Почему Боги любят шафран

И далеко за морем великим Тросом была основана Троя. Прекрасный, богатый золотом и культурой город, имел троих принцев: Ила, Ассарка и Ганимеда. Настолько младший принц был красив, затмевая красоту своих сестёр — принцесс Клеопатры и Клеоместры — и даже матери своей, наяды Каллирои, что слава разлетелась по всему миру. Все наровились потрогать длинные волнистые светлые волосы, заглянуть в янтарные глаза и схватить за белые плечи и руки. Мужчины и женщины пытались привлечь себе внимание юноши, но того не заботила даже королевская жизнь, которую отец старался сделать как можно слащавой. Четырнадцатилетний Ганимед предпочитал проводить время с пастухами, недалеко от города, а как вырастет, то возьмёт в жёны кого-то из их сестёр, и эраст не нужен ему — всему можно научиться у отца и братьев. Но не только смертные любили Ганимеда. — Гермес, забудь о всех своих обязанностях, кто из Богов бы не позвал тебя: будь то Посейдон или Гера. Забудь о душах и дорогу в Подземное царство. Теперь у тебя одна цель: следи за Ганимедом, принцем троянским. Притворись пастухом, кем-то ещё, может быть братом его. Узнай его получше. Каждую деталь, каждую мелочь, рассказывай мне. — Слушаюсь, отец. Гермес чувствовал себя не по себе в грязной порванной одежде. Гермес чувствовал себя не по себе, от того, что ему приходится обманывать жизнерадостно принца, который принял его как родного в первую же встречу. Ганимед правда красивый; его смех восхитителен. Длинные волосы завязаны в хвост, а голубой, хорошо вышитый хитон хорошо выделялся среди остальных. Ходил босиком, куда только вздумается. Ганимед просыпался раньше всех: ещё когда Эос не вышла из своего дворца. Он недолго сидел перед зеркалом: взъерошит длинные кудри, поправит фибулу и бежит вниз к выходу, а в то время его семья просыпалась после восхода Гелиоса, не успевая попрощаться с младшим, что уже вот сидит на лугу с простолюдинами. В стенах дворца его не было видно весь день: кроме пастушества, принц гулял по берегу, собирая разноцветные, гладкие камушки, а после вырисовывал на песке вычурные фигуры. Каллироя иногда выходила на улицу, по городу и полям ища сына, ведь нельзя весь день ходить голодным; но к тому времени, как она его находила, лепёшки успевали остыть, а ягоды превратились в кашу. Его любимый цвет — голубой. День рождения в предпоследний день ленеоне. Засыпает, как только Селена выглянет. Избалованный. У него с сотню слуг, сам которых не знает, ведь не видит необходимости. Любит финики с мёдом, но плоды обязательно без косточек. Его раздражает, когда Трос посылает за ним охрану. О каждой мелочи, каждом шаге Ганимеда было доложено Зевсу немедленно. Гермесу это не нравится. Если Зевс так влюблён (а это не так), то он должен сам узнать о вкусах возлюбленного, добиваться его внимания и, вскоре, расположения. Но заслуживает мальчик подобной любви? Все, кто слышал о троянце должны были сохранять молчание перед Герой, дабы Богиня раньше времени не наказала юношу, который не знает о том, что привлёк внимание царя Богов. Поэтому же Аресу и Афродите ничего не сказали. Афродита расскажет Аресу, а он — своей матери. Ганимеду недавно исполнилось пятнадцать. Зевс решил, что это подходящее время. Вот пока овцы паслись неподалёку, над Ганимедом кружил орёл. Клюв и крылья его блистали в лучах солнца, с каждым размахом длинные волосы развевались. Ганимед с изумлением наблюдал за птицей. — Странно это, правда, Элефтериос? — Ганимед наклонился к замаскированному Гермесу, указывая на Зевса. — Вы простите меня, Ваше Величество? Ганимед резко отстранился, глаза округлились ещё сильнее. — О чём ты говоришь? Когти орла впились в нежное тело, крик боли и неожиданности заглушён порывом. Крылья закрыли маленькое тело, чтобы если у него хватит сил вырваться, то снова оказался в его владениях. Гермес, сочувствующе