём не думала. Она вообще редко думала — мысли в её голове текли медленно, как вода в заболоченном ручье. Ей было спокойно. Дочка у отца, мужчина в доме молчит (это хорошо, значит, не ругается), котлеты румянятся. Вечер. Покой. Рустем сидел на чурбачке у сарая и чинил упряжь. Тяжело работая шилом, пробивая дырки в сыромятном ремне, он что-то бурчал под нос. Настроение у него было паршивое. Мало того, что покос вымотал все жилы, мало того, что из Марианны помощница никакая, — так теперь ещё эта история с пестицидами. Он бросил взгляд на жену и не выдержал: — Валентина! Она не обернулась, продолжая развешивать бельё. — Валентина, я с тобой говорю! — Рустем повысил голос, и Марианна вздрогнула у печки. — Ну чего тебе? — Валентина обернулась, уперев руки в бока. — Чего кричишь-то, как на пожаре? — Пестициды твои! — Рустем швырнул упряжь на землю. — Ты понимаешь, что ты наделала? Миронов заявление подал! Заявление, понимаешь? Теперь, если ущерб насчитают, нам платить. У него пчела полегла! Сортовая пчела, карпатка эта, а ты её своей химией потравила! Валентина побагровела. Она ожидала чего угодно, но не этого. — Я потравила?! — она шагнула к мужу, и в её голосе чувствовалась надвигающаяся истерика. — А то, что его пчела на мой огород летает, это ничего? А то, что она у меня всю клубнику перепортила в прошлом годе, это тоже ничего? Я свою землю обрабатываю, имею право! — Ты не имеешь права химию воровать с агрофирмы! — Рустем встал. — Ты не имеешь права чужую пасеку травить! Ты баба или кто? Ты понимаешь, что теперь Миронов с нас три шкуры спустит? У него брат — знаешь, какой? Пётр Иванович — он тихий, пока не тронешь. А Виктор Иванович — он зубастый. Он в суд пойдёт. И будет прав! — Да пусть идёт! — взвилась Валентина. — Пусть подавится своей пчелой! Тоже мне, пасечники — пальцы веером, пчела у них сортовая, а у нас что? У нас грязь под ногтями? — У нас грязь под ногтями, — медленно, с расстановкой произнёс Рустем, — потому что ты её разводишь. Ты за собой следи, а не за чужими пчёлами. Марианна стояла у печки, втянув голову в плечи. Она не понимала, из-за чего ссора. Пестициды, пчёлы, заявление — слова скользили мимо, как струйки дождя по стеклу. Ей было страшно, когда кричали. Она боялась, что сейчас отец ударит мать — уже бывало. Но он только махнул рукой и сел обратно на чурбачок. — Всё, — сказал Рустем глухо. — Закрыли тему. Но если штраф придёт — сама платить будешь. — И заплачу, — огрызнулась Валентина и вернулась к простыням. Тишина повисла над двором, но это была не та тишина, что бывает после грозы. Это была тишина ожидания. Тяжёлая, как мокрая, плохо отжатая простыня на верёвке. И в этой тишине вдруг отчётливо послышался далёкий стрекот мотоцикла. Марианна подняла голову. Рустем прищурился, глядя на дорогу. Валентина замерла с прищепкой в руке. Мотоцикл вынырнул из-за поворота — знакомый, с коляской, с подвывом. За рулём сидел Сашка. Он был какой-то особенно нарядный сегодня: рубашка чистая, даже побрился, кажется. В сумке на коляске что-то топорщилось — гостинцы. Он въехал во двор, заглушил мотор и, не слезая, весело крикнул: — Ну здорово, хозяева! Где моя принцесса? Валентина обернулась первой. Она смотрела на Сашу с каким-то странным выражением — смесью удивления и недовольства. — Явился, — бросила она. — Хоть бы позвонил, отец года, сказал, как Дианка у вас отдыхает. Саша слез с мотоцикла, поправил кепку. — Чего? — он улыбался, но улыбка уже начала сползать. — Тётя Валя, вы о чём? Я ж только сегодня приехал. Где Дианка? Спит? Валентина медленно опустила прищепку в таз с бельём. Рустем поднялся с чурбачка. Марианна застыла у печки, прижимая лопатку к груди. — Ты чего говоришь-то? — голос у Валентины дрогнул. — Ты же её позавчера забрал! Я в окно видела: мотоцикл стоял, ты с Дианкой разговаривал. Даже в дом не зашёл, не поздоровался. Сашка перестал улыбаться. — Тётя Валя, я не забирал. Я