Французский поцелуй

Каждый сантиметр пути до собственного подъезда казался Кейну изощренной, бесконечной пыткой. Ноги, избитые тяжелыми ботинками Джекса, практически не слушались — они ощущались как чугунные столбы, внутри которых лопались натянутые до предела сухожилия. Но настоящая преисподняя творилась в груди. При каждом, даже самом поверхностном вдохе, сломанные ребра с сухим, колющим треском смещались, вонзаясь острыми краями в воспаленные ткани. Воздух казался раскаленным жидким стеклом, которое обжигало легкие изнутри. Кейн дополз до первого пролета лестницы и ухватился за грязные металлические перила. Его ладони, покрытые ссадинами, дрожали так сильно, что пальцы соскальзывали. Третий этаж. Всего три пролета. В прошлую пятницу он взлетал по ним за секунды, напевая под нос какой-то песеный мотив, а сейчас эта лестница казалась Эверестом, уходящим в серые, душные тучи. — Еще... один... шаг... — прохрипел он, но голос сорвался на свистящий сип. Он попытался поднять правую ногу на следующую ступеньку, но волна дикой, парализующей боли в области поясницы и ребер ослепила его. Мир вокруг на секунду вспыхнул грязно-белым светом, а затем резко перевернулся. Кейн не удержался. Он сорвался и плашмя, со всего маху рухнул грудью и лицом на холодный, щербатый бетон межэтажной площадки. Звук удара получился глухим и страшным. Из горла Кейна вырвался не человеческий голос, а утробный, задушенный, захлебывающийся хрип. Боль от повторного удара по уже сломанным костям была настолько чудовищной, острой и безжалостной, что его сознание на мгновение заискрилось. В глазах потемнело, к горлу подступил густой, горький ком тошноты, а тело пробил крупный, ледяной пот. Каждая мышца завязалась в тугой, разрывающий узел. Ему казалось, что его заживо режут тупыми ножами. Пальцы судорожно, в неконтролируемом спазме поскребли по бетону, ломя ногти и оставляя на пыльном полу короткие, грязные и кровавые полосы. «Все... я больше не могу... пусть это закончится...» — пронеслась в голове слабая, умирающая мысль. Ему хотелось просто остаться лежать здесь, уткнувшись лицом в пыль, и позволить темноте забрать его навсегда. Но среди этого ада его левая рука все еще мертвой хваткой сжимала плюшевую игрушку. Маленькая, глупая игрушка, испачканная теперь в его собственной крови. Единственная вещь, напоминающая о том самом глупом моменте. И это редкое, теплое и глупое воспоминание о том дне что то пробудил. Этот образ, вспыхнувший в затухающем мозге, подействовал как электрический разряд. Закусив губу до новых струек крови, чтобы хоть как-то перебить внутреннюю боль внешней, Кейн встал на четвереньки. Это движение вызвало новый каскад страданий — в боку что-то отчетливо хрустнуло, и изо рта вырвался хриплый плач. Буквально на зубах, цепляясь за выступы стен, оставляя за собой невидимый шлейф из слез и пота, он преодолел оставшиеся ступени. Каждая секунда тянулась как вечность. Его трясло, как в лихорадке, сознание сужалось до размеров замочной скважины, но он дошел. Дрожащими, окровавленными пальцами Кейн кое-как вставил ключ в замок, повернул его и практически выпал в темноту своей пустой квартиры. Захлопнув дверь спиной, он сделал три нелепых, шатающихся шага в сторону кровати. Тело больше не подчинялось ему. Лимит человеческих сил был исчерпан. Кейн рухнул на матрас прямо в обуви и грязной одежде, как подкошенный под корень ствол дерева. На секунду в груди вспыхнул последний, агонизирующий очаг боли от падения, а затем мозг, не выдержав этого запредельного шока, просто отключился. Наступила глухая, спасительная, абсолютно черная пустота обморока, утянувшая его на самое дно. По ощущениям прошло примерно четыре часа и тогда сознание вернулось, но это возвращение было похоронным. Черная пелена рассеялась, уступая место тяжелой, свинцовой реальности. Очнувшись, Кейн понял, что лучше бы он умер на той лестнице.. Обморок