Дитя природы

Диана в это утро проснулась раньше всех. Так было почти всегда. Она открывала глаза, когда за окном ещё стоял серый, неуверенный свет, не ночь, но и не утро, а что-то промежуточное, зыбкое. Их единственный петух ещё не кричал. Собака ещё спала, свернувшись клубком под крыльцом. Даже комары, всю ночь звеневшие под ухом, куда-то исчезали, словно брали короткую передышку перед новым жарким днём. В такие минуты мир принадлежал ей одной, и это было самое лучшее время суток. Девочка лежала на продавленном диване, застеленном колючим одеялом, и смотрела в потолок. Там, в щели между почерневшими досками, жил паук. Маленький, серый, почти незаметный. Диана назвала его Тишка. Сейчас Тишка спал, сжавшись в комочек. Наверное, охранял своих детей. В избе пахло вчерашним. Табачным дымом — дед курил на крыльце, но запах всё равно затягивало внутрь. Кислым молоком — в сенях стояла крынка, которую забыли убрать в погреб. Перегаром — от бабки, которая спала на кровати у стены. И ещё чем-то сладким: засахаренным вареньем в банке, к которому прилипла муха. Муха жужжала — тихо, сонно, словно тоже не выспалась. Телевизор работал. Он работал всегда. Старый, тяжёлый, на тумбочке с облупившимся лаком. Его не выключали, потому что пульт потерялся ещё в прошлом году, а вставать и нажимать кнопку на панели всем было лень. По телевизору показывали сериал. Заграничный. Там, на экране, красивая женщина в длинном блестящем платье шла по мраморной лестнице, и её каблуки стучали так звонко, что этот звук, казалось, доносился не из динамика, а откуда-то из другого мира. Её звали то ли Изабелла, то ли Исидора. Диана не запоминала имён, они были слишком длинными, слишком чужими. Мужчина, который ждал женщину внизу, был в белом костюме и с чёрными, как смола, волосами. Он говорил: «Я не могу без тебя, Изабелла», — и Диана думала, что это очень глупо. Как это — не мочь без кого-то? Она, например, могла без всех. Кроме, может быть, деда. Но деда она видела каждый день, так что проверять не приходилось. Она сползла с дивана. Половицы под босыми ногами были тёплыми — за ночь не остыли, хотя августовские ночи уже дышали осенью. Диана прошла в сени, стараясь не скрипеть. Там, в углу, висел рукомойник — жестяной бачок с носиком, из которого текла ледяная вода. Вода была привозная, с ручья, и пахла мхом и камнями. Диана нажала на носик. Вода полилась — тонкой, звенящей струйкой. Она подставила ладони и стала умываться. Тщательно. Не так, как обычно заставляла бабка — «плесни в лицо и хватит», — а по-настоящему. Она тёрла лоб, щёки, даже шею. Вода была такой холодной, что перехватывало дыхание. Кожа становилась розовой и начинала гореть. Потом она взяла расчёску на веревке. Пластмассовую, с обломанными зубьями — общую. И стала расчёсываться. Долго и терпеливо. Волосы у Дианы были тёмные, прямые, как у матери, но гуще и тяжелее. Они путались на затылке, и она осторожно, по прядке, распутывала узлы. Настоящая девочка. Никто не учил её этому. Может быть, она видела, как расчёсывалась та женщина в сериале — долго, плавно, глядя в зеркало. А может быть, просто чувствовала: чистота — это важно. Она расчесалась и заплела хвост. Неумело, криво, но сама. Потом посмотрела в мутное зеркальце над рукомойником. Оттуда на неё глядела серьёзная девочка с острыми скулами и глазами цвета густого чая. — Диана, — сказала она своему отражению. Просто так. Чтобы услышать своё имя в тишине. Отражение ничего не ответило. --- За окном затарахтел мотоцикл. Диана вздрогнула, отложила расчёску и выбежала