только мишку привёз, отдал — и уехал. Вы что, серьёзно? Пауза. В этой паузе уместилось всё: треск кузнечиков в траве, шум ветра в кронах, шипение подгорающих котлет. А потом Марианна выронила лопатку. Звук был глухим, но он словно разбил какую-то невидимую плёнку, отделявшую реальность от кошмара. Марианна прижала ладони к вискам и начала раскачиваться — взад-вперёд, взад-вперёд. Из её горла вырвался звук, который не был ни криком, ни плачем. Так воет собака, потерявшая хозяина. — Как — не забрал? — Валентина схватилась за грудь. — А где ж она тогда? Рустем бросился к Саше, схватил за грудки: — Ты понимаешь, что ты говоришь? Понимаешь?! Девчонки двое суток нет дома! Двое суток! Саша побелел: — Рустем Борисович, да я правда не забирал! Я ж приехал сегодня за ней! Я думал, она у вас! — А мы думали — у тебя! — заорала Валентина. — Два дня! Два дня мы думали, что она у тебя! Марианна вдруг затихла. Она перестала раскачиваться и очень спокойно, почти буднично сказала: — Дианка в лес ушла. Все повернулись к ней. — Чего? — переспросил Рустем. — На покос, — сказала Марианна всё тем же тихим, бесцветным голосом. — Она хотела с нами. А мы не взяли. Она, наверное, сама пошла. Рустем отпустил Сашку и медленно опустился на чурбачок. Лицо у него стало серым, как пепел в остывшей печке. Он смотрел на стену тайги — туда, где за кедрами прятался закат, и молчал. Валентина заголосила — громко, в голос, по-деревенски: — Ой, внученька моя! Ой, горе-то какое! Ой, да как же мы теперь! Сашка стоял посреди двора, опустив руки, и вид у него был совершенно потерянный. Он всё ещё держал в руке апельсин в пакетике — тот самый, что вёз Диане. Апельсин был оранжевым, ярким, нелепым пятном среди этого серого вечера. — Звони, — сказал Рустем глухо. — В полицию звони. Быстро. Сашка полез в карман за телефоном, но руки дрожали, и он никак не мог набрать номер. Котлеты на сковороде почернели и дымили. Запах гари смешивался с запахом сырых простыней и вечерней свежести. Тайга вокруг молчала. Она уже давно знала то, чего ещё не знали люди. --- Яков Штольман сидел на своей холостяцкой кухне и ужинал. Макароны с котлетой. Чай без сахара. Кусок чёрного хлеба с маслом. Окно было открыто настежь, но занавеска висела неподвижно. С улицы доносился далёкий лай собаки и чей-то приглушённый смех — жизнь шла своим чередом. Он был без кителя. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, рукава закатаны до локтей. Он только что вернулся из РОВД, где провёл остаток дня, допрашивая уволенную продавщицу Любовь Колесову по делу о краже двухсот тысяч рублей. Та клялась, что денег не брала, плакала, кричала, что её подставили, что старшая продавщица Зинаида сама воровка. Яков слушал, записывал, задавал вопросы — спокойно, методично. Он давно научился отделять правду от истерики. Но дело пока не сдвинулось, и это его грызло. Он не любил нераскрытых дел. Он доел ужин и уже мыл посуду, когда на столе завибрировал мобильный. На экране высветилось: «Дежурный РОВД». — Штольман, — сказал он, прижав трубку плечом к уху и продолжая вытирать тарелку. — Яков Платонович, — голос дежурного, старшего сержанта Филимонова, звучал взволнованно, хотя он явно старался говорить по уставу. — Происшествие. Только что поступил звонок от Габышевых с дальней заимки. Пропала девочка. Яков замер. Он сжал полотенце. — Фамилия, имя, возраст. — Габышева Диана, четыре года десять месяцев. Сообщили только что. Пропала двое суток назад. — Двое суток? — переспросил Яков. — Почему молчали? — Говорят, думали, что отец забрал. Он отдельно живёт. Приехал сегодня вечером — и выяснилось, что не забирал. Яков закрыл глаза. В голове мгновенно выстроилась цепочка: ребёнок четырёх лет, тайга, двое суток. Если бы девочка просто заблудилась, её бы уже нашли — или она сама вышла бы к людям. Если не вышла, значит, либо не может, либо... либо есть другая причина. — Филимонов, слушай