не принес облегчения — он лишь временно притупил восприятие. Теперь же боль вернулась, но уже не острая, а пульсирующая, горячая, застоявшаяся. Она сковала все его существо тугими, негнущимися цепями. Его парализовала полнейшая, удушающая апатия. Было настолько плохо и все равно на собственное существование, что Кейн не находил в себе сил даже просто повернуть голову или перевернуться на бок. Каждое мизерное мимическое движение отзывалось пульсацией в разбитой скуле. Сходить в туалет, сделать хотя бы один глоток воды, чтобы смочить пересохшее, как пустыня, горло — все это казалось невозможными, непосильными задачами библейского масштаба. Он чувствовал себя живым трупом, запертым в собственной костной клетке. В таком полубреду, полудреме прошло долгих пять дней. Пять бесконечных дней в звенящей, душной темноте запертой квартиры. Время потеряло всякий смысл, слившись в один сплошной серый кошмар. Одежда Кейна — малиновый джемпер и белая рубашка, порванные и испачканные в уличной грязи после жестоких побоев Джекса — уже начала источать тяжелый, застоявшийся запах пота, затхлости и подсыхающей крови. Ткань неприятно липла к телу, раздражая раны, но у него не было сил даже на то, чтобы просто потянуть за воротник и облегчить дыхание. Телефон валялся где-то на полу возле кровати. Экран периодически загорался в темноте, разрезая мрак короткими вспышками от чьих-то вызовов и сообщений, но Кейн даже не поворачивал головы в ту сторону. У него не было сил даже на движение пальцами. Он просто лежал, глядя в потолок стеклянными, выцветшими глазами, медленно умирая от истощения и боли. Лишь к вечеру пятого дня, ведомый каким-то неосознанным, почти мистическим божественным усилием, он заставил себя пошевелиться. Внутри словно щелкнул какой-то последний, аварийный тумблер. Шатаясь, цепляясь за стены обессиленными руками и тяжело, прерывисто дыша, Кейн все же вышел из своей квартиры и на удивление он даже смог поднять телефон. Он выглядел как самый настоящий ходячий труп: серое, осунувшееся лицо, ввалившиеся глаза, порванная одежда. На улице уже стремительно темнело, и он подался дальше, вглубь улиц, едва волоча ноги и не понимая, куда именно ведет его угасающее сознание... В это же время в кабинете директора школы воздух, казалось, был пропитан озоном от подступающей бури. Грант сидел за столом, подперев подбородок замком из пальцев. В первый день отсутствия Кейна он лишь равнодушно хмыкнул. «Опять этот неорганизованый учитель где-то растерял свою пунктуальность, что даже бумаги занести не смог.», — подумал он. Директору, по большому счету, всегда было глубоко плевать на весь педагогический коллектив. Люди для него были лишь безликой массой, чьи прикосновения и голоса вызывали лишь раздражение и брезгливость. На второй день Грант поймал себя на том, что слишком часто смотрит на дверь учительской, подсознательно ожидая увидеть там взъерошенную красную шевелюру и поймать на себе вечно смущенный, робкий взгляд. Но Кейна не было. На третий день это мнимое пофигистичное равнодушие окончательно треснуло, сменившись глухим, колючим раздражением, которое Грант безуспешно пытался подавить. Ему... не хватало Кейна. Не в каком-то романтическом смысле — до этого было далеко, и Грант вообще презирал подобные чувства. Но этот человек был единственным во всей школе, чье присутствие не вызывало у директора желания захлопнуть дверь. Он даже был способом отвлечься от скучной и серой обстановки. Смущение Кейна, его дурацкие попытки казаться серьезным перед строгим начальством почему-то заставляли Гранта неосознанно ослаблять хватку. Без француза школа казалась еще более мертвой, серой и леденящей, а Гранта это бесило. Он привык, что всё подчиняется его контролю. А Кейн его контроль нарушил, просто исчезнув. Вдруг Гранта осенило, Кейн ведь вечно шляеться рядом с кажеться.. Рагатой? В ту же секунду он вызвал к