на крыльцо. Утро уже вступило в свои права: солнце поднялось над сопками, туман в распадках растаял, тайга стояла зелёная, влажная, блестящая от росы. Пахло скошенной где-то травой и дымом — наверное, соседи уже топили баню. Во дворе дед Рустем выкатывал из сарая «Урал». Мотоцикл был старый, видавший виды, с облезшей краской и вмятиной на боку, но надёжный. К коляске были привязаны две ручных косы — длинных, с деревянной рукоятью, поблёскивающие на солнце отточенным лезвием. Мать стояла на крыльце, завязывая узелок с едой. На ней была выцветшая футболка, которую Диана помнила столько, сколько себя, и старые джинсы, подвернутые до колен. Волосы, стянутые в хвост, блестели на солнце. Мать была невысокой, щуплой, с округлым, почти детским лицом и широко расставленными глазами. Она была красивой — тихой, незаметной красотой, как полевой цветок, который никто не срывает для букета. Диана смотрела на неё и думала, что мама похожа на куклу — такую, у которой закрываются глаза, когда кладёшь её на спину. Только мамины глаза всегда были открыты. И в них ничего не было. Мать звали Марианна. Ей был двадцать один год. Она родила Диану в семнадцать — рано, слишком рано, и материнство не сделало её взрослой, а словно бы законсервировало в том возрасте, когда она сама была ещё ребёнком. Она не была злой. Не была грубой. Она просто была... никакой. Тихая, забитая, спокойная до равнодушия. Она не давала Диане тепла, но и не отнимала. Не целовала, но и не била. Не ругала, но и не хвалила. Она принимала дочь как данность, как принимают погоду. Идёт дождь, ну и ладно. Светит солнце — тоже хорошо. — Вы на покос? — спросила Диана, хотя знала ответ. Марианна кивнула, не поднимая глаз. Она затягивала узелок, и пальцы у неё были тонкие, почти детские, с обломанными ногтями. — Можно с вами? Марианна подняла глаза. В них мелькнуло что-то, может быть, колебание. Она посмотрела на Рустема. — Может, возьмём? — спросила она тихо, почти шёпотом. Голос у неё был слабый, неуверенный, как у человека, который привык, что его мнение ничего не весит. Дед даже не обернулся. Он привязывал к багажнику термос и мешок с инструментами. — Ну ты с ней много наработаешь, — бросил он через плечо. — Там косить надо, а не нянчиться. Пусть дома сидит. Сашка обещал приехать, забрать. Марианна замолчала сразу, как захлопнувшаяся дверь. Она опустила глаза, взяла узелок и пошла к мотоциклу. Ни слова дочери, ни взгляда. Диана стояла на крыльце и смотрела, как мать садится в коляску. Она не обернулась. Ни разу. Рустем подошёл к Диане, положил тяжёлую ладонь на плечо. Рука у него была сухая, горячая, шершавая. — Слушай сюда, — сказал он строго, но без злости. — Отец приедет — поедешь с ним. Бабку слушайся. Не шали. Вещи не разбрасывай. Поняла? Диана кивнула. — Вот и молодец. Мотоцикл завёлся, чихнул сизым дымом. Диана смотрела, как он выезжает за ворота, как подпрыгивает на ухабах, как пыль поднимается столбом и медленно оседает на крапиву у забора. Мать сидела в коляске неподвижно. Она не обернулась. Дорога опустела. Тишина. Только петух где-то далеко закричал — запоздало, словно спохватившись, что проспал рассвет. Диана постояла ещё немного. Потом вздохнула и вернулась в избу. --- Бабка спала. Валентина Ивановна Габышева лежала на кровати у стены, отвернувшись лицом к бревенчатому срубу. Одеяло сбилось в ногах, подушка сползла на пол. Дышала она тяжело, с присвистом — как старый самовар, который никак не закипит. От неё пахло перегаром и ещё чем-то кислым, лекарственным. На тумбочке стояла пустая