приказ. Поднимай весь личный состав. Кто на выходном — оповещайте, пусть прибывают в отдел. Мне нужны все. Участковый на месте? — Старший лейтенант Гаврилов уже там, на заимке. Он и принял звонок. — Свяжись с МЧС. Пусть готовят все, что положено. Скажи — пропал ребёнок, двое суток, тайга. Они свой протокол знают. — Так точно. — И ещё, — Яков помедлил. — Опроси соседей. Всех, кто живёт в радиусе десяти километров от заимки. Кто что видел, кто что слышал. Машины чужие, мотоциклы, посторонние. Двое суток — большой срок. Могло произойти что угодно. Филимонов на том конце провода замолчал на секунду. Потом переспросил, осторожно: — Думаете, криминал? — Я думаю, что нельзя отметать ни одну версию, — отрезал Яков. — Ребёнок не мог просто испариться. Отрабатываем обе версии. И потеряшку, и криминал. Выезжаю на место. Машину мне. — Так точно. Экипаж уже едет. Яков положил трубку. Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя в стену. Там, на стене, висел отрывной календарь, который он забывал отрывать. Последний листок показывал шестнадцатое августа. Сегодня было восемнадцатое. Двое суток. Столько же, сколько девочка провела неизвестно где. Он рванул рубашку, застёгивая пуговицы. Схватил китель со спинки стула. Надел. Затянул ремень. Выхватил из сейфа табельное оружие — проверил обойму, дослал патрон, сунул в кобуру. Фонарь. Рацию. Запасные батарейки. Движения были быстрыми, отточенными. Через минуту он уже выходил из квартиры, захлопнув за собой дверь. Во дворе, залитом оранжевым светом фонарей, его ждал служебный «Патриот». За рулём — молодой водитель из отдела, лицо бледное, взволнованное. — На заимку, — бросил Яков, садясь на переднее сиденье. — Быстро. Машина рванула с места. За окном поплыли тёмные дома, заборы, берёзы. Посёлок засыпал. Яков смотрел на дорогу и прокручивал в голове версии. Первая: девочка потерялась в тайге. Ушла из дома, заблудилась, не смогла выйти. Двое суток в лесу — критические. Обезвоживание, переохлаждение, дикие звери. Но в этой версии была дыра: почему она ушла одна? Четырёхлетние дети редко уходят в тайгу без причины. Её что-то подтолкнуло. Или кто-то. Вторая версия: криминальная. Похищение. Чужак в лесу — редкое, но возможное явление. Случайный охотник, грибник, беглый. Или свой — кто-то из местных. Девочка могла стать жертвой преступления. В этом случае счёт шёл не на дни, а на часы, и они уже опоздали. Но проверять надо. Отрабатывать всех. Третья: семейная. Отец, мать, дед, бабка. Кто-то из них мог что-то скрывать. Двое суток молчания — это не просто безалаберность. Это либо преступная халатность, либо попытка скрыть следы. Он вспомнил, как три дня назад стоял у магазина и смотрел на ссору Рустема и Сашки. «Завтра возьму», — сказал тогда беспечный папаша. Машина свернула на грунтовку. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, заросли папоротника, блестящие глаза какого-то ночного зверька. Яков думал о том, что сейчас, на заимке, ему предстоит опрос родственников — и этот опрос будет не формальным. Он будет жёстким. Каждая деталь, каждая нестыковка, каждая заминка в ответах — всё имеет значение. Если кто-то из них виноват, он это выяснит. Дорога на заимку заняла около часа. Сначала асфальт, потом грунтовка, потом — просёлочная, в колдобинах и лужах. Небо было ясным, и звёзды висели низко, как бывает только в тайге. — Приехали, Яков Платонович, — сказал водитель. Яков поднял голову. Впереди, в свете фар, стояла заимка. Старый дом. Сарай. Покосившийся забор. И люди — соседи, местные, те, кто уже знал. С фонарями, с ружьями, с тревожными лицами. Штольман вышел из машины. