Французский поцелуй

Грохот в дверь раздался в третьем часу ночи, когда Грант только-только успел снять промокшее кожаное пальто и повесить шлем на полку. В голове все еще крутился теплый, сбивчивый шепот Кейна, а пальцы помнили то, как крепко француз прижимался к его спине во время бешеной гонки по залитому ливнем городу. Кингерли поймал себя на том, что смотрит на свое отражение в зеркале прихожей и... улыбается. Глупо, непривычно, мягко. Щелчок замка мгновенно вернул его в реальность. На пороге стояла Квини — его младшая сестра, укутанная в глухое кашемировое пальто, с дорожной сумкой в руках и фирменной, проницательной улыбкой. — Квини? — Грант нахмурился, его голос прозвучал глухо и недовольно. — Что ты вообще здесь делаешь в такое время? — Грант, дорогой! Ну не рычи, — Квини лучезарно улыбнулась, совершенно игнорируя его холодный тон, и уверенно переступила порог, ставя сумку на пол. — У меня в крыле закоротило проводку, представляешь? Искры летели, как на Новый год! Я решила, что это отличный знак судьбы, чтобы навестить брата. Она игриво подтолкнула брата плечом, но погоди... резко осеклась, прищурилась и подошла ближе, заглядывая ему в лицо: — Ты улыбаешься?! Братик, я тебя не узнаю! Ты что, влюбился, что ли? У тебя же буквально глаза горят! Лицо Гранта в ту же секунду превратилось в непроницаемую, монолитную маску. Глаза сузились, а голос вернул свою привычную, стальную хрипотцу, срезая весь её оптимистичный настрой: — Тебе кажется, Квини. Ты преувеличиваешь, как и всегда. Располагайся в гостевой комнате, не шуми и ложись спать. Нам завтра рано вставать, покажу тебе окрестности города. Он поспешно запер воспоминания о хмельном поцелуе в щеку куда-то на самое дно своего сознания. Возвращаться к роли человека, которого боится вся школа, было делом привычки. Суббота выдалась на редкость солнечной. Грант, уступив уговорам сестры, пошел провожать её до торгового центра. Квини, будучи женщиной эксцентричной и неунывающей, то и дело хватала его под руку, весело смеялась, разглядывая витрины, и что-то бурно рассказывала, активно жестикулируя. Кингерли шел рядом — высокий, возвышающийся над толпой, в своем неизменном черном пальто, лишь изредка кивая. В этот же момент на другой стороне улицы застыл Кейн. Он шел из пекарни с бумажным пакетом, когда его взгляд наткнулся на знакомую монументальную фигуру директора. Но Кейн тут же осекся. Рядом с Грантом шла потрясающе красивая женщина. Темнокожая, коричневоволосая. Она смеялась, держала его под руку, а Грант не отстранялся. Он позволял ей быть близко. У Кейна внутри что-то болезненно ёкнуло вниз. Мысли путались, а сердце застучало в каком-то паническом, рваном ритме, подкидывая худшие догадки о том, кем она ему приходится. >>>> В понедельник Кейн переступил порог школы в состоянии абсолютного, выжигающего изнутри стресса. Кожа на щеках горела от одного воспоминания о том, как он, пьяный и осмелевший, целовал директора в щеку, как прижимался к его широкой спине на мотоцикле. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Сжав в руках стопку отчетов по успеваемости старших классов, француз дошел до кабинета директора. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе профессиональный вид, и постучал. Получив сухое разрешение войти, он переступил порог, стараясь смотреть исключительно на лакированные мыски своих туфель. Грант сидел за столом, листая журнал. Солнечный свет из окна подчеркивал его острые скулы и слегка растрепанные светлые волосы. Кейн подошел к столу, отчаянно пытаясь сохранить маску уверенного и сдержанного преподавателя, хотя пальцы предательски дрожали. — Доброе утро, господин Кингерли, — максимально сухо и официально произнес Кейн, опуская ведомости на край стола. — Вот отчеты по