наблюдая за похищением, направился за ними, пытаясь подбодрить Ганимеда, который узнал его в другом облике. Троянца ни чуть не обрадовали золотые дворцы Олимпа, изысканные блюда, что не предоставлены даже самым богатым семьям, в общем весь пир устроенный к его приходу. Принц сидел на блестящем полу, скрестив руки. Вдоль по конечностям, обрамляя выступы вен, образовались узоры, символизирующие принадлежность его как возлюбленного Зевса — молнии. Отказывался говорить с кем-либо, а в сторону Зевса, даже не смотрел. Музыка Аполлона, стрелы Эроса, украшения Гефеста: ничего не могло развеселить Ганимеда. Жаль, что его боль мог хотя бы на немного понять только Гермес, пробывший с ним последние полгода. — Отведи его в покои и присмотри, пока он не придёт в себя. Мне нужен чашеносец, который повинуется справиться со своими обязанностями без всяких капризов, что только маленьким детям присвоены. Гермес отворачивается от отца, с минуту наблюдая как Геба что-то рассказывает Ганимеду. Его осанка выпрямилась, а глаза с любопытством и недоверием наблюдают за шевелением губ и движениями рук Богини. Кажется, он внимательно наблюдает как серебряные браслеты гремочат на её запястьях. Гермесу самому становится легче, от этой картины, понимая, что троянец не сломался окончательно. — Принц, — Гермес аккуратно наклонился к нему, чтобы не напугать снова. — Вам нужно отдохнуть. С уверенностью могу сказать, что новая спальня понравится тебе, как бы могущественный Олимп не стал ненавистен тебе. Геба юная, как погляжу, уже рассказала тебе о чём-то. Поднимайся на ноги свои уставшие от вечной работы со скотом. Ганимед опасливо смотрит на посланника, прежде чем встать и последовать за ним. Сверкающие коридоры, казалось, никогда не закончатся, и, как на зло, его комната находится в самом конце за большими тёмно-фиолетовыми двустворчатыми дверями. — Это для твоей же безопасности, — Гермес приоткрыл дверь. — И я с близнецами скромной Лето, титаниды и Богини материнства, Аполлоном и Артемидой старались сделать твои покои похожими на те, что имел ты в Трое. Но не пугайся, не подглядывал я за тобой, когда ты нагой стоял в высокой башне перед распахнутым окном и когда спал ты после дня трудного. Ганимед неохотно входит осматриваясь. Практически правда: дверь у него находится с другой стороны, но окно, кровать напротив, большой шкаф, туалетный столик в углу напоминают родной дом. — Спасибо... Гермес быстро следует за ним, закрыв дверь; но увидев как Ганимед напрягся, то отошёл, словно ничего не произошло. — Я понимаю, как это тяжело быть вынужденным находится вдалеке от дома, принц. Конечно, наши ситуации совершенно разные: я здесь Бог, бессмертный, сын Майи и Кронида, занимаю высокую должность, не последнее место на пирах, а ты принц похищенный отцом моим и царём, который станет служить ему во благо. Но будь у меня возможность, я бы ни за что не позволил этому случиться и... — Тогда почему ты следил за мной?! — Ганимед развернулся, в ярких глаза блеснули слёзы от всего сразу: гнев, разочарование, страх. Пятнадцатилетнего мальчика оторвали от привычного, и замешан в задуманном был тот, кому он успел довериться за этим месяцы. Вместо царской жизни, избалованности, поцелуев матери перед сном он обязан стать слугою для ненасытных Богов и утехой для Зевса в те моменты, когда Геры или его любовниц нет рядом. Понимание, что и раньше для взрослых мужчин он был красивым личиком и прекрасным телом стало ощущаться куда хуже. — Я не мог отказать, понимать ты должен это, принц. Зевс мой отец! Никто не смеет ослушаться его, родители должны были научить тебя с уважением относиться к Богам, все их действия являются правильными. — А мой отец?! Или для вас, бессмертных, наша жалкая жизнь правда ничего не значит?! Он же убьется, если я не вернусь домой! — Не говори так, принц! — Гермес