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, пахнущий хвоей и дымом. Где-то плакала женщина. Он пошёл на голос. Во дворе его встретил Рустем. Старик выглядел так, будто постарел на десять лет. Рядом топтался Сашка — бледный, растерянный, с апельсином в руке. На крыльце сидела Валентина, раскачиваясь и причитая. Марианна стояла у стены, закутанная в чей-то пиджак, и смотрела в никуда. Яков оглядел их всех. Молча. Потом сказал: — Рассказывайте. С самого начала. Кто, когда, куда. Каждую деталь. Рустем начал сбивчиво — про покос, про Сашку, про бабкину уверенность, что девочку забрали. Сашка перебивал, оправдывался. Валентина заголосила громче. Яков слушал, не перебивая, и фиксировал. Нестыковки. Бабка «видела мотоцикл» — но не вышла поздороваться. Мать не вспоминала о дочери двое суток. Дед приехал, не проверил, забрал ли отец девочку. Картинка складывалась некрасивая. Халатность? Да. Но не обязательно преступление. Он отозвал Рустема в сторону: — Кто ещё бывает на заимке? Чужие, проезжие, охотники? — Никого, — Рустем покачал головой. — Глухое место. Только свои. Пётр Миронов иногда рыбачит у ручья. — Девочка могла к нему зайти? — Могла. Она к нему часто забегала. Он её рыбой угощал. Я ругал ее, чтобы не ходила и не выцыганивала. Яков кивнул. Завтра надо будет опросить Петра Ивановича. И всех, кто мог видеть девочку в тот день. Он отошёл в сторону и достал рацию. — Филимонов. Докладывай. — Личный состав поднят. Все семеро. МЧС предупреждены, вертолёт будет в шесть утра. Кинолог с собакой. Коптеры. — Хорошо. Высылай группу на заимку. Оцепление, протокол, опрос свидетелей — всё по форме. И ещё. — Да? — Завтра утром — общий сбор волонтёров. Дай объявление по посёлку: нужны люди, знающие тайгу. К шести-семи утра пусть подходят к заимке. Будем прочёсывать. — Так точно. Яков выключил рацию и остался стоять в темноте. Где-то далеко, на покосе, горел огонёк — наверное, кто-то уже ищет. Завтра он пойдёт по дворам лично. Штольман сел в машину. До рассвета оставалось несколько часов. Он закрыл глаза, но не спал — прокручивал в голове факты, версии, нестыковки. Ребёнок. Двое суток. Тайга. Если потерялась — надо найти след. Если криминал — найти виновного. В любом случае, завтрашний день решит многое. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: завтра будут волонтёры. Много людей из посёлка. Но он отогнал эту мысль. Сейчас имело значение только одно: девочка. Всё остальное — потом. —— Антон Коробейников стоял перед оперативной группой и чувствовал, как вибрирует пол под ногами — это на взлётной полосе прогревали вертолёт. Было раннее утро, серое, без солнца. Туман ещё лежал в низинах, но к тому времени, как они долетят до места, он рассеется. Антон знал эту местность — прошлым летом искали грибника, заблудившегося в распадке, и нашли, кстати, живым. Но сейчас случай был другой. Антону Андреевичу было двадцать пять, и он выглядел на свои, разве что чуть старше его делали глаза — цепкие, спокойные, многое повидавшие. Лицо было обветренное, скуластое, короткая стрижка, крепкая шея. Он был невысок, но ладно скроен: широкие плечи, сильные руки, привыкшие и к носилкам, и к лебёдке. Говорил без пафоса, но каждое слово весило ровно столько, сколько нужно. За его плечами — три года в поисково-спасательном отряде, десятки операций, несколько наград, о которых он не любил говорить, и одно твёрдое убеждение: на поиске нет места эмоциям. Только расчёт. Только факты. Только работа. Перед ним стояли шестеро спасателей. Все в полной экипировке: каски, разгрузки, тревожные рюкзаки с медикаментами и сухпайками. Кто-то проверял рации, кто-то затягивал ремни, кто-то просто ждал, глядя на командира. Антон знал каждого: с одними вытаскивал утопленников из реки, с другими прочёсывал гари после лесных пожаров. Они были командой — сыгранной, немногословной, надёжной. Коробейников развернул планшет с картой и заговорил: — Значит, так, мужики. Пропала девочка, Диана Габышева. Четыре года, десять месяцев. Рост около метра, волосы тёмные, глаза карие, была одета в синее платье, красную куртку и резиновые сапоги. С собой взяла плюшевого медведя и краюху хлеба. Ушла из дома на заимке Габышевых позавчера