стопка и смятая пачка дешёвых сигарет. Диана подошла поближе. Она знала, что бабка проснётся не скоро — может, к полудню, а может, и позже. Вчера был какой-то скандал, бабка вернулась домой злая, кричала на деда, потом долго сидела на кухне и курила, глядя в стену. Диана не знала, из-за чего был скандал. Она редко понимала взрослые разговоры. Но чувствовала: что-то случилось. Что-то плохое. Так бывает, когда воздух в доме становится густым и колючим, как шерстяное одеяло. Она потрогала бабку за плечо: — Баб. Валентина дёрнулась, не открывая глаз: — Отстань. — Баб, я есть хочу. — Отстань, сказала! Дай поспать! Вся еда на столе! Рука бабки взметнулась — не ударить, а отмахнуться, как от мухи. Диана отступила на шаг. Она не обиделась. Она привыкла. Бабка была такой всегда — громкой, резкой, нетерпеливой. Она и любила, наверное, но как-то странно, по-своему: могла накричать, а потом молча подвинуть тарелку с супом. Могла отпихнуть, а потом вдруг прижать к себе и заплакать пьяными слезами: «Сиротинушка ты моя». Диана не понимала этих переходов. Но принимала их. Она отошла к окну. Села на лавку, поджав ноги. За окном шумел ветер в кронах старых лиственниц. Где-то далеко мычала корова. Солнце уже поднялось выше, и тени стали короче. Диана сидела и ждала. Она ждала отца. --- Он приехал часа через два. Сначала Диана услышала звук — далёкий, едва различимый, но с каждой секундой нарастающий. Мотоцикл отца звучал не так, как дедов. У дедова «Урала» был низкий, ровный гул — он скорее чувствовался, чем слышался. А у отцовского мотоцикла был высокий, с подвывом стрекот, похожий на рассерженного шмеля. Диана узнала его сразу. Она спрыгнула с лавки и выбежала во двор. Мотоцикл уже въезжал в ворота. Отец сидел за рулём — русый, небритый, в засаленной кепке и старой ветровке. Сегодня он был трезвый, и от этого казался каким-то потерянным, неуверенным. Трезвый он всегда был немножко чужим — как будто сам не знал, что делать с собой. Он заглушил мотор и слез. Потянулся, разминая спину. — Ну здорово, стрекоза. Диана не ответила. Она смотрела на него и ждала. — Чего смотришь? — он ухмыльнулся, но ухмылка вышла какая-то виноватая. — Я тебе кое-что привёз. Он полез в сумку и достал медведя. Медведь был плюшевый. Не новый — на одном боку шерсть вытерлась до тканевой основы, нос был пришит криво, явно другими нитками, а одна лапа висела как-то странно, словно её переставляли от другого зверя. Но он был большой и мягкий, и глаза у него были блестящие, чёрные, как настоящие пуговки. Диана взяла его. Медведь пах табаком и бензином. И ещё — чужим домом. Отцом. — Сам просила, — сказал Саша. — Вот. Дарю. — Спасибо, — сказала Диана тихо. Она прижала медведя к груди. Он был тёплым — нагрелся на солнце, пока лежал в сумке. — Собираться? — сказала Диана. — Чего? — Ты обещал забрать. Саша отвёл глаза. Посмотрел куда-то в сторону, на забор, на крапиву, на старый трактор, ржавеющий в углу двора. — Слушай, малая... — он почесал затылок. — Сегодня не выйдет. — Почему? — Дела. На ферме много работы, завтра с утра проверка. Мне ещё бумаги заполнять, корма считать... Сама понимаешь. Она не понимала. Бумаги. Работа. Какие бумаги важнее, чем она? — Давай через два дня, — сказал Саша. — Честное слово. Я тебе ещё что-нибудь привезу. Куклу хочешь? Или конфет? Диана молчала. — Ты не обижайся, — он суетился, переминался с ноги на ногу. — Я ж не нарочно. Работа у меня. Понимаешь? Понимаю. Она кивнула. Она всегда кивала, когда взрослые говорили то, чего она не понимала. — Вот и умница. — Он