успеваемости старших классов за прошедшую неделю. Все данные проверены. Но в своей извечной суматохе и нервозности он не учел одного: вместе с документами из кармана его легкого пиджака на полированное дерево выкатился небольшой, пухлый плюшевый предмет. Это была та самая пчелка. Яркое желто-черное пятно нелепо легло прямо поверх строгих бланков. Кейн замер, воздух в легких закончился. Он потянулся было, чтобы сцапать игрушку, но Грант оказался быстрее. Длинные, бледные пальцы директора аккуратно перехватили пчелу за крыло. Грант поднял глаза на француза. Его взгляд вдруг потеплел, а на губах заиграла едва заметная, собственническая полуулыбка. — Надо же, какая занимательная деталь гардероба, господин Эверлейт, — низким, бархатным голосом проговорил Грант, слегка покрутив пчелку в руках. — Не думал, что вы носите мои подарки у самого сердца. В память об их пятничной поездке, да? — Я... это вышло случайно! — Кейн почувствовал, как лицо мгновенно заливает густой, лихорадочный румянец. Краска дошла до самых мочек ушей и спряталась под воротником рубашки. Щёки горели живым огнем. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе строгий вид, но голос предательски заикался. — Я просто... перекладывал вещи и забыл её вытащить. Это совершенно ничего не значит, господин директор. — Неужели? — Грант иронично приподнял бровь, наклоняясь чуть вперед и не сводя с француза внимательного, насмешливого взгляда. — А мне казалось, в пятницу вечером кто-то чуть ли не со слезами на глазах мило умолял меня достать именно эту пчелу из автомата. Помнится, вы утверждали, что не уйдете без неё. — Я был... я был нетрезв! — Кейн почти задохнулся от возмущения и стыда, его напускная сдержанность трещала по всем швам. — И вообще, это непедагогично — напоминать о подобном! Отдайте, пожалуйста. — И не подумаю, пока вы так нервничаете, — Грант тихо, утробно хмыкнук, явно наслаждаясь чужим смущением. — Вам идет этот румянец, Кейн. Куда больше, чем ваша обычная маска гордого и независимого учителя. — Замолчите! — не выдержав, прикрикнул Кейн. Потеряв остатки самообладания, он резко подался вперед, буквально вырвал несчастную пчелку из пальцев директора вместе с подписанными бумагами, резко развернулся и буквально вылетел из кабинета. Грант остался сидеть в кресле, тихо хмыкнув и покачав головой. >>>> Следующие три дня Кейн жил как в тумане. С одной стороны, во время уроков французского он опускал руку в карман брюк и тайно сжимал пальцами мягкий бок плюшевой пчелы, что согревало его и дарило безумную надежду. Но реальность разбивала эти иллюзии вдребезги каждый вечер. Во вторник он увидел Гранта в супермаркете, где Квини весело выбирала вино, то и дело наклоняясь к его плечу. В среду заметил их в уютном кафе на углу, а в четверг — в парке, где Грант заботливо накинул на её плечи свой пиджак. С каждым днем Кейн всё больше уверялся, что эта женщина — его девушка, из-за чего румянец на его лице сменился болезненной бледностью, а глаза окончательно потухли. Про себя он думал: «Неужели я ревную? Бред, между нами ничего нет, да и мы даже не друзья... мы ведь просто знакомые? Ведь так?». Пятничный вечер обещал стать концом тяжелой недели, но обернулся настоящим кошмаром. Джекс уже давно исходил желчью. Ему до сумасшествия нравилась Рагата — её мягкая улыбка, её забота о каждом в этой школе. Но Рагата всё свое свободное время проводила с Кейном, помогая ему с немецкими документами и адаптацией. Для Джекса, чье эго было размером со школьный стадион, это стало личным оскорблением. Он подкараулил Кейна на заднем дворе школы, когда сумерки уже полностью отрезали это место от жилых улиц. Кейн шел к воротам, прижимая к груди кожаный портфель, когда из тени раскидистого дуба выступил высокий, яростный