замахал руками, пытаясь успокоить Ганимеда. — Зевс преподнесет Тросу чудные дары: быстроногих коней, зол... — Ему не нужны ваши дурацкие дары! Убирайся отсюда! Гермес попятился назад, с дрожью в руках наблюдая за истерикой Ганимеда. Смертные не должны разговаривать так с Богами, его следует изуродовать, убить мучительно, но позволит Зевс притронуться к любимцу своему? Что если бы он отказался от приказа? В любом случае несчастный мальчик оказался в его в руках, но без постороннего участия, или уговорил бы кого-то другого? Аполлона? Артемиду? Ирис? Кто мог оказать почесть наблюдать за прекраснейшим юношей в мире и буквально преподнести его к ногам Крониона? Всхлипы стихали, Ганимед закрывал себе рот дрожащим руками, от чего начинал задыхаться — именно это он предпочел в данный момент и проклинает каждую секунду его пребывания здесь за отнятую возможность умереть. Перед глазами всё плывёт, а силы медленно покидают детское тело, чей разум не был готов к такому стрессу и жестокой судьбы. Гермес медленно летит обратно в зал, где Артемида и Гестия помогают Гебе убрать всё со стола, а на ступенях сидит разочарованный Аполлон, перебирая струны лиры, так и не сыграв отредактированную мелодию. — Он плачет, рвёт свои золотые кудри, царапает щеки белоснежные гладкие до крови, уродует он лико своё! — Гермес аккуратно опускается рядом с братом, подперев лицо ладонями. — Из-за меня. — Из-за Зевса, — быстро исправил Аполлон, опрокинув младшего негодующим взглядом. — Из-за меня! Феб вздыхает, отказываясь спорить. Гермесу это не нравится. Ему нужно утешить Ганимеда и немедленно. На стуки не следовало никакого ответа. Бог оставлял перед дверьми его покоев новые голубые одежды, тарелки с финиками, разные игрушки, как те, что были у него раньше, разукрашенную посуду. Находил свободные минуты для того, чтобы посидеть у двери, молча или, кое-как убедившись, что Ганимед в лучшем настроении, говорил о незначительных вещах: как украл трезубец Посейдона, как Аид хвалил его, как прошла охота у Артемиды. Ему хотелось, чтобы троянец стал ближе к ним, даже если двери навсегда останутся закрытыми, даже ненавидя их всех, с исключением в виде Гебы, но даже Богине было запрещено переступать порог. Однажды Гермес заметил, как к Ганимеду заходит Зевс. Без всякого предупреждения. Слышатся крики, быстрые шаги, внезапной вздох, всхлипы и тишина. Ужасная тревога нахлынула от мысли, что могло произойти. Переступая через свои разбросанные подарки, Гермес поспешно зашёл к Ганимеду, сжавший ноги вместе и поджал колени. Тонкие плечи безудержно дрожали, пытаясь скрыть подступивший страх. — Ох, принц, — Бог упал перед ним на колени, не зная куда деть руки, можно ли к нему прикасаться, хуже ему от его присутствия? Неподалёку он заметил перевёрнутый кубок, рядом с которым образовались маленькие желтоватые лужицы. Зевс напоил Ганимеда нектаром. — Почему он трогает меня? — ему хочется кричать, как можно громче, но дрожание голоса еле позволяет говорить. — Всё не так, принц. Это амброзия, пища Богов, что сделает тебя бессмертным, вечно молодым, — Гермесу давно следовало замолчать, чтобы ещё больше не расстраивать мальчика, но заткнуться его заставили внезапные объятия. Ганимед не любит его, ненавидит ровно настолько как Зевса, как остальных Олимпийцев, просто на данный момент, ему нужно довериться кому-то буквально на минуту, чтобы его успокоили, как это раньше делала мать по разным пустякам, например сдёр колени. Когда старые слёзы высохнут, он толкнет, накричит, снова закроется в себе. Прикосновение жгучей руки Зевса на его локте, как его притянули ближе, заставили открыть рот, распробовать вкус приторно кислой, ужасно сильно пахнущей амброзии. Мраморный пол холодный, пробирает всё тело; внушает себе, что каменный, который дома, всегда был тёплым. Таким был его дом, даже в редкие снежные