утром. Предположительно — в сторону дальних покосов, куда уехали дед с матерью. Он помолчал, давая цифрам осесть в головах. — Особенность первая: пропажа обнаружена только вчера вечером. Двое суток — потеряны. Таким образом, счёт времени у нас сегодня — почти трое суток с момента, как она вошла в лес. Спасатели переглянулись. Трое суток для ребёнка — это почти приговор. Они знали статистику. Но молчали. — Особенность вторая: тайга в августе — агрессивная среда. Днём жара до плюс двадцати пяти, ночью — плюс семь-восемь. Девочка легко одета. Если она до сих пор жива, то уже в состоянии гипотермии и обезвоживания. Может не откликаться на крик. Может быть без сознания. Ищите под корнями выворотней, в ямах, в густом подлеске. Ищите в ручьях и бочагах — ребёнок мог пойти на звук воды. Ищите на деревьях — дети иногда забираются, спасаясь от зверя. Кто-то из спасателей хмыкнул, но не от смеха — от напряжения. Антон бросил на него короткий взгляд и продолжил: — Особенность третья: звери. Медведь в это время года сытый, но дикий зверь - всегда риск. Из-за лесных пожаров животные покидают привычные места обитания. Рыси, росомахи. Волки — стая держится в районе старых вырубок. Если девочка мертва, тело могли унести. Ищите следы волочения, клочья одежды, обувь. Не пренебрегайте мелочами. Он свернул планшет. — Нужно найти девочку живую или мертвую. Работаем квадратами. Группа «А» — коптеры: облёт в радиусе пяти километров. Группа «Б» — прочёс вдоль тропы на покос. Группа «В» — ручей и прилегающие бочаги. Я лично иду с группой «Б». Со мной — кинолог с собакой, вещи девочки возьмем. Если запах есть — след будет. Пауза. Коробейников обвёл всех взглядом. — Вопросы? Вопросов не было. — Тогда ещё одно. Там, на заимке, будут родственники. Мать, дед, бабка, отец. Все они виноваты. Все они молчали двое суток. Но наша задача — не судить. Наша задача — найти. Живую или мёртвую. Девочке четыре года. Она ни в чём не виновата. Если кто-то из вас начнёт выяснять отношения с родственниками — отстраню лично. Всё ясно? Они кивнули. — Тогда летим. Спасатели двинулись к выходу из ангара. Антон задержался на секунду, глядя на карту. Он вырос в этом поселке. Район был глухой, заросший, с оврагами и старыми леспромхозовскими трактами, которые уже лет десять как не чистили. Местные охотники, конечно, знают тайгу еще лучше него. Но местные молчали двое суток. Он вышел вслед за группой. Вертолёт уже раскручивал лопасти, поднимая ветер. Трава пригибалась к земле. Пахло керосином и утренней росой. Антон Коробейников запрыгнул в кабину, надел наушники и сказал пилоту: — Погнали. --- Вертолёт заходил на посадку с востока, со стороны сопок. Сначала он был точкой на горизонте, потом — стрекотом, разрывающим утреннюю тишину, потом — огромной железной стрекозой, зависшей над лугом. Лопасти рубили воздух, и волна звука катилась по округе, пригибая траву, поднимая пыль и мелкий мусор. Собаки на заимке залаяли, куры бросились врассыпную. Люди на земле задрали головы. Вокруг заимки уже кипела жизнь. За два часа до прибытия МЧС здесь развернулись первые палатки: штабная, медицинская, складская. ОМОН выставил оцепление, обозначил периметр красно-белой лентой. Полицейские опрашивали родственников — участковый хмуро записывал показания Валентины, которая то плакала, то срывалась на крик. Марианна сидела на лавке, закутанная в чужую штормовку, и смотрела в одну точку. Её не трогали — было ясно, что толку от неё сейчас никакого. Рустем стоял у ворот, мрачный, молчаливый, и наблюдал за происходящим. Сашка топтался поодаль, курил одну за одной и нервно поглядывал на вертолёт. Яков успел наскоро опросить родственников — коротко, без лишних эмоций. Протоколы, временная шкала, детали. Сашка путался в показаниях, Валентина врала про то, что видела мотоцикл, Марианна вообще не отвечала на вопросы — только смотрела пустыми глазами и молчала. Рустем держался