учитель математики. — Эй, придурок, — голос Джекса прозвучал как скрежет ржавого железа. — Разговор есть... — Джекс? — Кейн остановился, инстинктивно делая шаг назад, чувствуя волну плохого предчувствия. — Мне нужно идти, уже поздно... — Поздно будет, когда я из тебя дурь выбью. Джекс не стал тратить время на прелюдии. Первый удар пришелся точно в челюсть. Кейн не успел даже поднять руки для защиты — тяжелый кулак математика с глухим, тошнотворным стуком врезался в его лицо. Француз отлетел назад, спиной впечатываясь в шершавую кирпичную стену школы. В глазах мгновенно полыхнули ослепительные вспышки, рот наполнился густым, солоноватым вкусом крови. Портфель выпал, тетради белым веером рассыпались по грязному асфальту. Джекс шагнул вперед, схватил Кейна за воротник рубашки и с силой швырнул его на землю. — Думал, Рагата будет с тобой возиться вечно? Думал, пригрелся у директора, и тебе всё можно, ублюдок? — прорычал он, слепо отдаваясь ярости. Кейн упал на бок, задыхаясь от боли, но это было только начало. Джекс замахнулся ногой. Тяжелый ботинок с размаху врезался в правый бок француза. Сухой, леденящий душу хруст ломающихся костей разнесся по пустому двору. Кейн закричал, но крик тут же захлебнулся, превративсь в булькающий хрип. Удар пришелся прямо по ребрам. Джекс не останавливался. Второй удар пришелся чуть выше — еще один хруст. Три ребра с правой стороны просто сдались под натиском чужой жестокости, ломаясь и вонзаясь острыми краями в мягкие ткани. — Джекс!. Пожалуйста... не надо... — хрипел Кейн, пытаясь свернуться в позу эмбриона, закрывая живот руками, но Джекс методично продолжал избиение. Носок ботинка раз за разом впивался в тело: в бедра, в поясницу, в спину. Под кожей разливалось внутреннее кровотечение, каждый новый удар отзывался разрывающей болью во всех органах. Напоследок, тяжело дыша, Джекс наступил жесткой подошвой на лицо Кейна, безжалостно вминая его скулу в асфальт. Кожа лопнула, кровь хлынула из разбитого носа и рассеченной губы, заливая глаза и пачкая любимый малиновый джемпер Кейна жуткими бурыми пятнами. Бросив напоследок угрозу о том, что закопает его, если увидит рядом с Рагатой, Джекс скрылся в темноте. Кейн остался лежать в луже собственной крови. Мир перед глазами кружился и мерк. Дышать было невозможно — сломанные ребра пронзали легкие при каждом вздохе. Из последних сил его дрожащие, перепачканные грязью и кровью пальцы залезли в карман брюк. Там лежала маленькая плюшевая пчелка. Кейн сжал её в кулаке, притянул к груди и провалился в болезненную темноту. >>>> Субботнее утро встретило Кейна резким запахом хлорки и невыносимой, адской болью при каждом вдохе. Его лицо представляло собой сплошное месиво: левый глаз полностью заплыл от огромного фингала, губы были раздутыми, а на щеке красовалась небрежно наложенная повязка. Кровать в палате государственной больницы была жесткой. К полудню дежурный врач сухо сообщил, что с его минимальной иностранной страховкой длительное пребывание в палате не покрывается, а платить наличными Кейну было нечем. Оказав лишь первую помощь и зафиксировав ребра тугой повязкой, его заставили написать отказ от госпитализации. Уже через час Кейн стоял на крыльце больницы. На нем были те же коричневые брюки, порванные на колене, и испачканный кровью малиновый джемпер. Его шатало, при малейшем движении сломанные ребра терлись друг о друга, заставляя судорожно ловить ртом воздух. Он выглядел как живой труп: бледный, разбитый, с искусанными губами. Опираясь рукой о холодные стены зданий, Кейн, хромая и едва передвигая ноги, медленно заковылял в сторону своего дома, молясь лишь об одном — не упасть прямо на заплеванном городском тротуаре, пока в его кармане по-прежнему покоилась окровавленная пчелка.