зимы. Мама заботилась, чтобы щёки и нос не покраснели. Она прижимала к себе, когда они спали. Шила ему одежду из овечьей шерсти, хотя он по долгу плакал, когда животных убивали. Животных, над которыми он так заботился весь год. Гермес, опасаясь за уязвимое состояние царевича, лишь бы он не сломился окончательно, старался обнимать его нежно, не прижимая к себе, пальцы застыли на месте, вместо того, чтобы гладить по плечам и волосам. Зевс будет так же обнимать его? — Всё, — Ганимед оттолкнул Гермеса, вытирая сопли тыльной стороной ладони. — Уходи отсюда. И вообще, я тебя не звал! Эриунес отодвинулся, печально глядя на троянца. Крылышки на лодыжках запрещали от беспокойства. Ганимед не успокоился. — Геба никогда не покидает высоко спрятанного Олимпа. Зови её всегда, в любом настроении, златокудрый сын Троса: когда тебе страшно, грустно, одиноко. Она поможет тебе, выслушает. Умоляю, я же вижу, что она — единственная, кому ты доверяешь со всего пантеона Богов величественных. И мне, как ей, доверится ты не можешь после обмана жёсткого. Не желаю я тебе зла, принц. Мне правда жаль. Но предложение осталось проигнорированным, хотя он никогда не прогонял Богиню от своих покоев, говорил с ней через закрытую дверь, или слегка выглядывал, когда она передавала ему привычную пищу, для того, чтобы напомнить ему их вкус. Геба так же передавала ему подарки от Гермеса, сразу заостряя внимание, что это не от Зевса, чтобы Ганимед не захлопнул перед ней дверь, хмурясь. Вскоре ей было дозволено заходить к нему. Она помогла привести покои в порядок, хотя тот всё дальше отказывался выходить даже на балкон. Шторы были плотно закрыты, не пропуская ни капли величественного сияния несуществующих облаков, фиолетового-розового оттенка. Гермес так же удосужился честью разговаривать с принцем, который большую часть диалога молчал внимательно слушая о том, как Аполлона изгнали, сделав смертным на восемь лет, как Афины получили своё название. Даже самые маленькие секреты Богов, которые не выходили за пределы Олимпа. В один из дней, снова первым делом побежав наведаться к Ганимеду, Гермес не дождался ответа так быстро, как обычно, а у него плотный график. — Принц? — он постучал снова. Ганимед не может спать в такое время, и игнорировать нет причины — по крайней мере учитывая их последнюю встречу, то да, но ведь к нему мог прийти Зевс и испортить настроение на ближайшую неделю. Гермес приоткрыл дверь, чтобы не получить чем-то летящим в него по голове, но среди очередного бардака, не было видно троянца. Гермес в панике бросился искать потеряшку по всем дворцам — кроме Афины, туда вход был запрещен всем, и Артемиды, ведь входить туда могли только нимфы и брат её. Наведя суматоху на всех, он вдруг краем глаза замечает знакомую длинноволновую фигуру в новом золотом хитоне, украшенного серебряными фибулами, и босый. Вместо привычных распущенных волос, он завязал высокий хвост с помощью грубого шнурка, это видно на красным отметинам на его пальцах; короткие передние пряди всё равно спадают на лицо. Тело чисто. Бессмертные сами в праве выбирать оставить ли на себе знак любимого. Рядом Афина, говорит о чём-то, причём её голос непривычно тихий. — Ох, принц-непоседа, притягатель хлопот, напугал ты меня, что вместо работы у Аида я бы отправился к царю мёртвых трупом! — фырчит Гермес. — Думалось мои перья разлетятся в разные стороны, пока я обыскиваю всю гору священную, пока ты соизволил выйти из душных грязных покоев наконец-то! — Ганимед освоился на Олимпе могучем, хитроумный, — ответила Паллада. — И он не избалованный вредный царевич, которому лишь чищеные финики с мёдом и золотые украшения, ничего не делать и ласкаться, как многие говорят. — Он? — Психопомп тычет пальцем в Ганимеда, вспоминая каждый момент, который был до похищения. Понятное дело, что он здесь как паинька. — Да... Верно, — его