с достоинством, но Яков видел, чего ему это стоило. Старик винил себя. Все они винили себя. Но легче от этого никому не было. Когда вертолёт сел и лопасти замерли, из кабины первым вышел Антон Коробейников. Он спрыгнул на землю легко, несмотря на полную выкладку, и сразу огляделся — цепкий, оценивающий взгляд профессионала. Увидел палатки. Увидел оцепление. Увидел Штольмана, идущего к нему навстречу. Яков был в форме. В утреннем свете его римский профиль казался особенно чётким, а кудрявые волосы, чуть тронутые сединой, были влажными от росы. Он протянул руку. — Подполковник Штольман. Начальник РОВД. Рад, что вы быстро. Антон пожал руку — крепко, коротко, по-мужски. Ладонь у него была сухая, горячая, с мозолями. — Коробейников. МЧС. Мы пока не быстро, подполковник. Двое суток — это дохрена для ребёнка. Но будем работать. Яков кивнул. Они отошли в сторону, к развёрнутой штабной палатке, где уже расстелили карту. — Что у вас по опросу? — спросил Антон, разворачивая свой планшет. Яков вздохнул: — Семья те ещё маргиналы. Дед — Рустем Габышев, эвенк, держит хозяйство, на первый взгляд адекватный. Бабка — Валентина пьёт, скандальная, но не злая. Мать — Марианна, двадцать один год, умственно ограничена, но не на учёте. Родила рано, воспитывать не умеет. Девочку любит, но как-то... бессмысленно, что ли. Отец — Александр Колесов, двадцать восемь, подсобный рабочий. С матерью ребенка не живёт, навещает раз в месяц-два. Приехал вчера вечером за дочкой — и тут выяснилось, что она пропала. Антон слушал, водя пальцем по карте. — Они сообщили только два дня спустя? — уточнил он. — Почему? — Потому что были уверены, что отец её забрал. Александр приезжал утром в день пропажи, подарил игрушку и уехал. Сказал, что заберёт позже. Бабка видела их вместе из окна и решила, что он её увёз. Дед с матерью были на покосе — вернулись через сутки, им сказали, что девочка у отца. И только когда отец приехал вчера вечером, все поняли, что произошло. Антон помолчал. Потом сказал: — Странно. Яков поднял глаза. — Что именно? — Всё странно, подполковник. — Антон присел на корточки, разглядывая карту, но, кажется, не видел её. — Ребёнок ушёл из дома. Никто не хватился. Как ни в чём не бывало. А теперь они все здесь, и у каждого глаза виноватые. Это бывает — семьи такие. Но обычно, когда пропадает ребёнок, хоть кто-то начинает искать сразу. Кричать. Звонить соседям. А тут — тишина. Яков молчал. Он думал о том же. — Разберёмся, — сказал Штольман. — Сначала найдём девочку. Антон кивнул. — Согласен. Он выпрямился и крикнул всем присутствующим: — Всеобщее построение! Спасатели задвигались быстро, слаженно, каждый знал свой манёвр. Яков смотрел на них — молодых, крепких, сосредоточенных — и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на надежду. Он не позволял себе надеяться. Но когда профессионалы берутся за дело, даже самые мрачные обстоятельства отступают. Антон обернулся к Якову: — Добровольцы еще будут? — К обеду обещали человек тридцать-сорок. Местные, из посёлка. — Хорошо. Я обучу их ходить цепью. Чем больше глаз — тем лучше. Яков хотел что-то ответить, но вдруг замер. Краем глаза он заметил в толпе волонтёров, которые уже начали собираться у дороги, высокую хрупкую фигуру. Девушка в штормовке. Русая коса. Сердце пропустило удар. Он не стал всматриваться. Не сейчас. У него была работа. Он повернулся к Антону: — Я обыщу заимку, затем выезжаю в посёлок. Нужно проводить следственные действия. Если у вас будет что-то — сразу на связь. Антон кивнул. Они ещё раз пожали руки и разошлись. Яков шёл к машине и чувствовал, как ветер с луга холодит лицо. Тайга вокруг стояла стеной — зелёная, влажная, равнодушная. Где-то там, за этой стеной, была она. Диана. Четыре года. С плюшевым медведем. И где-то там, среди волонтёров, была другая — та, которую он запрещал себе искать глазами. Но он знал: рано или поздно их пути пересекутся.