себе Рагату. — Здравствуйте, Рагата. Я вас вызвал по делу.. вы случайно не знаете где Кейн? — сухо, почти стально спросил он, глядя на учительницу психологии. — Здравствуйте.. не знаю, мистер Кингерли, — Рагата взволнованно прижала руки к груди, ее искренние глаза блестели от слез. — Он не отвечает на звонки.. Я ходила к его дому, но мне никто не открыл.! Я невероятно за него переживаю... — Ясно.. вы можете быть свободны, — резко отрезал Грант. К пятому дню равнодушие окончательно сгорело, перерастая в глухое, тяжелое беспокойство. Это было странно и пугало. Если такой исполнительный, пусть и неуклюжий человек бесследно исчезает на четыре дня и не подает признаков жизни — случилось что-то плохое. Сначала он нарушил его порядок своим появлением а теперь решил что может исчезать!? Не выдерживая гнетущей тишины собственного дома, вечером в пятницу Грант принял решение поехать в небольшой бар, расположенный на окраине района, где жил Кейн. Владельцем этого места был его старый знакомый по прозвищу Пузырек — бывший работник компании его отца. Колокольчик над дверью звякнул. В баре было тихо и безлюдно. За стойкой, лениво протирая бокал, стоял невысокий мужчина. Увидев вошедшего, он удивленно приподнял брови и расплылся в улыбке. — Какими судьбами, Королёр? Не думал, что увижу тебя в этих краях, — добродушно хмыкнул бармен. Грант тяжело дошел до стойки и сел на высокий стул. Его лицо было бледным, а взгляд — непривычно усталым и резким. — Я, кажется, просил тебя ещё десять лет назад, не называть, меня этим прозвищем, Пузырек, — глухо отозвался Грант. — Сделай мне какой-нибудь безалкогольный коктейль. Со льдом и тоником. Добавь какой то сироп, чтобы вкус был понасыщеннее. — Как скажешь, босс, как скажешь, — Пузырек ловко застучал барным инвентарем, смешивая сиропы, тоник и колотый лед. Поставив перед Грантом запотевший бокал, он внимательно всмотрелся в его каменное лицо. — Знаешь, Королёр, то есть, Грант. Тебя ведь что-то беспокоит, верно? Ты так просто никогда не заглядываешь. Как правило, ты приносишь с собой тучи, только когда у тебя в жизни случается какой-то апокалипсис. Грант сделал большой глоток, едва почувствовав горьковатый вкус тоника. Сжал стакан так, что побелели костяшки. — Мой, колега.. — Грант запнулся. — Учитель французского. Он не появляется на работе уже пять дней. Мобильный отключен. Дома не открывает. Никто в школе ничего не знает. — И ты так из-за этого дергаешься? — Пузырек удивленно хмыкнул. — Не думал, что великий и власный програмист и директор школы умеет так сильно переживать за персонал. Обычно тебе на всех плевать с высокой колокольни. — Дело в дисциплине, Пузырек, — резко, чуть громче, чем нужно, отрезал Грант. Он сбавил тон, помрачнев еще сильнее. — И это.. это просто странно. Он никогда так не поступал. Это безответственно. Я места себе не нахожу, потому что не люблю, когда сотрудники пропадают без предупреждения. А особенно когда усложняют мне жизнь. — Хм.. Ну, ладно, ладно, тише, — бармен примирительно поднял ладони. — А как он выглядит-то хоть? Мало ли, может, видел его кто из моих постоянных. Грант на секунду задумался, и перед его взором на удивление четко встал образ мужчины. — Коричневые брюки, черные кроссовки. Белая рубашка, а поверх нее — малиновый джемпер и бабочка. У него усы небольшие, закрученные вверх, и бородка. Волосы... ярко-красные, он всегда укладывает их и завязывает в тугой пучок сзади. Пузырек замер. Тряпка выпала из его рук прямо на стойку. Он медленно перевел взгляд с Гранта на самый дальний, темный угол бара, куда практически не падал свет от неоновых ламп. — Малиновый джемпер, говоришь?.. — тихо, с каким-то странным выражением лица произнес бармен. — Слушай, Грант. Обернись ка. Только аккуратно. Вон там, в углу.. Похоже, твой пропавший учитель нашелся. Только выглядит он так, будто его через мясорубку пропустили. Грант резко, едва