глаза сузились от чувства несправедливости: Афина добрее к нему, чем к братьям. — Возможно, скоро Ганимед приступит к своим обязанностям как чашеносец. Прошло уже более семи месяцев, как он прибыл сюда. Ганимед нахмурил брови и опустил голову, при упоминании периода всего кошмара. Семь месяцев его страданий, пока отец, получив дары, забыл о том, что его любимый сын пропал, намного ведь лучше быть унесённым против воли, чтобы стать слугой и любовником? — Я пойду обратно, — Ганимед развернулся, скрестив руки и быстро удалился. Гермес недоверчиво глянул на Афину и быстро последовал за ним. Вновь без ответа, вновь его не видно в комнате. Одно значимое изменение — комната хорошо освещена, дверь на балкон открыта. Гермес не знает насколько сильно его обвинят в неуважении, но он скоренько пробрался за Ганимедом, что облокотился о парапет, глядя в низ, словно вглядываясь в то, что может быть под облаками. — Если я прыгну отсюда, то попаду в Трою? — внезапно просто Ганимед, почувствовал чужое и одновременно родное присутствие. — Что? Ганимед стыдливо прикрывает глаза, совсем не понимая для чего он это сказал. Ему нравится Олимп: здесь красиво стабильно, он вечно молодой, Зевс не обращается с ним, как с вещью, как он придумал себе в первый день, у него появились друзья, даже если они себя таковыми не считают. Но разве бессмертное спокойствие заменит кратковременную радость, когда мать перевязывает его обдёртые колени, а старшие братья дразнят за низкий рост. — Ты правда хочешь вернуться на землю, что муками смертными обречена из-за сосуда Пандоры? Где войны и ранняя смерть? — А ты не понимаешь этого? — Нет, принц, не понимаю. Смертная жизнь далеко от меня, тайно рождённого отпрыска Майи, которому приглашение на Олимп стало радость, хотя тоска за матерью пронзала сердце. Видеть могу я её в любое время, но плотно график делами забит, так что томится дочерь старшая Атланта одна в своей пещере. Тебе же, похищенный, выбора никто не дал, но и мне, лучезарный нектар дал без слов лишний, не знал я, что на Олимп приняли меня. Но твою, сын Троса, что город столь чудесный основал, горечь понять не смогу ни в каком из веков правления Богов Олимпийских, какими бы близкими мы не стали. Ганимед приподнял голову, удивлённо смотря на Гермеса. Он говорил о разлуке, об их схожести, но между разумом человека и Бога огромная пропасть. Что для Ганимеда трагедия, несправедливость, дикость, для Гермеса — обычное дело. Они оба не поймут друг друга. Разве что Ганимед поймёт когда-нибудь. В день когда испробует бессмертность и могущество по полной. Гермесу человеческие чувства чужды. — У тебя красивые волосы, — выпалил Гермес, стараясь забыть их диалог, состоявшийся десять секунд назад. — Доводилось видеть мне, как они блестят на солнце, словно сделаны из золота и тяжело носить такую причёску было бы. И хотелось видеть мне то, как моют пряди волнистые твои в свете Эглетоса Аполлона или Электора Гелиоса. Прекрати прятаться во тьме Эребовой; выходи на свет, к Эфиру! В ответ получил тихий смешок. Ганимед очень красивый когда рад; неудивительно, что все любят его. Он пытается уложить в мыслях то, что похищение слишком сильно повлияло на мальчика. — Хочешь вернуться к семье, в родную Трои, на земли свои, что скучают по шагам прекрасного принца? К овцам своим, другим стадам и пастухам, чей смех по царству всему? На один день как минимум вернуть бывалую свободу, не будучи запертым в чертогах олимпийских по прихоти Зевесовой? Ганимед замолчал. Внезапный вопрос был задан без раздумий, просто, чтобы кто-то выслушал его боль, которая накопилась за эти месяцы. — Разве так можно? — Я уговорю Крониона, отца своего и царя нашего, Сотера, можешь не сомневаться в моих красноречивых речах, — хмыкнул Гермес, снова услышал хихиканье. Долго пришлось уговаривать. Прошла третья ночь, в четвертый