потрепал её по голове. — Бабке привет передавай. Деду привет. Скажи — заеду на днях. Он сел на мотоцикл. Завёл. Мотор взрёвывал, как дикий зверь. — Ну всё, бывай! Мотоцикл рванул с места. Пыль столбом. Диана побежала за ним — несколько шагов, десять, двадцать. Потом остановилась. Дорога пустела. Пыль оседала на траву. Отца уже не было видно. Только стрекот мотоцикла ещё звенел в воздухе, но и он вскоре растаял, растворился в августовском полудне. Диана стояла посреди двора, прижимая к груди медведя. Солнце палило макушку. Было очень тихо. Она подумала: все уехали. Дед уехал. Мать уехала. Отец приехал и уехал. Бабка спит. А она, Диана, здесь. Одна. Но она не хотела быть одна. Диана хотела к деду, к матери на покос. Там, где пахнет скошенной травой и разогретой на костре тушёнкой. Там, где дед поёт свои странные песни на языке, которого она почти не понимает, но который звучит так, словно его придумала сама тайга. Она знала дорогу. Они ездили на покос в прошлом году — долго, на мотоцикле, через лес и ручей. Диана запомнила. Она всегда запоминала дорогу. Тайга была для неё не страшным местом, а живым, знакомым, родным. Там пахло хвоей и землёй. Там кедры стояли, как великаны-сторожа, и под ними было мягко, как на перине. Там белки ругались на ветках, и бурундуки таскали кедровые шишки. Там ручей, из которого можно пить, и ягоды, которые можно есть прямо с куста. Там дед разводил костёр и давал ей печёную картошку — чёрную снаружи и белую, рассыпчатую внутри. Она пойдёт туда сама. Диана зашла в избу. Бабка всё ещё спала. Телевизор всё ещё показывал чужую жизнь — теперь там, кажется, была другая серия, но всё те же мраморные лестницы и всё те же имена. Диана взяла с полки полкраюхи хлеба, завернула в тряпицу. Обулась в резиновые сапоги — чуть великоватые, зато надёжные. Медведя взяла под мышку. Она вышла за калитку и остановилась. Перед ней лежала тайга. Августовская тайга — это не просто лес. Это целый мир. Зелёный, влажный, гудящий от пчёл и шмелей. Трава стояла по пояс — пырей, мятлик, дикий клевер. Папоротники разворачивали свои резные листья, похожие на крылья доисторических птиц. Мох был толстый, изумрудный, пружинил под ногами, как дорогой ковёр. Кедры и пихты уходили в небо, и кроны их смыкались так высоко, что солнечный свет падал на землю только редкими золотыми пятнами. Воздух был густым, как сироп. Он пах хвоей, смолой, багульником и ещё чем-то сладким — зацветала малина на старых вырубках. Где-то стучал дятел. Где-то куковала кукушка — считала кому-то годы. Диана не считала. Ей было всё равно. Она шагнула на тропу. Тропа была узкая, но хорошо заметная — дед ездил здесь на мотоцикле, и колея оставила глубокий след в мягкой земле. Диана шла по ней уверенно, не оглядываясь. Она не боялась. Тайга была её другом. Может быть, единственным другом. Другом, который не обещал забрать и не уезжал. Который всегда был здесь. Который не спал допоздна и не кричал пьяным голосом. Она шла и разговаривала с медведем. — Мы идём к деде, Мишка, — объясняла она ему. — Деда на покосе. Он косит траву. А мама собирает её в кучи. Потом они будут жечь костёр и варить кашу. Мы придём — и будем есть кашу. Медведь слушал. Он был хорошим слушателем — не перебивал, не отмахивался, не говорил «отстань». Его глаза-пуговки блестели на солнце. — Ты не бойся, — говорила Диана. — Тайга добрая. Она только чужих не любит и тех, кто шумит. А мы свои. Лес вокруг неё жил. Шелестели листья осин — они всегда дрожали, даже когда нет ветра. Жужжали пчёлы над кипреем. Пробежал бурундук — полосатая спинка мелькнула в траве. Ветка хрустнула под чьей-то лапой, но Диана не испугалась. Может, заяц. Может, лиса. Может, сама тайга проверяла её — идёт ли, не боится ли? Она не боялась. Девочка прошла мимо знакомой коряги, похожей на медведя. Поздоровалась с ней. Прошла мимо муравейника — высокого, почти в её рост. Муравьи суетились, таскали хвоинки, строили свою жизнь. Диана постояла, посмотрела. Потом пошла дальше. Через некоторое время она остановилась у брусничника. Ягоды уже почти поспели — красные, твёрдые, кисло-сладкие. Диана нарвала горсть, съела. Потом ещё горсть. Брусника была холодной от утренней росы и пахла лесом. — Хочешь? — спросила она медведя и поднесла ягоду к его носу. Медведь не ответил. — Ну не хочешь как хочешь. Она пошла дальше. Тропа становилась тоньше. Лес — гуще. Кедры здесь были старые, огромные, в три обхвата. Их кора была тёмной и морщинистой, словно старой. Под ногами захрустела опавшая хвоя. Солнце уже не пробивалось сквозь кроны — здесь, в чаще, царил вечный зелёный сумрак. Диана вдруг почувствовала, что устала. Ноги гудели. В животе урчало. Она села на мох, прислонившись спиной к тёплому стволу кедра. Медведя посадила рядом. — Мы немножко отдохнём, — сказала она. — И пойдём дальше. Она закрыла глаза. Тайга шумела вокруг — ровно, спокойно, как дышало море, которого она никогда не видела. И тут она почуяла запах. Копчёная рыбка. Диана открыла глаза. Запах был слабым, но отчётливым. Такой запах бывал только у одного человека. Это дядя Петя. Она вскочила, схватила медведя и пошла на запах. --- Пётр Иванович Миронов сидел на чурбачке у костра и коптил рыбу. Зимовье у него было маленькое, приземистое, вросшее в землю. Сруб почернел от времени, крыша поросла мхом, но внутри было чисто, уютно — Пётр Иванович любил порядок и одиночество. На пасеке уж слишком часто командовала невестка — строгая, вечно чем-то недовольная жена брата. Вот Петр и прятался здесь. Отдыхал, коптил рыбу, угощался наливочкой. Над костром висела решётка, на решётке лежали хариусы — жирные, золотистые, с лопнувшей от жара кожицей. Дым поднимался вверх и растворялся в кронах. Рядом с ним лежала Найда — помесь лайки и дворняги, с одним голубым глазом и одним карим. Она была старой, седомордой, но всё ещё верной. Когда Диана вышла из кустов, Найда подняла голову, тявкнула и завиляла хвостом. Пётр Иванович обернулся. — Ба! Какие люди! — он развёл руками, и лицо его расплылось в улыбке. — Дианка! Опять гуляешь? Диана Габышева заходила к нему частенько. Она подошла к костру. Пётр Иванович смотрел на неё — одну, с плюшевым медведем, с краюхой хлеба в тряпице — и улыбка медленно сползала с его лица. Он всё понял. Он знал эту семью. Знал, что девочка часто предоставлена сама себе. Знал, что это неправильно. Но он не был ни полицейским, ни соцработником. Он был просто соседом, который иногда угощал ребёнка рыбой. — Присаживайся, — сказал он, подвигая чурбачок. — Голодная небось? Диана села. Найда тут же положила голову ей на колени. Диана погладила её между ушами — там, где шерсть была мягче всего. Пётр Иванович снял с решётки самого маленького хариуса, завернул в салфетку, протянул ей: — Держи. Осторожно, горячий. Рыба была нежной, жирной, пропитанной дымом. Диана ела жадно, обжигая пальцы. Пётр Иванович смотрел на неё и молчал. Потом достал из кармана шоколадку — маленькую, «Алёнку», уже подтаявшую от жары. — На сладкое. — Спасибо, — сказала Диана. Шоколадка исчезла так же быстро, как рыба. Пётр Иванович хмыкнул: — Ишь ты. Проголодалась. Он