не опрокинув стул, развернулся. В том самом углу, на самом краю дивана, сжавшись в комок и согнувшись в три погибели, сидел Кейн. Его плечи судорожно вздрагивали, лицо было спрятано в ладонях, а из груди вырывались тихие, рваные, душераздирающие всхлипы. Внутри Гранта в эту же секунду сдетонировал коктейль из тяжелого облегчения и жесткой ярости. Жив. Он здесь. Пять дней заставил его дергаться и искать, пока сам сидел в баре и срывал учебный процесс?! — Спасибо, Пузырек, — выплюнул Грант и тяжелым, решительным шагом направился к углу. Каблуки его туфель чеканили шаг, словно удары топора. Он подошел вплотную, нависая над согнувшейся фигурой. — Кейн! — рявкнул Грант, но стоило ему присмотреться, как запал злости начал стремительно испаряться, сменяясь лёгким недоумением. Джемпер Кейна был разорван на груди, воротник белой рубашки покрывали темные пятна засохшей крови и уличной пыли. Одежда пахла сыростью и бедой. — Как вы посмели? — голос Гранта оставался строгим, но в нем проскользнула растерянность. — Почему вы не отвечали на звонки? Почему вы заставили.. заставили мен- — Он осекся. — коллектив.. так из-за вас недоумевать?! Живо встаньте и объяснитесь! Кейн медленно, со страшным, неестественным усилием поднял голову. Грант беззвучно выдохнул, сделав шаг назад. Это было не лицо Кейна. Это было месиво. На правой скуле расплылась огромная фиолетово-черная гематома, губа была разбита, поперек лба тянулась глубокая, воспаленная царапина. Но страшнее всего были его глаза — покрасневшие, опухшие от слез, окруженные глубокими черными тенями от пяти дней бессонной муки. В этих глазах не осталось ничего, кроме бездонного отчаяния. Увидев перед собой Гранта, Кейн словно окончательно лишился последней опоры. Он задрожал так сильно, что застучали зубы. Он попытался встать, цепляясь руками за край стола, но тело не слушалось. И в этот момент он заплакал?. Скорее не от боли.. а от нечто другого.. В этом звуке было столько невыносимой, концентрированной душевной боли, что даже Пузырёк услышал. Кейн плакал, срывая голос в хрип, захлебываясь слезами, которые мгновенно потекли по его избитым щекам. — Грант.. Грант, пожалуйста, Хватит с меня! Прошу убейте меня.. — Кейн.. с тобой всё хорошо.?— Грант попытался перехватить его за плечи, чтобы удержать, но Кейн в истерике отпрянул, крича еще громче, срываясь на безумный, хриплый фальцет: — Не трогай! Прошу, мне больно... Больно, Господи, как же мне больно! Это ужасно! Я не могу больше терпеть! Его больше нет!! Мой.. мой брат... Авель... Он... он сделал это... Он умер! Несколько часов назад!! Самоубийство!! Он оставил меня, одного.. теперь мне больше не ради кого жить.. Последний всхлип буквально разорвал горло Кейна. Он выгнулся, хватаясь руками за грудную клетку, и тут же зашелся в жутком, удушающем кашле. Каждый толчок воздуха изнутри взрывал его сломанные ребра. Кейн зажмурился от дикой физической муки, его лицо посинело, и в следующую секунду из его рта толчком хлынула темная, густая кровь, пачкая подбородок и воротник. Глаза Кейна закатились. Силы мгновенно покинули его тело, и он тяжелой куклой повалился вперед — прямо на грудь остолбеневшего директора. Грант замер, превратившись в каменное изваяние. На его безупречное, дорогое темное пальто стекала теплая кровь Кейна. Грант поморщился, но отталкивать его не стал — ситуация была критической. В его голове набатом стучали слова: «Избит, раны, брат, умер, самоубийство, кровь». Его привычный, упорядоченный мир трещал по швам. Это было уже не просто нарушение дисциплины, это была катастрофа. Он подхватил обмякшее тело и аккуратно уложил его на деревянный стол. Пузырек уже бежал к ним с аптечкой, но Грант остановил его жестким взмахом руки. Он быстрыми движениями разорвал остатки малинового джемпера и рубашки на груди Кейна, чтобы оценить масштаб повреждений, к счастью он в прошлом имел опыт доктора. Из