раз колесница Гелиоса начала пролетать по небу, пока глашатель не упускает возможности в свободное время, вцепиться в отца и умолять его слёзно отпустить скучающего принца проведать семью. — Уговорил ты меня, отпрыск Майи. Но учти, — твёрже продолжил громовержец. — Больше трёх дней в году чтобы Ганимеда в Трое не было. Ужасные условия. Ганимед чуть ли не плакал, когда Гермес доставлял его домой. От счастья или горя? Гермесу хочет это знать. Ему не нравится, что творения Богов так сильно отличаются от них. В непривычном облике Ганимед появился во дворце. Пурпурный хитон до колен, повязка в волосах, нагие ноги, но веселье начали знатное. Принц, который был для них как погибший, несмотря на хорошие новости, наконец-то вернулся. Каллироя не могла оторваться от лица сына, такого непривычно спокойного. Её холодные бледные пальцы обвивали его румяную кожу, тонкие губы оставляли поцелуи на щеках. Ил рассказал о том, что за это время успел жениться и скоро у него будет наследник или маленькая принцесса. В любом случае сын рано или поздно родиться и позже займёт трон. — Но ты сам ещё не ца-а-арь, — насмешливо протянул Ганимед, получив по голове за такие слова. Ассарк учил младшего брата стрельбе из лука. Руки его дрожали, а глаза никак не сосредотачивались на ярко-красной цели на деревянной дощечке. — Ты слишком привык к нежным цветам на Олимпе, — фыркает Ассарк. — Ты, кажись, даже не помнишь как выглядят спелые яблоки. — Но на Олимпе они золотые. — Там всё золотое. Три дня протекли слишком незаметно. Слишком быстро. Ганимед только вкусил вкус свободы, родного воздуха. Он пытался есть человеческую пищу. Кровать, идентична той, что была у него и в божественных чертогах, казалась совершенно другой, приятнее на ощупь, прохладнее. Слышать истории из уст братьев куда интереснее. Нравится смотреть, что слуги приносят напитки. Как жаль, что это закончилось, так быстро, словно сон Гипиноса, словно один полёт рогатой Селены по небу. Гермес появился перед окном Ганимеда. Он сидел на кровати, лицом к двери. Голова его опущена, руки сжимают простыни. Бог аккуратно переступает подоконник. — Нам пора идти. Знаешь, Зевс почти что не спит, всё думает, где... — Не пойду. Следовало ли Гермесу ожидать такого ответа? Он ещё не понимает чувств смертных. — У нас уговор, тебе можно проводить в Трое высокостенной лишь пока в третий раз Селена рогатая не проедет небо тёмное, что на плечах Атлант держит. — Мне не хватает трёх дней! — Ганимед... Если ты не вернёшься, то Зевс разозлится! Подвластно одним словом уничтожить Трою безупречную, убить твоих родны... — Что? Гермес замер, смотря в голубые глаза, наполняющийся слезами. Одно неправильное движение, слово, малейшие неповиновение, может убить всех, кто Ганимеду дорог. Гермес начинает понимать его. — Идём обратно на Олимп, умоляю. К высотам, к которым привык ты за месяцы несчастья, где музы воспевают красоту твою и пиры в честь твою устраивают. И царица наша Гера прикоснуться к тебе, попытаться судьбу исказить, как случилось это с Лето титанидой, не сможет. Взойди же обратно со мной, бессмертный. — Не возвращусь я на Олимп! Не приду обратно к жёстким Зевсовым рукам, которые нектар мне насильно в рот влили, пачкая уста детские невинные! — вскрикнул Ганимед. Гермес больше не называет его принцем. Возвращение в Трою не дало ему ничего. Это издевательство над его неокрепшей психикой. — Пускай разразит меня молнией! Украсит больше тело моё осквернённое! Гермес не побежал за Ганимед, а остался. Сел на подоконник, размышляя о том как же ему ловко заговорить отца, чтобы Троя не погибла под гневом его молний. Как объяснить, что Ганимед — ребёнок, которому лишь бы босым бегать по траве, покрытой росой и случайно спугнуть красивую бабочку, а после погнаться за ней? За попытку нарушить договор Ганимед больше никогда не покидал Олимп.