отхлебнул чай из железной кружки. Дым от сигареты смешивался с дымом от костра. Найда зевнула и прикрыла глаза. — Куда идёшь-то? — спросил Пётр Иванович. — На покос. К деде и маме. — Далеко. Километра три ещё. — Я дойду. Пётр Иванович посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он думал о том, что у его племянницы Ани было иное детство — единственный ребёнок, балованный, любимый, но тоже иногда одинокий. Правда, у Ани была семья — настоящая, крепкая, которая стояла за неё горой. А у этой девчонки — только тайга. — Ты это... — Петр Иванович помолчал. — По тропе иди. Никуда не сворачивай. Тропа одна. Поняла? — Поняла. — И не задерживайся. А то стемнеет. Диана кивнула. Она посидела ещё немного. У костра было тепло и хорошо. Найда посапывала у неё на коленях. Пётр Иванович молча пил чай, глядя в огонь. Потом Диана встала. — Я пойду. — Проводить? — Я сама. Пётр Иванович кивнул. Он не стал спорить. Дети тайги знают свои тропы. Диана все время гуляла одна. — Найда, проводи, — сказал он собаке. Найда поднялась, потянулась и побежала впереди Дианы — к тропе. Диана помахала Петру Ивановичу рукой. Он помахал в ответ. — Спасибо, дядя Петя! — Иди-иди. Не теряйся. Она пошла. --- Тропа раздваивалась. Диана остановилась и нахмурилась. Она не помнила развилки. Может быть, в прошлом году они ехали на мотоцикле и дед свернул, не объясняя. Может быть, здесь просто было два пути, и она их не заметила. Так или иначе — теперь перед ней лежали две дороги. Левая уходила вниз, к ручью. Там было светлее — солнце пробивалось сквозь кроны, и вода блестела между деревьями. Правая шла вверх, в гору, через густой ельник. Найда подошла к левой тропе, понюхала землю, потом посмотрела на Диану. — Туда? — спросила Диана. Собака вильнула хвостом, но с места не сдвинулась. Она словно ждала, что Диана пойдёт первой. Диана посмотрела на правую тропу. Там, за елями, было темно. Но там, как ей казалось, она слышала в прошлом году дедов голос. Или это был сон? Она не могла вспомнить. Но ей показалось, что именно там, наверху, за буреломом, лежит их покос. — Я пойду сюда, собачка, — сказала она и шагнула вправо. Найда не пошла за ней. Собака села на развилке и заскулила — тихо, жалобно. — Иди, — сказала Диана. — Иди домой. Найда не двигалась. Диана пожала плечами и пошла дальше. Сначала тропа была видна. Потом она стала зарастать папоротниками. Ещё дальше — исчезла совсем. Диана продиралась сквозь кусты, обходила поваленные стволы, перелезала через камни. Ветки цеплялись за волосы. Мох стал глубже, мягче, вязким — ноги проваливались по щиколотку. Она остановилась. Вокруг стояли кедры. Огромные, древние. Их кроны смыкались над головой, и свет здесь был зелёным, подводным, словно на дне озера. Тихо. Только где-то далеко стучал дятел. — Деда! — крикнула Диана. Эхо прокатилось между стволами и замерло. — Мама! Тишина. Она сжала медведя крепче. — Ничего, — сказала она ему. — Мы их найдём. Мы уже близко. Она пошла дальше. Но теперь она уже не была уверена, что идёт правильно. Тропы не было. Лес был незнакомым. Солнце — раньше оно было слева, а теперь почему-то справа. Она шла ещё долго. Потом ещё. Ноги устали. Хотелось пить. Медведь оттягивал руки. Она села на мох. Прислонилась спиной к кедру. Глаза начали слипаться. — Мы чуть-чуть посидим, — сказала она медведю. — И пойдём. Мы найдём деду. Обязательно. Она закрыла глаза. Тайга шумела вокруг — ровно, бесконечно, равнодушно. А на развилке всё ещё сидела Найда. Она ждала. Но никто не возвращался. Подумав, собака бросилась в сторону леса.