груди Гранта вырвался тяжелый, рваный выдох. Вся грудная клетка и живот Кейна были сплошным, черно-синим месивом. В районе ребер кожа натянулась от внутреннего отека — явное кровотечение и множественные переломы, которые воспалились за пять дней без медицинской помощи. Грант не знал, какой монстр сотворил это с его учителем, но внутри него закипело холодное, яростное возмущение. Как Кейн вообще выжил? Как дополз сюда с такими травмами? Оставлять его здесь было нельзя и он даже не думал об этом — чисто по-человечески Грант не мог бросить изломанного сотрудника умирать в углу бара. Грант осторожно, стараясь не сместить сломанные кости, взял Кейна на руки. Мужчина был пугающе, неестественно легким — словно в нем не осталось веса, одна лишь оболочка. Направившись к выходу, Грант обернулся к бледному, шокированному бармену. Его голос снова стал ледяным и деловым — Я забираю его, Пузырек. Прямо сейчас. Не переживай за нас. Закрывай бар и забудь все, что ты здесь видел. Я переведу тебе деньги за себя и за него. Мне не нужны лишние слухи. — Да, да конечно, Грант.. Позаботься о нем, — тихо ответил Пузырек, глядя, как высокий и на удивление не равнодушный друг несет бессознательного мужчину. Грант вышел на ночную улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Он подошел к своей роскошной машине, мысленно благодаря судьбу за то, что поехал именно на ней. Одной рукой придерживая Кейна, он открыл заднюю дверь и уложил его на мягкое кожаное сидение. Кейн во сне слабо застонал от малейшего изменения положения тела. Грант замер. Он посмотрел на свое пальто, испачканное кровью.Как правило ему было это неприятно, но почему то кровь Кейна не отталкивала а наоборот интересовала как бы странно это не звучало..  да и оставлять избитого Кейна замерзать на кожаных сидениях было не в его правилах. Без лишних мыслей он снял пальто и аккуратно укрыл им Кейна до самого подбородка, изолируя его от холодного ночного воздуха. Перед тем как закрыть дверь, Грант на секунду замешкался. Его рука потянулась к лицу Кейна — он хотел проверить, дышит ли тот нормально и не забито ли горло кровью, поэтому осторожно коснулся его лба, попутно убирая испачканную красную прядь волос. Кожа была горячей. — Проблемный вы человек, Кейн, — тихо, почти беззвучно пробормотал Грант, нахмурившись. Он сел за руль, завел мощный двигатель, и машина плавно сорвалась с места. Внутри Гранта шла жесткая мысленная борьба. Больница? Городская больница в их захолустье — это смертный приговор. Там нет ни оборудования, ни толковых врачей, способных справиться со сложными внутренними переломами. Если француз умрет, Гранту придется искать нового учителя посреди учебного года, а это лишняя бумажная волокита и головная боль. Крепче сжав руль и глядя на дорогу через зеркало заднего вида, где под его пальто лежал Кейн, Грант принял окончательное решение. Он везет его к себе домой. Там он сам окажет ему первую помощь, обработает раны и вколет обезболивающее из своих запасов. А уже на рассвете они поедут в столицу, к настоящим профессионалам. Грант сделает всё, чтобы вернуть его в строй. Ночь укутала город тяжелым, глухим и непроницаемым саваном словно пытаясь скрыть от посторонних глаз всё то безумие, что произошло за последние часы. Машина Гранта мягко, почти бесшумно затормозила у его дома. Мужчина до упора выжал тормоз, провернул ключ в зажигании, и салон погрузился в тишину, нарушаемую лишь прерывистым, сиплым дыханием на заднем сиденье. Выйдя из-за руля, он распахнул заднюю дверь автомобиля бережно, но крепко подхватывая Кейна. На руках мужчины французский учитель казался ещё легче чем был до этого, почти невесомым словно из этого измученного тела вместе с хлынувшей кровью улетучилась сама жизнь. Грант аккуратно, стараясь не тревожить ни единого сантиметра изломанного тела, понес его по направлению к массивному подъезду. Они вошли в пустой, залитый ровным и тусклым светом холл. Грант подошел к лифту и нажал на кнопку вызова. И именно в этот момент, пока они ждали зеркальную кабину, Кейн в его руках вдруг слабо, мучительно застонал. Мужчина судорожно дернулся его лицо исказилось от невыносимой, пронзающей вспышки боли, а из плотно сомкнутых, искусанных губ вырвался хриплый надрывный выдох. Поврежденные, едва держащиеся ребра и свежие раны, полученные от жестоких ударов кого то, явно не выдерживали нынешней позы. Зайдя в зеркальную кабину приехавшего лифта, Грант понял, что нужно срочно что-то менять — он был вынужден прямо на ходу перехватить коллегу. Действуя максимально осторожно, но уверенно, он изменил положение их тел: аккуратно заставил Кейна закинуть безжизненные. безвольные руки себе на шею, а сам поудобнее подхватил его под согнутые колени. Он прижал избитого мужчину к своей груди, стараясь максимально амортизировать движения лифта и уменьшить невыносимую боль от малейшей тряски. В этот момент, среди глухого, монотонного гула поднимающейся кабины, Грант внезапно замер, уставившись в собственное отражение. На каком-то глубинном, подсознательном уровне его сознание прошила резкая, пугающая мысль, от которой по спине пробежал ледяной мороз. Это было слишком близко. Это ощущалось как нечто глубоко интимное, непозволительное, почти запретное. Он, человек, который обычно на дух не переносил любые физические прикосновения, сейчас добровольно прижимал к себе другого мужчину. Он чувствовал кожей его слабое, рваное и горячее дыхание, ловил лицом хаотичные вздохи. Грант на секунду нахмурился, его челюсть судорожно сжалась от внутреннего дискомфорта и странного, пугающего тепла. Ему не следовало так делать. Не следовало позволять подобным мыслям проникать в его голову. Мужчина жестко, усилием воли отбросил эту минутную ментальную слабость напоминая себе, что сейчас это лишь медицинская необходимость и спасение человеческой жизни. Когда лифт наконец звякнул, извещая о прибытии на нужный этаж, Грант ощутил странное глухое и долгожданное облегчение. Шагнув на просторную лестничную клетку и подойдя к двери своей квартиры, он понял, что открыть её ключами не сможет — обе руки были плотно заняты драгоценной и хрупкой ношей. Грант коротко и резко нажал на кнопку звонка головой. Время на часах уже перевалило за третий час ночи, в подъезде стояла мертвая тишина. В глубине квартиры тут же послышались торопливые шлепающие шаги. Тяжелая дверь резко распахнулась, и на пороге показалась Квини — заспанная, в домашней одежде, со смешно растрепанными волосами, но как всегда по-детски живая и эмоциональная. — Грант, ну ты чего, сам открыть не мог? У тебя же ключи всегда с собо.. — недовольно и ворчливо начала она, активно протирая заспанные глаза, но осеклась на полуслове, так и не закончив фразу. Слова застряли у нее в горле, а дыхание перехватило. Глаза девушки округлились от подкатившего удивления и абсолютного непонимания происходящего. Перед ней стоял её брат. И он, вопреки всей своей многолетней нелюбви к тактильности, по собственной воле прижимал к себе избитого окровавленного, едва дышащего и грязного незнакомца. Квини никогда в жизни не видела его в таком состоянии — сосредоточенным, до предела напряженным, с диким огнем в глазах и подпускающим кого-то настолько близко к своему телу. Грант не стал тратить драгоценное время на пустые объяснения и расспросы. Он стремительно прошел мимо застывшей сестрь вглубь квартиры. Его голос прозвучал в тишине прихожей не как просьба, а как жесткий, не терпящий ни секунды возражений приказ: — Принеси мне перекись водорода, сильное обезболивающее, чистые бинты и заживляющую мазь. Быстро. Квини лишь беззвучно, испуганно кивнула и пулей бросилась к аптечке, выполняя указание. Грант быстрыми шагами донес Кейна до одной из гостевых комнат, максимально бережно опустил его на белоснежную постель, прямо на ходу скинул свое пальто которое уже было безвозвратно испачкано чужой кровью. Сестра бесшумно, словно тень, возникла рядом, дрожащими руками протягивая пластиковый ящичек с медикаментами. Мужчина резко перехватил лекарства и тут же принялся за дело. Одежда Кейна — точнее, те жалкие, пропитанные уличной грязью потом, пылью подъезда и засохшей кровью лохмотья, что от нее остались после драки и тяжелых пяти дней — подлежала только немедленной утилизации. Действуя быстро, точно и собранно Грант аккуратно срезал ножницами и снял с него абсолютно всё оставив француза только в нижнем белье. Слава богу что у него был опыт, наконец-то навык врача хоть гле то пригодился, хотя он бы никогда не хотел чтоб он пригодился именно в такой ситуации. Зрелище, открывшееся под тканью, заставило бы содрогнуться любого: бледная кожа Кейна была сплошь покрыта огромными багрово-синими гематомами, страшными воспаленными ссадинами кровоточащими порезами и жуткими следами от тяжелых ударов Среди этих окровавленных лохмотьев на полу Грант вдруг заметил то, что Кейн, по-видимому, судорожно сжимал в руках до самого обморока. Это была маленькая плюшевая пчелка — та самая которую Грант лично выиграл для него на дне рождения Рагаты Сейчас игрушка выглядела жалко: весь желто-черный мех был испачкан уличной грязью, дорожной пылью и пятнами крови. Грант на секунду усмехнулся, бережно поднял пчелку с пола и отложил в сторону. у него не было сменных вещей учителя, поэтому он пошел к своему шкафу и достал собственную запасную, чистую шелковую пижаму. Шаг за шагом, стараясь не доставлять лишних страданий, он обрабатывал раны шипящей перекисью, от чего Кейн даже в бессознательном состоянии слабо, мучительно вздрагивал всем телом. Он аккуратно наносил плотные Слои заживляющей мази и бережно накладывал тугие бинты на все доступные повреждения, фиксируя пострадавшие ребра Теперь оставалось самое сложное и ответственное — дать ему сильное обезболивающее, чтобы облегчить судороги. В этот самый момент Кейн вдруг тяжело, прерывисто вздохнул, его ресницы дрогнули, и он приоткрыл глаза. Однако его взгляд был абсолютно мутным, блуждающим, пьяным и совершенно не сфокусированным на реальности. Было очевидно, что перед тем как окончательно покинуть свою квартиру и дойти до бара несчастный учитель в порыве дикой, разрывающей сердце скорби от потери брата и невыносимой физической боли заглушил остатки разума каким-то дешевым, паршивым и крепким алкоголем. Он был явно не в себе, бредил, но, по крайней мере сейчас он находился в сознании и слабо реагировал на внешние раздражители. — Кейн, открой рот. Тебе нужно это выпить, прямо сейчас,— негромко произнес Грант, наклоняясь над ним. К его собственному глубокому удивлению, голос прозвучал с непривычной, почти бархатной, мягкостью. Кейн не имея ни физических, ни ментальных сил разобрать, кто именно находится перед ним, где он вообще находится и что вокруг происходит, лишь слабо, послушно приоткрыл искусанные губы. Грант взял таблетку и, совершенно не раздумывая о последствиях, уверенно продвинул свои длинные пальцы прямо ему в рот. Он действовал на каком-то абсолютном, глухом автомате, словно делал это всю свою жизнь: его пальцы беспрепятственно скользнули по влажной, горячей внутренней поверхности, мягко сминая податливый. беззащитный язык, и протолкнул горькое лекарство глубоко в гортань, заставляя сделать глоток воды и сработать глотательный рефлекс. Грант в эту секунду даже не задумался, зачем он вообще полез туда голыми руками, в его сознании не возникло ни капли той привычной брезгливости к чужим прикосновениям. Проглотив спасительную таблетку, Кейн из последних сил закрыл отяжелевшие веки и мгновенно провалился — но на этот раз не в обморок, а в тяжелый, глубокий и спасительный сон. Измученный, истощенный до предела пятидневным голодом и побоями организм, отчаянно требовал отключения для базового восстановления сил. Грант аккуратно расправил на нем полы пижамы и поправил воротник. Перед тем как окончательно укрыть коллегу, Грант на пару минут отошел в ванную. Взяв испачканную пчелку, он быстро, но очень тщательно застирал её под краном, бережно вымывая всю въевшуюся грязь и кровь, а затем насухо высушил феном. Когда плюшевый мех снова стал чистым и мягким, Грант вернулся в спальню. Он подошел к кровати и аккуратно, стараясь не потревожить спящего, положил пчелку на подушку, прямо рядом с головой Кейна, чтобы тот почувствовал её, как только откроет глаза. На бледном лице француза от этого присутствия словно разгладилась одна из мучительных морщинок. Грант снова бережно, словно хрустальную, треснувшую вазу поднял Кейна на руки. Он перенес его в дальнюю, самую тихую и изолированную спальню своей просторной многокомнатной квартиры. Уложить его в свою собственную постель было бы слишком сильным, необъяснимым выходом за все мыслимые рамки, но, к счастью, роскошная планировка позволяла выбрать лучшее место. Бережно опустив француза на мягкие, пахнущие свежестью простыни, Грант накрыл его теплым одеялом до самого подбородка, а чистую пчелку снова устроил на подушке у его плеча. Мужчина бросил на его бледное лицо последний долгий нечитаемый взгляд, а затем бесшумно вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой массивную дверь. В темном коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, всё еще стояла Квини. Девушка пребывала в глухом, оглушительном и звеняшем недоумении, не в силах пошевелиться. Ее мысли хаотично, безумно метались в голове, сменяя друг друга: Кто этот несчастный человек? За какие грехи его так страшно отделали? И самое главное, какого черта её брат, который всегда держит дистанцию в несколько метров, так заботливо обхаживает его, позволяя себе подобную невиданную близость? Ее затянувшийся немой ступор резко оборвал голос Гранта который подошел почти вплотную: — Если услышишь хоть что-нибудь из этой комнаты.. будь то тихий всхлип, болезненный стон или крик — сразу же иди и буди меня. Немедленно. Квини испуганно вздрогнула от неожиданности, но быстро, покорно закивала головой. Она прекрасно понимала, что сейчас расспросы лучше отложить до утра, когда Грант будет готов говорить. Они молча разминулись в полумраке коридора. Девушка послушно ушла к себе, а Грант медленным, тяжелым шагом направился в свою личную спальню. Зайдя внутрь, он запер дверь на замок и замер прямо посреди звенящей тишины комнаты. Грант медленно поднял правую руку и остановил взгляд на собственных пальцах. На тех самых пальцах, которыми он всего несколько минут назад без тени сомнения залезал в рот Кейна, проталкивая таблетку обезболивающего. Он до сих пор их не вымыл. На бледной коже пальцев всё еще отчетливо блестела и оставалась чужая, теплая и вязкая слюна мужчины. И вдруг Грант сделал то, чего никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не сделал бы ни с кем в этом мире. Ведомый каким-то потаенным, диким и абсолютно необъяснимым импульсом, он медленно поднес пальцы к собственным губам и.. облизал их. Он делал это подчеркнуто медленно, задерживая дыхание, жадно ловя каждым рецептором это новое, запретное ощущение. Сам опешив от глубины собственного поступка. Грант замер. На вкус чужая слюна показалась ему удивительно, непостижимо сладкой — нет, не приторной, а невероятно нежной, тонкой дурманящей сознание. Он медленно, задумчиво облизал собственные губы, и в его памяти мгновенно, яркой вспышкой воскрес этот едва уловимый, шлейфовый аромат, исходивший от кожи и волос Кейна:тонкий. изысканный запах весенних тюльпанов и парного молока, который не смог заглушить даже резкий запах алкоголя. Эта безумная, пугающая своей слабостью минута, казалось, теперь навсегда осядет в его сознании, намертво запечатавшись в стенах этой темной, погруженной во мрак спальни.